Ссыкло

Тело ломит от неудобного положения, собственная рука ощущается чужой и мерзко покалывает – он снова неосознанно навалился на нее всем весом во сне. В коридоре слышится шуршание и звук чего-то застегивающегося. Джисон пытается нащупать телефон под подушкой. Сонно щурясь он нажимает на кнопку блокировки и прикладывает все усилия, чтобы рассмотреть цифры на экране. Семь. Два. Шесть. Получается… Ага. Почти полвосьмого. Минхо собирается на работу. И уйдет он примерно через… четыре минуты. В такие моменты Джисон нарадоваться не мог, что ему самому не нужно никуда выбираться в такую рань из теплой уютной кроватки, которая с утра манит сильнее чем когда-либо. Нет – он не злорадствовал. Ну, разве что, совсем немного. Но куда сильнее Хан восхищался – насколько же у Минхо стальные яйца и мощная сила воли, потому что сам он бы выбрал дополнительные пару часов сна вместо успешного будущего. Именно по этой причине он и подался во фриланс: даже если придется проснуться рано – выбираться из кровати совсем не обязательно. Что может быть лучше? Тусклая полоска света проникает в щель под закрытой дверью и расползается по полу. Ли никогда не включает основное освещение, боясь потревожить сон Джисона. Да – он прекрасно знает, что тот вряд ли проснется, даже если на Землю упадет метеорит. Но Минхо продолжает осторожничать: посуду ставит абсолютно беззвучно, что почти невозможно, Хан знает – он искренне пытался повторить, но безуспешно. Микроволновку выключает за секунду до окончания ее работы. Закрывает дверь в ванную, пока сушит волосы и умывается. Тапочкам предпочитает носки – в них шаги тише. И отчего-то каждый раз, когда Джисон думает об этом, становится так тепло – как будто кто-то разлил в груди парное молоко, добавив в него меда. Приятно. До тупой улыбки, которую ничем не стереть, приятно. Еще приятнее от того, что Хан понимает – это только его привилегия. И он нагло ей пользуется. Просто потому что может. Да любой бы на его месте так поступил! Как же он, на самом деле, рад, что на его месте всегда был только он сам. Возможно, это эгоистично, но, опять же, кто бы думал иначе? Это же Ли Минхо! У девчонок трусы складываются в оригами, когда он смотрит в их сторону. И, честно говоря, Джисон их очень понимает. К своему великому сожалению. Бесконечный круговорот размышлений наконец прерывается – мочевой пузырь настойчиво напоминает, зачем тот вообще проснулся в несвойственное для его организма время. Потянувшись и перекатившись на другой бок, Джисон, не разлепив глаза до конца, шаркает ногами к двери. Мысли Минхо спотыкаются, отвлекаясь на сонного Хана, выползающего из собственной комнаты. — Ты чего встал? Разбудил тебя? – старший почему-то шепчет. Пытается еще сильнее не разбудить уже и так проснувшегося Джисона? Милый. То есть, мило, да. Ситуация милая – не Минхо. Босые ноги переплетаются, подходя все ближе. — Зов природы, расслабься, – глаза всё ещё прикрыты, Джисон улыбается одним уголком губ и наклоняется вперед, чмокая Минхо в губы. Буквально на секунду. — Удачной смены. И уходит. Пока Джисон закрывает дверь в туалет, Ли за его спиной пребывает в глубоком ахуе: рот глупо приоткрылся, уши раскраснелись, глаза беспорядочно хлопают, сердце ухает в желудке. Но Хан этого не видит. Включает свет, закрывает дверь, поднимает стульчак. И тут-то наконец осознание доходит до его сонного мозга. Сонного, влюбленного в своего лучшего друга, мозга. Блять, какого хуя это было? Сердце панически стучит в ушах, руки тянутся к губам, но вовремя останавливаются – удивительно, Джисон еще не до конца потерял способность мыслить: вспомнил, за что держался секунду назад. На периферии помутневшего сознания Хан улавливает звук закрывающейся входной двери. Грузно выдыхает. Он еще не успел подумать о том, как объяснить, че это он такое исполняет, но уже заранее обосрался. С одной стороны Джисон благодарен Минхо, что тот решил не обсуждать это прямо сейчас, но с другой… Он же теперь весь день будет мучиться в догадках, как изменятся их отношения после этого. Получится ли всё свести в шутку? Или он наконец вспомнит