Экзист

— Эрен…Скажи что-нибудь. Прошу тебя. У нее состояние, близкое к панике, и для нее, для Микасы, такое состояние близко к полной наготе, к обнаженному виду вывернутого наизнанку тела, и эта изнаночная сторона, она смотрит на него испепеляющим взглядом, сквозь дыры и трещины, проступающие на белой груди, как следы от резкого торможения на поверхности асфальта, и ему хочется осудить ее, заставить ее закрыть эту дыру, на которую слетаются белые плотоядные мушки, рождающиеся в его воображении, но он не может ничего сделать, пока его глаза закрыты. Он не может даже представить, что эта дыра вообще существует, что он в любой момент может протянуть руку вперед и сжать ее вялое открытое сердце, резко раздувшееся в размерах, как капля крови под микроскопом. — Эрен… С закрытыми глазами все кажется ненастоящим, придуманным из головы, плач Микасы, ее мольбы, ее просьбы взять себя в руки - все это можно ощущать не напрямую и только включив воображение, но его воображение - оно как протекающая бутылка с бумажным посланием, которая ходит вверх-вниз в стоячей воде, не имеющей выхода к морю, он не может даже мечтать о том, что однажды ее прибьет к берегу. Его голова закружилась от лишних мыслей. Верно, все его мысли – они лишние, они изначально создавались для другого мира, в котором они играют совершенно незначительную роль, для жизни, для естественного порядка вещей, они - как растительный перегной под толщей искусственного снега, даже с наступлением тепла они не раскроются, продолжая лежать головой в землю, как труп, прибитый между магнитными полюсами. Если мысли приходят в голову только с закрытыми глазами, они вполне могут оказаться частью чужого сна, не его сна, в этот сон он мог влезть случайно, просто потому что не рассчитал свои силы, когда доставал мельчайшие осколки пуль, застрявшие в его подсознании. Они даже не чувствуются в теле, но зудят, как хроническая боль, как воспаленное горло, как мельчайшие дыры в жевательных мышцах. Все его тело болит, болит незаметно. И все же. Глаза ему нужны. Даже если их будет больно открывать, очень больно. Он всего лишь смотрит на нее, а она не сводит с него глаз. Силы, как всегда, не равны. Но Эрен в очередной раз отмечает - они одинаковые, просто он делает все, что может, а она - все, чего он хотел бы избегать. Надо воспринимать Микасу, как свое зеркало: если он поднимет правую руку, то она почти наверняка сделает то же самое с противоположной стороны, но он не хочет об этом думать, не хочет проверять, насколько она реальна, потому что он не знает, что будет делать, если Микасы на самом день не существует. Правда не знает. Он держит глаза открытыми, возвращаться в предыдущее состояние ему неприятно и страшно. — Эрен…Прости…Я не…cмогла тебя разбудить. Он хочет, чтобы она смотрела на него укоризненно и даже, если это возможно, с небольшим отвращением, как на насекомое, выпускающее защитную слизь под прицелом лабораторного прибора, ведь он это заслужил, действительно заслужил. Больше, чем кто-либо другой. Но она даже не смотрит, она наблюдает, как будто издалека, с видом человека, который хочет дать ему горькую таблетку, замаскированную в пахнущую шоколадом фольгу, в такие моменты ему становится стыдно за то, что он делает все, что угодно, лишь бы не открывать свой рот, навстречу этой таблетке. Хотя кое-что он сказать все-таки может. «Прости». Он знает, что недооценивает ее. Она - не зеркало, не подчиненный, не плод его воображения, не его вторая личность. Было бы странно называть второй личностью эту кучу разумных, имеющих душу осколков, на которые расщеплено ее сознание, для Эрена, в его нынешнем состоянии, в этих осколках нет своего места, он уверен, что стал слишком больным, слишком острым, и Микасе уже не хочется об него отражаться, по крайней мере не так сильно, как несколько часов назад, когда он был в ней, прекрасным теплым осколком, который заполнял ее тело, как недостающая деталь в картине, состоящей из кусочков разбитого стекла. А теперь, он в этом абсолютно уверен - его хотят отложить, убрать его грязный мутный осколок в сторону, завернуть его в половую тряпку, как разбитую тарелку, чтобы он не мешался, не резал ей руки, а он продолжает резать и жечь ее, даже сквозь далекое мысленное расстояние. На самом деле это он, Эрен, является той личностью, которой она наверняка хотела бы лишиться, но связь, возникшую в зеркале, разорвать тяжело, сложнее, чем кажется. Он видит по ее глазам, что режет ее до сих пор, но в ее выражении что-то не то, что-то неестественное, в ее глазах как будто сидит мысль, довольно крамольная, что если она достигнет пределов боли, то боль обязательно пойдет на спад. Правда? — В самом деле? — Эрен приподнимает ладонь и останавливает ее в районе лба, холодный пот оседает на его коже, как капельки жидкого тумана. — По крайней мере…мне стало немного легче, пока я был в отключке. Эрен смотрит на нее сквозь пальцы, с любопытством ребенка, которому сказали не открывать глаза, пока в комнату не будет внесен главный сюрприз, но при этом он осознает себя в настоящем времени, осознает свое положение, выбегая из этой навязчивой ассоциации, громко хлопнув дверью, – его внутренний ребенок давно мертв, и для своего нынешнего возраста он больше не может обманываться, никаких сюрпризов не существует, кроме тех, которые он присваивает себе, забирая что-то ценное у других. И он делает это сейчас, в отношении Микасы, вырывая из ее рук сюрприз, которым для нее стала сегодняшняя ночь, сюрприз в виде их придуманного совместного будущего, который она уже успела вообразить у себя в голове. Никаких сюрпризов не существует. Ее волосы, растрепанные от резкого пробуждения посреди ночи, как будто слегка побледнели на черной матовой поверхности ее головы, или от страха или от неуверенности в том, насколько легко будет решить эти вечные проблемы, которые Эрен коллекционирует вокруг себя, как человек, тащащий любой