о том, что у него есть яйца, и признается? Ну, конечно. За пять лет ни разу даже не думал вспоминать об этом, а тут из-за какого-то невесомого касания губ прямо возьмет и расскажет? Да это смешно. Господи, какой же он жалкий лох. Ладно, не пять лет. Четыре с половиной года. Звучит уже менее жалко? «Нет, Джисон. Ты всё ещё влюблен в своего лучшего друга четыре года. Четыре ебаных года! Какое же ты ссыкло, если даже никогда не планировал рассказать ему об этом. И сейчас тоже собираешься поджать хвост, сказав, что это такой утренний пранк перед сменой. Ага, чтобы работалось слаще.» На самом деле, у Джисона нет врагов, потому что собственный мозг по унижениям превзойти просто никто не способен. Хоть бы раз эта груда наитупейших мыслей была на его стороне, но нет же! А что сам Минхо думает об этом? Может, ему стало настолько мерзко, что он не смог вынести пребывания в одной квартире с Джисоном, поэтому и ушел? Хан моет руки и всё же касается своих губ, сам не замечая, как добирается до комнаты и плюхается в кровать, уже успевшую остыть за время его тревожных страданий в туалете. М-да. Сон как рукой сняло. Это его плата за глумления над старшим? Господи, да о чём он вообще думает? Это же Минхо. Всё тот же Минхо, что всегда приносит ему еду, если тот заработается. Тот же, что ворчит, называя его балбесом из-за того, что Хан снова простыл по собственной халатности. И тот же, что молча заботится о нем каждый раз, а на слова благодарности краснеет, кивает и уходит. Тот, в которого Джисон так тупо и бесповоротно влюблен. И именно поэтому Хан знает – его не осудят. Ни за что и никогда. Минхо внимательно выслушает и примет правду любой, какой бы она ни была. Еще и спросит, как будет лучше самому Джисону. И так же примет любое его решение. Блять, да что ж он такой идеальный! Даже накручивать себя почти не получается – тревожные мысли тут же разбиваются о неоспоримые факты. Почти. Но Джисон собаку на этом съел. Поэтому следующие восемь часов он проводит елозя по простыне, постоянно то порываясь написать Минхо, то даже не касаясь телефона, боясь увидеть уведомление от него. В последний час паника охватывает его настолько, что тот даже начинает собирать вещи. Мозг взрывается от противоречий: Джисон хочет, чтобы Минхо поскорее вернулся настолько же сильно, насколько не хочет, чтобы тот приходил в принципе. Страшно. До одурения страшно. И все очевидные факты, к сожалению, уже никак не способны помочь ему. Звук поворота ключа разносится как гром среди ясного неба, и Хан вздрагивает, подскакивая обратно на свою кровать. В коридоре раздаются осторожные шаги, и чем ближе они становятся, тем быстрее начинает биться сердце Джисона. Хочется по-долбоебски спрятаться под одеяло, как будто это действительно сможет спасти его от последствий. Но если и позориться, то только до конца, поэтому он на негнущихся ногах поднимается и подходит к двери. Последние лучи уходящего солнца рисуют на стене незамысловатые узоры, и Джисон бы восхитился красотой момента, если бы был способен думать о чем-то кроме парня за этой самой стеной. Ладонь неуверенно ложится на ручку и нажимает, открывая дверь. Которая сразу же во что-то упирается. Точнее, в кого-то. И без того круглые глаза округляются еще сильнее, смотря в точно такие же перепуганные. Снежинки запутались в волосах и ресницах Минхо, не успевая растаять. Зато они отлично справились с плавлением Джисона. Щеки и нос раскраснелись, губы приоткрыты в немом звуке, а глаза продолжают глупо и безостановочно хлопать, помогая снегу перейти в то же состояние, что и Хан. И эти ебучие лучи солнца всё же заставляют его оценить их по достоинству, отражаясь в каком-то до боли нежном взгляде Ли. Сука, он сейчас просто расплачется. Как вообще возможно обсуждать с ним что-то, когда тот выглядит как ебучее Божество? Это несправедливо! Джисон не способен уловить ничего кроме движения этих потресканных губ. Стоп, движение? Отлично. Минхо что-то сказал, а Хан прослушал, потому что был занят – пялился на самые красивые губы в своей жизни. Оправдан? Просто замечательно. Тот выжидающе смотрит на Джисона, очевидно, надеясь получить ответ на свой вопрос. — Да, – он выстреливает наугад. Судя по поднятым в ту же секунду бровям Минхо – стрелок из него так себе. — Ага. Вот как, — развязывает шарф, слишком подозрительно ухмыляясь. — Да, — Джисон продолжает настаивать на своем, даже если уже понял, что явно выдал что-то не то. Всё ещё предпочитает позориться до конца. — Интересный ответ на вопрос: «почему ты выглядишь таким напуганным», — Минхо проходит вглубь квартиры, устало плюхаясь на диван. — Очень четко, а главное — доходчиво. Хан семенит следом. Ну почему он сейчас должен чувствовать всё это? Почему не может просто сесть к нему на бедра и обнять? Уткнуться в плечо и молча сидеть так, пока у старшего не начнут отказывать ноги. Ну, или Джисон снова не захочет в туалет. Как истинное ссыкло. В любом из смыслов. — Хён, ну, не издевайся. Пожалуйста. Я и так весь день провел в мучениях, а тут еще ты весь… такой, — даже для собственных ушей он звучит слишком жалко. — Какой? — продолжает издеваться. — Отстань, — нет, всё. С него на сегодня достаточно. Какие-то крохи самоуважения всё же остались в Джисоне. На удивление. Хан Джисон наносит финальный удар, надеясь полностью обезвредить противника и спокойно сбежать обратно в свою комнату. Но тот берёт его в захват, прерывая все дальнейшие действия. «Да ебаный в рот, че за невезуха сегодня», — думает он ровно до того момента, пока не осознает, в какой именно захват его взяли. Этот вредный черт заломил Джисону руку, усадив прямо на колени. Лицом к себе. «Бойтесь своих желаний, блять!» В пизду. Если он прямо сейчас не выскажет Минхо все, что думает о нём — Хан взорвётся. Но его опережают. — Джисон, — голос звучит как всегда слишком нежно. — Посмотри на меня. Минхо аккуратно подхватывает подбородок парня, сидящего на его коленях. Кончики пальцев покалывает. Взгляды пересекаются, и все гневные тирады в сторону этого кошкоглазого моментально формируются только в одну четкую мысль. — Ты мне нравишься. Ли приоткрывает рот и грузно выдыхает, опуская голову вниз. — Да ты, должно быть, издеваешься. — Минхо, я… — Джисон, это нечестно. Ты поцеловал меня первым, теперь еще и признался быстрее меня? Как, по-твоему, я должен себя чувствовать? — Минхо возмущенно жестикулирует, обиженно дуя губы. — Я правда не понимаю, что ты… — Ты не понимаешь? О, давай я тебе объясню, — чужая рука настойчиво надавливает на затылок, притягивая ближе. — Может, появились догадки? Старший не дает и секунды обдумать услышанное, упрямо прижимаясь губами к чужим. О. Возможно, Джисон начинает понимать, о чем тот говорил. Рука, освобожденная из захвата пробирается выше, находя свое место в спутанных прядях. Сердце бешено бьется, пытаясь наконец высказать то, что было скрыто так долго. Губы дрожат, в очередной раз переминая сухие напротив. Ладно, сухими они перестали быть еще минуты три назад — Джисон отлично справился с работой гигиенички, которой Минхо почему-то не пользуется. «Как и мной», — добавляет назойливый мозг. Он же был таким очевидным! Ну почему старший не заметил его чувств раньше? Злость и обида закипают внутри, вынуждая Хана агрессивнее вгрызаться в и без того обкусанные губы, придвигаясь ближе и сжимая нежную талию худощавыми бедрами. Торс прижимается к мягкому животу, и Джисону хочется заплакать от осознания, что это действительно наконец-то происходит. Руки, движимые годовыми фантазиями и не способностью больше терпеть, спускаются ниже и мнут податливые бока, выправляя рубашку из джинсов. Прикасаясь кожа к коже, впиваясь до покраснений. Пубертат давно закончился, но даже тогда так не взъебывало, как накрыло сейчас. Уж очень четко он ощутил как стремительно стало тяжелеть в паху, и Джи уверен — Минхо тоже, судя по тому, как уголки его губ нахально приподнялись в поцелуе. Самодовольный гаденыш. И вот спустя четыре года интенсивной дрочки на собственного лучшего друга, член Джисона наконец упирается в его мягкий живот, все время потираясь. Достижение разблокировано. Ли отодвигается назад, играясь и прищуривая глаза. Издевается. Вполне ожидаемо. Ли Минхо не