мусор в свой дом. Верно, он всего лишь проблема, паразит, который жиреет на ее коже, выкачивая из нее сладкую кровь, похожую на густой сироп, от сладости которого хочется непрерывно откашливаться. Их с Микасой роли, как обычно, распределены по степени их таланта, и вот, его роль - это причинять вред, резать, умирать на ее руках, как глупый смешной герой, без истории, без идеалов, о котором никто не вспоминает, которому приходится улыбаться через силу, чтобы его приняли за мученика и посочувствовали ему перед тем, как он навечно уйдет в закулисье. Эрен немного приподнимается, пытаясь оторваться от пола, и Микаса сначала удерживает его в лежачем положении, но потом смиряется и помогает ему привстать, подставляя найденный в углу комнаты стул ему за спину для создания хоть какой-то опоры под его облупленный от старой краски скелет. Он смотрит на свои руки - все то же самое. Ему это не приснилось. Это… – Эрен… Смотря на все это, на свои туго перебинтованные руки, ему неимоверно хочется войти в прежнее лежачее положение и перевернуться на бок в надежде, что это его усыпит. Отвернуться к стене, как в те моменты, когда он был совсем маленьким, сделать вид, что он обиделся на какую-то мелочь, ценность которой остается понятной только ему самому. Он разочарован и расстроен, снова почувствовав под бинтами эту уродливую кровавую кашу…его запястья, его руки, пока Микаса не начала их перевязывать бинтами, они были похожи на какую-то мерзкую на вид закуску, нафаршированную чем-то красным и бурлящим, как икра, которую подают на стол в маленьком искусственном фонтанчике, и даже после этого… — Эрен, ты уже можешь сидеть? Ему кажется, что его лицо почти не двигается, хотя мышцы полностью расслаблены и, по его собственным ощущениям, висят на его теле, как лишний груз, но в таком случае это странно, крайне странно, почему ему так сложно шевелиться. У Эрена появляется навязчивое желание проверить, насколько сильно парализованы его мышцы, и он пытается представить на своем лице улыбку, вспоминая что-то приятное, но никакие мысли не приходят к нему в голову, уголки его губ, наоборот, как будто выворачиваются вовнутрь от любого лишнего движения головой. Как обычно, все сложнее, чем кажется. Эрен чувствует усталость от своих бессмысленных лишних движений, понимая, что виной всему этому служит излишняя потеря крови. Он еще раз смотрит на свои бинты, как будто хочет выжечь на них осмысленную надпись одной только силой внушения, не прибегая к помощи физических предметов. К ее помощи. Микаса непрерывно растирает свои покрасневшие глаза. Теперь ее глаза похожи на призраков, которых вызывают во время шуточных ночных игр с помощью проклятья, написанного красным мелком на стекле заброшенного дома. Он буквально видит, как ее голова нагревается от напряжения, как она взрывается, словно алюминиевая пудра, которую подбросили в открытый огонь. Было бы странно ожидать от Микасы какой-то нейтральной реакции на происходящее, пока Эрен режет ее, режет без конца. Он снова смотрит на свои запястья, уже без явного понимания того, что это ЕГО руки, что это ЕГО части тела. Вдруг это он - отражение Микасы? А не наоборот, как он думал изначально? Ведь ей сейчас явно больнее, чем ему, а он… – Да…не беспокойся, – Эрен устраивается на полу, медленно подтягивая под себя свои непослушные ноги. – В таком положении кровь явно начнет приливать быстрее. А он…он почти ничего не чувствует, он - живой мертвец, которому суждено умереть, если не сегодня и завтра, то через несколько лет, и от этого эмоции сбегают из его тела, как от надвигающегося потопа, разрушающего горные цепи, вырывающего деревья, забирающего с собой людей, которые пытаются залезть повыше, спрятаться от него на высоких шпилях банковских зданий, принадлежащих этому жалкому марлийскому городу, куда их занесло по воле судьбы. Эрену жаль, безумно жаль, что именно с ним Микаса разделила эту ночь, что именно он первым нанес удар по ее излишне трепетному телу, этот живой мертвец, который покушается на жизнь теплокровного человека, имеющего ПРАВО на жизнь. В глубине души он знает, что до сих пор завидует ей, всем тем, кто наделен жизнью, гораздо более длительной, чем его собственная. Микаса, имея перед собой долгую жизнь, имеет право ошибаться гораздо чаще, чем он, поэтому Эрен хочет, чтобы она понимала: он - это ошибка, которая не должна повторяться с ней слишком часто, которую нужно перешагнуть, поблагодарив его за этот опыт. Он просто оставит ей опыт, как шрам на лице, как напоминание о том, что впереди будет еще много ошибок, которые ей придется пройти, но главная ошибка уже позади, поэтому можно смело идти вперед, так больно уже не будет. ОН ПОЗАДИ. Она наверняка дала бы ему пощечину, если бы он сказал это вслух. Пусть так. Микаса всхлипывает тихо и незаметно, как будто играет на маленьком духовом инструменте, помещающемся в карман, и Эрен останавливается, чтобы послушать ее, эти хлипкие эмоциональные толчки, рождающиеся в полной темноте. — Почему твои раны не регенерируют, Эрен? Как обычно, все сложнее, чем кажется. Все мысли…всегда должны идти от более простой к более сложной, и Эрену нужно верить, продолжать верить в единственную логическую последовательность даже там, где она ставится под сомнение. Ничего не происходит просто так. Все то, что происходит сейчас - Эрен стремился к этому всей душой. Он снова пытается улыбнуться, но по-прежнему не получается сделать это естественно, улыбка выглядит вымученно и нелепо, как будто он пытается произнести слово, состоящее из одних только согласных, широко расставив при этом рот. — Правда, — Эрен делает вид, как будто искренне заинтересован решением этого вопроса, хотя на самом деле ему жаль, просто жаль. — Действительно, почему так? Эрен боится отходить от логики, отходить от последовательности, ведь это единственное, что пока держит его существование вместе, как кусочки разбитой древней вазы, соединенной вместе дешевым клеем. Все мысли всегда должны идти от более простой к более сложной, по крайней мере в этом он точно уверен. И для начала ему было бы неплохо разобраться с тем, как он вообще здесь оказался. Почему? Его положение не из приятных. Еще недавно он лежал на полу в ее комнате, ночной свет лился на него из открытого окна, как темная масса, пропущенная через мясорубку, через лезвия в форме звездочек. С тех пор прошло уже несколько часов, и его положение практически не изменилось, только теперь он сидит, а не лежит на полу, а голос Микасы узнается в его голове чуть чаще, теряясь на фоне безжизненного эха, повисшего в этой комнате, как неоглашенный приговор. Свет по-прежнему падает на него крупными грязными хлопьями, из-за чего Эрен чувствует себя грязным и липким под этим неприятным лунным свечением, похожим на кислую лимонную воду. Хорошо. По крайней мере с этим он разобрался. В отличие от него, Микаса видит, что происходит вокруг. При желании она могла бы рассказать ему, что случилось, что произошло с ним в прошлом, но взгляд, с которым она на него сейчас смотрит, не выражает ничего, кроме желания чувствовать боль в настоящем. Она живет настоящим, потому что считает, что в настоящем Эрен больше нуждается в ее помощи. А он думает совершенно иначе - его можно спасти только в прошлом, только если она вернется в прошлое и попытается задушить его прямо там, лишая его всех будущих воспоминаний о том, что должно произойти с ней, с ним, с этим миром, о потере которого он теперь не особо жалеет. Пока Микаса живет настоящим, он обречен. Зрение Эрена слегка пострадало после падения головой на пол, поэтому Микаса иногда выплывает перед ним словно из тумана, как существо, исполняющее желания, предлагая ему выпить стакан воды. А что он должен дать взамен? Он смотрит на эту руку, протянутую из тумана, как будто состоящего из белых мушек, и на кончиках ее пальцев оседает призрачный конденсант, позволяющий умершим трогать все предметы из реального мира. Изнутри Эрена пробирает какой-то озноб, вызванный страхом окончательно сойти с ума, ему кажется, что ему хотят дать не воду, а собственную кровь, отфильтрованную до состояния бестелесного жидкого дыма. – Выпей, пожалуйста, – голос Микасы дрожит, как и ее рука, которой она держит стакан. – Сейчас это точно не помешает. Грудная клетка Эрена поднимается так медленно, как будто отталкивается от скользких деревянных досок, лежащих на морском дне. Ему не нужно так много дышать на этом дне – время здесь идет по-другому. Но пока Микаса живет настоящим, он обречен. Она будет пытаться вытащить его на поверхность, где он в конце концов погибнет от слишком большого количества свободного времени, которое не в состоянии будет переварить. Ему не нужно столько времени, столько заботы, он - живой мертвец, его конец наступил задолго до того, как все поняли, что он – не человек, не такой, как они, тратящий свою жизнь в никуда, не умеющий представить себя через несколько лет. В отличие от них, он очень хорошо себя представляет. — Я слышу тебя, — каждое слово ему дается с трудом, он долго откашливается, чтобы продолжить. — Просто…дай мне время. Он просит дать ему время, хотя оно ему не нужно. Ему нужно не время, а момент, когда на него никто не смотрит, чтобы он мог наконец отвернуться и вывернуть все свои карманы наизнанку, рассчитывая всю накопившуюся там мелочь. Всего того, что он там насчитает, хватит, чтобы оплатить вход в галерею собственной жизненной истории, но на самом входе он высыпет ее из рук, бросит эти звенящие монетки в ближайшую канаву. Он просто не хочет знать, что там внутри, что находится внутри его собственной истории, которую он за свою короткую жизнь не успел заполнить какими-то значимыми экспонатами. Микаса отводит глаза в сторону, как будто прямо поперек ее горла стоит высокий железный воротник, мешающий ей смотреть прямо на Эрена. Несмотря на его безразличный вид, она пока не думает, что тратит время впустую. У нее слишком много времени, и она продолжает ошибаться, спотыкаться об него. Жаль, очень жаль. Ей не хватает ненависти, чтобы дать ему пощечину, но Эрен знает, что заслужил ее, как никто другой, он будет ждать ее, зная, что это просто часть общей последовательности – не больше, не меньше. — Микаса, лучше не делай ничего. Эрен вымаливает себе пощечину. С каждым произнесенным словом он сжимает зубы, представляя, как она замахивается на него и попадает в его челюсть, из-за чего его рот мгновенно обвисает, как уродливый ковш, воткнувшийся в землю своими нелепыми металлическими клешнями. Его тело трясет от ненависти к самому себе, и он хочет, искренне пытается сделать так, чтобы она сорвалась на нем. — Нет…– глаза Микасы задумчиво и грустно смотрят в пол, как будто замечают, как в пространстве между досками начала свое размножение разноцветная плесень. – Ты пока еще не пришел в себя. Ее голос чистый и ясный. Подходящий для того, чтобы вести людей в убежище во время конца света. Он немного успокаивается, услышав ее тембр, напоминающий ночные покачивания в поезде. Чем больше он ее отталкивает, тем сильнее она притягивается, так было всегда, но… Как обычно, все сложнее, чем кажется. Все должно быть сложнее. Правда, почему его кровь не останавливается? Эрен уже пытался задавать себе этот вопрос, но бросил свои раздумья на половине пути. Регенерация не срабатывает, если владелец искренне намерен убить себя? С самого начала он не думал, что у него настолько легко получится. Впасть в такое глубокое бессознательное состояние, просто порезав себе руки – это выглядело, как то, что может позволить себе только милый теплокровный человек, боящийся боли, а не живой мертвец, как он. Но получилось, сработало с первого раза, и теперь Микаса вынуждена соскребать его с пола, потому что он соизволил очнуться, ожить в самый неподходящий момент. У него почти получилось прикончить себя, и силы титана до сих пор не могут поднять