был бы собой, если бы не сделал что-то подобное. — Я достаточно доходчиво объяснил свою мысль? — А? — Хуй на, Джисон. — Вот знаешь, я бы вообще не отказался, если бы ты не отстранился, — руки складываются на груди, глаза робко отводятся, скромно, но всё же демонстрируя недовольство. В конце концов его член все еще лежит на животе старшего. — Ага, я заметил — никто раньше не пытался трахнуть меня в пупок. — Я не… То есть ты думаешь — у меня настолько маленький член, что способен влезть только в пупок? Да я, да ты! Смотри сюда, — щеки Джисона раздулись и раскраснелись, голос звучит максимально возмущенно, но он всё равно тянется к резинке спортивок, собираясь отстоять свою честь. Минхо успевает поймать его за руку. И, конечно же, тот сразу тянется второй к паху, намереваясь приспустить штаны вместе с боксерами. Господи, какой же придурок. — Ты нравишься мне. Пять ебаных лет ты мне нравишься, Джисон. Ты действительно думаешь, что за эти пять лет я ни разу не видел твою ебучую елду? — он надеется, что это способно отвлечь младшего от желания продемонстрировать собственный член. И это на самом деле работает. Хан глупо хлопает глазами и открывает рот, не издавая ни звука. Прямо как Минхо сегодня утром. — Лол. — Лол? — Полный лол, Минхо. Какого хуя ты так долго молчал, если я был таким очевидным? Ты бы еще, когда я уже у алтаря с другим стоял, признался! — да, он знает, что звучит немного агрессивно, но ничего не может поделать с этим. Да как он мог?! Столько лет и никаких признаков симпатии? Джисон вне себя от ярости. Минхо до смешного широко распахивает глаза в удивлении. И щипает этого наглого грызуна за бок. Джисон извивается и визжит, но с чужих колен вставать даже не планирует. — Ты был очевидным? Это я был очевидным, когда всё время флиртовал с тобой и щупал твой дурацкий идеальный зад! И не делай вид, что ты не замечал моего особого отношения к тебе во всём. Это замечали все! А вот ты вообще никаких признаков симпатии не подавал! Ни разу! — меж бровей появляется морщинка, выказывающая крайнее недовольство услышанному. — Во-первых, иди в жопу — у меня не дурацкий зад, понял? Во-вторых, я буквально предлагал тебе сесть мне на лицо. В-третьих… — Когда это такое было? — бровь Минхо недоверчиво приподнялась. — Ты тогда еще с корпоратива вернулся в своих блядских брюках. Да ты голым выглядишь более невинно, чем в них! Оно само вырвалось, — беспорядочно пытается оправдаться Хан. Джисон буквально может слышать, как интенсивно начали двигаться извилины Хо, пытаясь вспомнить события той ночи. — Это еще когда я заблевал нам всю траекторию по пути к унитазу и его сам тоже? И ты реально думал, что у меня был хоть какой-то шанс запомнить твой кринжовый подкат? — Ну… — Я согласен, кстати. — Че? — Какой же ты тупица, за что мне это, Боже, — Минхо театрально поднял сложенные вместе руки и голову к потолку, имитируя молитву. — Лучше скажи, че это было сегодня утром? Эмоции Джисона резко переключились с возмущения на смущение, из-за чего тот поперхнулся воздухом и покраснел еще сильнее. — Удачно вышел поссать… — Тогда спасибо за то, что ты такой ссыкун и, что из-за этого ты сейчас сидишь на моих бедрах, — и снова эта невероятно довольная кошачья моська. — Дурак. Я вообще-то чуть с ума не сошел, когда осознал, че сделал. Даже сумку собирать начал! Думал, ты всё понял и… — Да, я всё понял и проехал мимо своей остановки, впервые опоздав на работу. Просидел там всё время в телефоне, пытаясь написать тебе, и ушёл раньше, сославшись на то, что нас топят, потому что больше не мог ждать. — Ну, чисто теоретически, если бы я тогда обоссался, отчасти ты бы был прав… — Джисон. — Понял. Молчу. Хан снова придвигается ближе, шкодливо елозя на чужом пахе. Торс к торсу. Руки опускаются на грудь и массируют мышцы. И он чувствует, насколько Минхо всё это нравится — вряд ли это домкрат сейчас пытается чуть приподнять его. Улыбка непроизвольно рисуется на лице, и он небрежно стирает ее, сцеловывая тихий скулеж старшего. Джисон еще никогда не был так благодарен своему слабому мочевому пузырю и плохо работающему мозгу.