его на ноги, регенерация…Что-то сломалось, что-то пошло не так. Если Эрен начинает сжимать и разжимать кулак, то начинает чувствовать легкий ментоловый холодок, исходящий от его порезов, и это отдаленно похоже на то, что он чувствует в начале регенерации, но этого мало, явно мало, чтобы вернуть ему его потерянные литры крови. Эти силы - полнейший бред. Вместе с кровью из его тела утекает и память о том, насколько он особенный для этого мира. Он не особенный, он такой только в ее глазах. — Твоя кровь…почти остановилась. Я боялась, что не получится задержать, но… Его руки холодные и сухие, когда Микаса дотрагивается до них, ему начинает казаться, что она перебирает гербарий, сделанный из разных слоев его омертвевшей кожи. Если она продолжит прикасаться к нему с такой нежностью, то он просто развалится. – Кажется, все стало лучше. Она говорит это, все еще избегая прямого контакта с его холодным, ничего не выражающим взглядом, но ее голос, произнесенный в пустоту, полон какой-то рыхлой надежды, рыхлой, как песочное тесто, в которое погрузили палец. Внутренний ребенок Микасы не мертв, он еще верит в сюрпризы. А он продолжает резать ее, он ловит ее внутреннего ребенка за углом, прикладывая к его лицу повязку с хлороформом, и шепчет ему на ухо какие-то бессвязные слова, которые нельзя понять, не расшифровав еще тысячу таких же посланий с соседних радиостанций: «Лучше не делай ничего». Усталость медленно накатывает на Эрена как последствия от землетрясения, происходящего в другом конце света, доходящего до него в виде отдельных тошнотворных толчков и резких приступов головокружения. Он прикрывает веки и видит кровавую настенную живопись, которая начинает двигаться вокруг него по какой-то бешеной разрушительной траектории, ударяя его со всех сторон и таская его за волосы по собственному подсознанию. От этого его начинает безудержно мутить. Это событие по злой иронии совпадает с тем самым моментом, когда Микаса решается накрыть его холодную трясущуюся руку своей. Он резко вырывает свою ладонь из рук Микасы и подносит ее ко рту, почувствовав, как к его горлу подкатывает нечто, похожее на след от морской улитки, покрытой сгустками свежей тины и глубокими кровоточащими ранами, словно сделанными человеческой вилкой. Микаса не выглядит обиженно, скорее испуганно. — Выпей воды, я прошу тебя… — Нет…оставь...поставь на пол. Когда же она наконец даст ему пощечину? В сознании Эрена эта комната перевернулась вверх дном уже несколько раз, и ему кажется странным, что этот стакан с водой до сих не разлился. По всей видимости, она все время прикрывает его ладонью, чтобы он не расплескался, иначе это не объяснить. Чувство тошноты не проходит, и комната, как назло, решает совершить еще один кувырок прямо на его глазах. Его зрачки резко сужаются, и фигура Микасы как будто уходит на задний план, словно перекатывается в угол комнаты, ударяясь головой об стену, но продолжая при этом держать стакан с водой в руках. В нем так много воды, что его края как будто немного прогибаются наружу, как резиновая форма, заполненная жидкой заготовкой для выпечки. Так не бывает. Ему кажется, что у нее в запасе есть тысяча таких стаканов, и что она сметает все разбитые, все неудавшиеся копии под ковер, пока он этого не видит. Он сдается. — Хорошо…Только немного. Он приподнимается чуть выше, не давая ей слишком сильно приблизиться и взять себя за затылок. Ему кажется, что если она возьмет его за голову, то ее пальцы провалятся прямо в его мозг, и его сознание разлетится вдребезги, почувствовав на себе это фантомное прикосновение. Хорошо… Его горло полностью высушено и изнутри похоже на пригоревшее к решетке мясо, которое передержали на огне, захотев довести его до идеала. Идеала не существует, как и сюрпризов. Теперь нельзя отодрать его горло от этой побывавшей в аду решетки, не оставив половину его тела там. Но эта вода, которую он пьет, она хотя бы помогает сделать это безболезненно. Его «немного» превратилось в то, что он дошел до самого дна стакана, выпив все подчистую. То, как он сопротивлялся минуту назад, это по-настоящему смешно, но искренне посмеяться у него не получается - все его действия, нацеленные на улыбку, похожи на попытку резко встать с инвалидного кресла и пойти на собственных ногах, уверовав в несуществующее чудо. — Сейчас принесу еще. Она снова исчезает из поля его зрения, и что-то холодное начинает касаться его спины. Кровь в его жилах застывает, как какой-то невыносимо мерзкий холодный бульон, и он пытается протолкнуть ее усилием воли, отправить ее в тот самый сливной коридор, куда обычно стекает весь мутный осадок, не прошедший фильтрацию. Он не знает, чем заняться до ее возвращения, поэтому начинает считать собственные вдохи. Примерно десять вдохов в минуту. Примерно столько он сейчас делает, сидя на холодном полу в ее комнате, пока что-то холодное касается его спины, округляя его вдохи до целого числа. Интересно, она тоже считает? Как обычно, все сложнее, чем кажется. Микаса возвращается с новой порцией воды, ради которой ей пришлось незаметно выйти в коридор и проползти спиной по стене, как по тени от паутины, прилипшей на ее легкую, ночную одежду. Она ведь никого не зовет на помощь, даже Армина. Либо она надеется, что справится с Эреном сама, либо просто не хочет, чтобы кто-то раскрывал их здесь, вдвоем. Армин ведь наблюдательный, одного взгляда ему бы хватило, чтобы собрать события сегодняшней ночи у себя в голове. Для него это была бы как та простейшая детская головоломка с нахождением выхода из лабиринта, в которую все знакомые дети играли наедине с собой в те времена, когда не могли еще связать и двух слов. Предсказуемая игра, разрушающая веру в сюрпризы. Он переводит взгляд с лица Микасы на ее руки. Они все еще незаметно дрожат, как радиоантенны, шатающиеся из стороны в сторону от легкого дуновения ветра. Он не понимает, зачем она это делает. Почему она продолжает ему помогать. Ей не хватает ненависти, чтобы дать ему пощечину, он это знает. С каждом мгновением она все дальше отдаляется от собственного счастья, и Эрен не может на это никак повлиять, он может только сесть по центру этого падающего самолета, чтобы его не так сильно качало на местах, близких к хвостовому отделению. Из-за слабости он даже не может как следует ударить себя, чтобы показать ей пример того, как это нужно сделать. — Кровь почти остановилась…— повторяет она больше для самой себя, чем для него. Даже если она говорит это не для него - ему все равно полезно слышать такие вещи, ведь только благодаря им он понимает, что недостаточно хорошо постарался, пытаясь себя прикончить. Руки Эрена словно живут отдельно от его тела, порезанные вдоль линии роста кожи практически до той ямочки, с которой его локти заканчивают доходить до предплечья, но слой бинтов здесь незначительный – основной урон пришелся по запястьям. Эрен снова предпринимает попытку посмотреть на свои руки, но его опять передергивает, прямо как в тот момент, когда он перестал считать, что это его руки, они по-прежнему как будто действуют отдельно от него самого, даже выглядят они так, как будто он не в состоянии повлиять на их внешний вид. Если они живут отдельно от тела, значит никакой логики для них не существует. Значит все, что с ними происходит, будет происходить для них неожиданно, без особого сопротивления, значит можно попробовать. Эрен собирается с духом. Можно попробовать. Эрен пробует и заезжает себе по лицу так, что из его глаз начинают сыпаться искры, похожие на бутылочные осколки из зеленого стекла, и его кулак мгновенно размякает, как будто он ударил им что-то жесткое и многослойное, как сложенные друг на друга листы металла. Смотри, Микаса, как это должно выглядеть. Пусть она смотрит. Микаса не хочет принимать в этом участия, она, чуть ли не со слезами на глазах, останавливает его руку перед следующим замахом. Он чувствует себя униженным, когда она начинает жалеть его, как после проигрыша в какой-нибудь идиотской азартной игре, где он не смог сделать «дубль». Микаса не подыгрывает ему, она все время поддается ему, но делает это так, чтобы он не смог выиграть сам. Он закипает от ярости. Он не понимает, зачем она это делает. — Микаса, отпусти меня. Его легкие сгорают прямо на глазах, он мечтает о том, чтобы она передала ему парочку дополнительных вдохов через воздушный поцелуй, через свои губы, которые еще не успели побледнеть от страха из-за постоянных нервных закусываний. Ее дыхание, оно особенное, оно всегда выбивается из общего ряда. Эрен дышит, как человек, пострадавший от химической атаки, сброшенной в окоп, а ее дыхание, оно чувствуется, как свежесобранные растения, всегда выигрывающие на фоне дешевых ароматизаторов, используемых на первых этажах всех местных гостиниц. Ему нужно успокоиться. Иначе боль вернется слишком быстро, и он опять, на короткое время, перестанет быть живым мертвецом. — Отпусти… Эрен знает свой оставшийся запас, и ему нужно экономить воздух, чтобы въехать себе хотя бы еще один раз, хотя бы еще один. Он пытается отвлечься от резко наступившего головокружения и продолжает считать свои редкие вдохи, как какие-то предметы, хранящиеся на пыльном складе. Один. Два. Три. Застрявший в воздухе кулак медленно разжимается и повисает, как тряпка, повешенная на сушильную веревку. Он сбился со счета. — Эрен, пожалуйста, успокойся. Все это просто для того, чтобы он успокоился? — Микаса…скажи, – она до сих пор держит его за руку, и он специально проворачивает ее по оси, чтобы она почувствовала неприятное поскрипывание бинтов в своих ладонях. – Ты ненавидишь меня? За это? У него все еще не получается улыбнуться, его эмоции, даже те, что отвечают за самоиронию, полностью парализованы, поэтому он решил, сам для себя - он просто будет озвучивать глупые предположения, надеясь на то, что это кого-то рассмешит. Пожалуйста, пусть она посмеется. Ее глаза мрачнеют, как морское побережье, затянутое грязной мазутной пленкой. — Кровь почти остановилась. Не делай себе хуже, — она констатирует это без лишних эмоций, понимая, что ее слезы, ее просьбы остановиться, все это время пролетали мимо цели. — Как только тебе станет лучше, я попробую перенести тебя на кровать. Странно было ожидать, что она посмеется. — Не утруждай себя, – произносит он со скрипом, освобождая свою руку от ее захвата. Он задаст этот вопрос еще раз, чуть позже. Еще есть время. Время вокруг идет медленно, продолжая придавливать Эрена своей тяжестью, и ему кажется, что Микаса единственная, кто в этом мире движется в слегка ускоренном темпе. В его глазах ее движения иногда кажутся даже слишком резкими, как будто она неожиданно останавливается посреди дороги перед резко затормозившими напротив нее машинами. Он смотрит за ней, за ее движениями, потирая себя за покалывающие запястья, и ему хочется перехватить ее за ладонь, которую она снова потянула к нему, чтобы убрать влажные волосы с его лба, но он не двигается с места, понимая, что просто не успеет за ней. Она уберет руку еще до того, как он подумает об этом. — Эрен, ты в любой момент можешь снова выключиться. Говори все, что приходит тебе в голову, — Микаса опускает руку, пытаясь переплестись с его холодными пальцами, безжизненно скребущимися об пол, и вздрагивает, когда он неожиданно отвечает взаимностью. — Только не засыпай. Не прямо сейчас. Она видит, как сильно Эрен борется с желанием заснуть. Микаса словно видит его насквозь, и ему кажется, что его тело уже давно стало прозрачным из-за потери крови, прямо как у тех желеобразных существ, которых он вылавливал из моря голыми руками, а потом давил их в руках, просто ради интереса. Эрен в беспамятстве водит большим пальцем по выпирающим костяшкам ее руки. Его пальцы шероховатые, даже слишком грубые, и каждый раз, проходя очередную дистанцию по ее руке, он представляет, что стирает ее нежную кожу, как наждачной бумагой. Уже нет смысла заставлять ее себя ненавидеть. Он уже даже не думает о том, что сможет это вынести. — Я попытаюсь. Ее глаза безутешные и полные надежды, как у человека, выжившего после аварии, в которой погибли все, кроме него. Он чувствует, что она боится прикасаться к нему, даже после всего того, что уже произошло между ними, в эту ночь. Уже произошло, этого не отменить, никто из них не может взять и повернуть все назад, отложив это на следующую жизнь. Эрен чувствует себя невероятно беспомощным, когда думает об этой разнице, составляющей всего несколько часов. Еще несколько часов назад она не могла подумать, что ей придется его спасать, бороться за его жизнь, она была на самой вершине, на вершине своего личного счастья, с которого все прочие люди прыгают, желая, чтобы их фантазии исполнялись прямо в полете, а он ждал ее снизу с расставленными руками, исполнитель ее желаний. Что если она правда его ненавидит? Говорить все, что приходит ему в голову. ГОВОРИТЬ ВСЕ, ЧТО ПРИХОДИТ ЕМУ В ГОЛОВУ. В конце концов Эрен сорвется и сделает это ради нее. Он расскажет ей о чем-нибудь, о чем не думал даже наедине с собой. Даже если его слова окажутся обычным неперевариваемым мусором рядом со сложным потоком смыслов, по законам которых живет окружающая его природа. Но она сжимает его руку недостаточно крепко, и ему не хватает смелости быть с ней достаточно искренним. Наверное, они правда одинаковые. Просто он привык оправдываться, что это не так. Но в глазах Микасы, его внезапная попытка свести счеты с жизнью, в ее глазах - это не должно иметь никакого оправдания. — Прости. Он не может слишком долго выносить эту скрытую мрачность в ее глазах. Они одинаковые, поэтому эта мрачность, это отчаяние передается ему, как вода в сообщающихся сосудах. Если до этого он позволял себе быть грубым с ней, то сейчас он прислушивается к ее реакциям, потому что не хочет так быстро умирать в ее глазах, хотя бы потому, что эта смерть, приходящая вслед за ее остывшими чувствами, для него она и правда будет фатальна. Что если она начнет его ненавидеть? Его снова начинает мутить, и он радуется тому, что она лишь крепче сжимает его руку. Это позволяет, хоть и ненадолго, убежать подальше от этих самозарождающихся бредовых идей, отвлечься на чувство стянутости в запястьях. — Я с тобой. Сколько потребуется, – и добавляет, выждав немного времени. – Объяснишь, что произошло, когда будешь готов. И что же он ей объяснит? Он сам до конца не понимает, зачем совершил это с собой, и мысли, пытающиеся объяснить это, забирают все его последние силы. Лишние мысли, которые он мог бы потратить на пустые обещания, гораздо более выгодную инвестицию в контексте его запланированных, и уже хорошо отрепетированных прощальных речей. – Да…Как скажешь. Он проворачивает ее голос изнутри себя, как фотопленку, брошенную в лоток с кроваво-красным проявителем, и обнаруживает в этих кадрах что-то, напоминающее ему жалость. Только он не может понять, кого она жалеет больше - себя или его. Ее всегда преследуют эти отпечатки: отпечатки вещей, которые она никогда не может забыть, отпечатки слов, которые она никогда не сможет сказать. Наличие этого груза видно по ней, по ее поведению, по тому, как она говорит - в своей голове она постоянно прокручивает эти моменты, в которых она могла бы поступить совершенно по-другому, и из-за этого ей бывает сложно сосредоточиться на текущем положении дел. Скорее всего, она жалеет себя. Себя, а не его. Он вздыхает с каким-то непонятным облегчением. Что если она правда его ненавидит? Глупый вопрос. Она бы ненавидела его, если бы жалела его, если бы у нее было желание облегчить его страдания, убив Эрена изнутри себя самой, быстро и легко перерубив всю эту связь. Но она хочет, хочет, чтобы он страдал, чтобы он продолжал чувствовать себя виноватым за то, что Микаса так несправедливо сильно его любит. А он будет продолжать резать ее, резать, делая вид, что дает ей обратную связь, и она будет воспринимать эту связь, как грубую любовь, которая недостаточно хороша для нее, но с которой ее связывают такие хорошие воспоминания, что ей жалко ее выбросить, как мусор. Эрен закрывает глаза и видит не темноту, а какое-то случайное сочетание цветов, которые вибрируют от каждого шороха Микасы, как изображение радуги, отраженной в глубокой грязной луже, похожей на разбитое зеркало. Если он перестает сосредотачиваться на этом шорохе, то начинает ощущать давление в каждой точке своего тела, и цветные галлюцинации превращаются в иглы, нацеленные в точку между его глазами. Он вздрагивает и приходит в сознание, когда чувствует, что Микаса расстегивает верхние пуговицы на его рубашке. Дышать после этого стало немного легче. — Извини, что не сделала этого раньше. Есть еще много вещей, которые она никогда не делала раньше. За несколько часов до этого, он передал ей новый смысл, о наличии которого она редко задумывалась раньше, и это произошло прямо здесь, на этой кровати, распадающейся от тепла их тел, как искусственное солнце, созданное для жизни в человеческой оранжерее. Есть еще много вещей, которые она никогда не делала раньше. Может быть, уже больше никогда не сделает. Интересно, она жалеет об этом? Скорее всего, она жалеет не себя. И не его. Она жалеет обо всем сразу. Сейчас середина ночи, и ее голос все еще пытается казаться бодрым, но буквы в ее словах слипаются, как ресницы, на которые нанесли толстый слой гуталина. — Эрен, может, открыть окно? Тебе не будет холодно? Это не так просто, как кажется. — Не стоит, — Эрен старательно втягивает в себя капли пота, у него не было желания показывать ей, что он сгорает изнутри. — В прошлый раз мы чуть не покалечили себя, пытаясь его открыть. Может, хотя бы это ее рассмешит. В крайнем случае он засчитает это, как за попытку. По крайней мере в одном он точно может быть уверен. Это не ложное воспоминание. Окно в ее комнате располагается на потолке, что отличает «уровень» ее жилища от всех прочих номеров, которые достались им в качестве временного пристанища в Либерио. Когда Эрен помогал ей освоиться в первый день заезда, ему пришлось подсаживать ее на плечи, чтобы она могла как следует дернуть это окно на себя. Оно было слишком сильно припаяно к месту, как будто его уже не раз выносили из этого отеля в процессе вооруженного ограбления. В тот момент у него в голове все впервые смешалось, как лишние ингредиенты, которые не пошли ни в одно блюдо, и поэтому были свалены на кухонной поверхности в одну кучу, как из перевернутого вверх дном мусорного ведра. Новые запахи, вертикально стоящий свет за этим припаянным к потолку окном, который падал на них сверху-вниз, как сыпучая смесь, выбрасываемая под высоким давлением из зернохранилища, ноги Микасы, завуалированно обхватывающие его голову, как тиски с мягкими подушечками вместо зажимов. Оборки ее платья резали ему шею, как ярлык на воротнике его нового пиджака. Его пальцы горели, становясь еще горячее от ее неаккуратных покачиваний на его плечах, и он почти наверняка мог прощупывать ее нежную кожу под этой неестественно-голубой тканью, надетую на ней впервые ради приезда в это место. Ему казалось, что он прожигает ее юбку насквозь, как бумажную пепельницу. Интересно, она помнит об этом? Микаса в тот момент все никак не могла открыть окно и от напряжения сдувала волосы у себя на лице, а они в ответ падали ей на плечи и на фоне этой приторной голубой ткани выглядели, как грозовое облако, сыплющее молниями и разделяющее небо пополам. Он никак не мог поверить, что это она. Не мог поверить, что это ее кожа, кожа Микасы, заставляет его руки нагреваться так, как будто он заполнил все мелкие, избитые жизнью трещинки на своих ладонях каким-то мощным обеззараживающим средством, пробирающим его до самых костей. В тот момент он решил приподнять голову, чтобы убедиться в том, что это действительно она, и их построение зашаталось. Микаса почти потеряла равновесие, и ему пришлось покрепче вцепиться в ее бедра, чтобы у нее была возможность сманеврировать в воздухе и прогнуться немного вперед, восстанавливая свое положение. В тот момент она удержалась, чтобы не упасть назад вместе с ним. Она удержалась. Спина Микасы прямая и ровная, как стена, на которую вешают почетные медали. Ему хотелось провести по ней рукой в поисках каких-нибудь шероховатостей, но он лишь крепче прижал ее бедра к своей голове, как будто хотел, искренне желал оставить отпечатки собственных зубов изнутри рта. Ему хотелось скорее забыть об этом и пойти дальше. Он не понимал, зачем он это делал. В тот момент Микаса наклонила свою голову к нему, держа руки слегка разведенными в сторону и сгибаясь в локтях, словно желая оторваться от земли, среди всех этих лишних предметов, всех этих лишних мыслей, которые должны были помешать ее полету. Совсем скоро он будет совсем ей не нужен. Так он подумал про себя в тот момент. Она оттолкнется от его плеч и взлетит еще выше, а он останется тут, на земле, смотря пустыми глазами сквозь это окно, через которое она выпорхнет, улетит от него, как удача улетает от бесхвостой ящерицы, бегающей в паническом приступе от одного камня к другому, пока кто-то пытается раздавить ее ногами. Эрен смотрел на ее опустившееся лицо снизу-вверх и видел, как оно покрывалось ярко-красными пятнами у него на глазах, словно ее обрызгивали с ног до головы малярным пистолетом для покраски стен. Она была настолько смущена его поведением, что даже не могла попросить поставить ее на землю, предпочитая висеть над этой пропастью, которую Эрен воспринимал уже, как родную. Да, это точно она. Интересно, она помнит об этом? Глупый вопрос. Это воспоминание ее не рассмешило, но хотя бы улыбнуло. Попытка засчитана. Благодаря ее реакции Эрен понимает, что он не придумал эту историю, что все это действительно существовало, разворачивалось на его глазах. — Да, возможно ты прав, — она убирает прядь сбившихся волос за ухо, попутно задевая шрам на своем лице. — Надо было послушать тебя в тот день. И переселиться в другую комнату, как ты и предлагал. Из-за отсутствия свободных комнат ее подселили чуть ли не под самую крышу, в место, куда обычно отправляют самый сброд, чтобы он не так сильно шумел, доставая своими звуками до первых этажей гостиницы, куда мужчины в пиджаках любили выкатываться в любое время дня, чтобы попить свой смолянисто-черный напиток в чашечках, больше предназначенных для детских рук. Типичное марлийское гостеприимство - так он тогда подумал. Эрену досталась комната этажом ниже и, в отличие от помещения, в котором жила Микаса, на его двери было несколько замков и имелось запасное одеяло на случай резких ночных морозов, которые никто и никогда не мог здесь спрогнозировать. Но это окно в ее комнате... Оно похоже на люк, в который спрыгивают театральные актеры, которые по сюжету должны умереть прямо посреди сцены, и иногда Эрена пробирало до мурашек, когда он на него смотрел. За все время пребывания здесь он несколько раз предлагал ей поменяться комнатами, но ответ всегда был один. «Все не так плохо». А сейчас? А сейчас он вынужден говорить все, что приходит ему в голову. Говорить все, что приходит ему в голову, чтобы не сойти с ума. — Микаса, все не так плохо. «Все еще хуже, чем ты думала». Сюрпризов не существует. Только желания, которые он отнимает у других людей, и которые не приживаются в его теле, как органы, позаимствованные у неподходящего для этих целей донора. — О чем ты? Он не знает, о чем он, о чем его жизнь, которую он так старательно пытается навязать ей, человеку, который его безвозмездно любит, до сих пор непонятно, за что именно. Просто добавляет специи вслепую, понимая, что уже безнадежно пересолил основное блюдо. — Ты ведь просила. Говорить все, что приходит в голову. Отчаяние Эрена, оно замаскированное, оно как уши дикого животного, которые тот прижимает к своей голове, чтобы его не нашли ходящие в нескольких метров от него люди, блуждающие вокруг его следов и нюхающие тряпку с его кровью, которую он оставил на земле, забегая в очередной непроходимый тупик. Микаса не видит это отчаяние, она слабо улыбается ему, но ее лицо, оно чувствует исходящее от Эрена зловещее излучение, поэтому оно бледнеет с каждой минутой без ее ведома, как будто находится в токсичном облаке испаряющихся тяжелых металлов. Он хочет ей помочь, правда, но она не принимает его помощь, не хочет признавать Эрена ошибкой, а он ничего другого не может сделать, кроме как взять ее руку и погрузить ее пальцы в черную опухоль на своей груди, чтобы она почувствовала наконец своими нежными пальцами шершавую поверхность этого живого надгробия, этого сердца-муляжа, ответственного за все происходящее с ней зло. — Точно...Я совсем забыла. Нет, она ничего не забывает. Рядом со словом «забыть» нет ее фирменной росписи, и никогда не существовало, даже если положить это слово под ультрафиолетовую лампу в попытке обнаружить там ее следы, он все равно никогда на найдет там ее отпечатков. Она никогда ничего не забывает. — Нет. Не правда, — голос Эрена все еще слабый, поэтому он тянет ее к себе за рукав, чтобы она получше расслышала. — Ты ведь не хочешь, чтобы я говорил о чем попало. Ты хочешь знать, зачем я ЭТО сделал. Она опускает глаза, чтобы вновь столкнуться взглядом с повязками на его руках, которые она сделала собственноручно из первой попавшейся ткани, пребывая в состоянии агонии. Узлы выполнены поспешно и неаккуратно и больше похожи на то, как обычно завязывают протекающие пакеты с мусором. Первая партия бинтов лежит где-то в углу, чтобы не слишком сильно пугать его своим окровавленным видом, но даже отсюда Эрен слышит, как его кровь растекается по полу с мерзким проливным звуком, как топливо, выливающееся из продырявленного на полном ходу машинного отделения. Кровавое топливо разбрызгивается по дороге, как дополнительная третья полоса, по которой едут и взлетают на полном ходу встречные самолеты-призраки. — Да…было бы…неплохо. Если бы ты мне это сказал. Он снова стал грубым, и в свете луны глаза Микасы отзеркаливают тени будущих слез, которые он вызывает в ней, как божественный дождь, приходящий от удара в шаманский тамбурин. Уже поздно заставлять ее себя ненавидеть. Поэтому он хочет самую малость, чтобы она просто искреннее разозлилась на него, чтобы она перестала помогать ему выкарабкиваться из этой безвылазной ямы, в которую он загнал себя сам. Она не говорит. Просто мечтает, чтобы все это закончилось, и воспоминания об этой ночи вернулись бы к ней в обрезанном виде, когда все еще было хорошо, когда он просто был с ней рядом, обнимая ее на этой узкой кровати, пока она вжималась в него, сворачиваясь в позу эмбриона от этой счастливой, адреналиновой боли внизу своего живота. Он не говорит, просто не знает, с чего начать. Они одинаковые. Какое-то время они молчат. Одну минуту, две, три. Ничего не происходит, и мертвые цифры начинают обрастать лишними нулями. Эрену кажется, что все вокруг разваливается, и только они остаются неподвижными, как статуи, закопанные в землю, вместе со всем остальным архитектурным ансамблем, погибшем от небесных бомбежек. Один, два, три. И так по кругу. Все это время его тело трясет от чувства отвращения к себе, и этот разряд невыносимо бьет по его вискам, словно кто-то проталкивает его голову через маленький шерстяной свитер, сильно просевший в размерах после стирки. Его распирает от этого молчания, как от воздушного шланга, опущенного на дно желудка. Говорить все, что приходит ему в голову. Говорить все, что приходит ему в голову. — Прости. Я просто…Я просто не мог смириться. Понимаешь ли, Микаса… Эрен смотрит на нее и снова представляет ее в этом миленьком голубом платье, в котором она была, когда он помогал дотянуться ей до окна в потолке. Он вспомнил, что через несколько дней после этого события она появилась в той же самой одежде на совместном ужине, который организовали командующие. Видимо для того, чтобы попытаться сбросить общее напряжение от нахождения здесь, на этом проклятом материке, высасывающим из них всех моральные силы. Он помнит свои мысли в этот момент. Ему хотелось скорее забыть об этом и пойти дальше. Надеялся, что эти мысли исчезнут в конце первого бокала вина, но они, наоборот, стали еще сильнее, выше него самого, как белый шум во внутреннем ухе. Следующая точка отсчета - второй бокал, дальше - третий. Эрен уже почти спал за столом, но мысли никуда не уходили, поэтому он продолжал считать, считать про себя, бесшумно двигая губами. По крайней мере он всегда успокаивался, когда счет внутри его головы доходил до трех. Он сидел, откинувшись на стуле, и смотрел в потолок, как в операционной, в ожидании, когда на него опустят маску с наркозом. Ждал, когда что-то произойдет. На счет три. В тот вечер Микаса подождала, пока все уйдут, и подошла к нему, чтобы помочь ему дойти до нужного поворота, в то место, где располагалась его комната. Он делал вид, что слушает ее, но его мысли – они уже давно перевалили за цифру три. Если они переползают через эту цифру, то это означает только одно – логический контроль утрачен, и теперь он летит в пустоту, ударяясь своими костлявыми крыльями об гранитное подсознательное. Он делал вид, что слушает ее, но в своих мыслях, вылезших на поверхность, как ожившие мутанты, он мечтал пролить вино ей на платье и силой затащить ее в уборную под предлогом того, что ей надо переодеться, а потом…потом все должно было пойти резко и по накатанной. Пока он думал об этом, Микаса довела его до комнаты, где он плюхнулся на кровать, размазывая по подушке свои волосы, слипшиеся между собой как от конфитюра. Она удержалась. Микаса тогда ушла, закрыв дверь, а он выключился за считанные минуты под звук собственных телесных вибраций, напоминающих уличный трансформатор. Мысли никуда не уходят. Они остаются, как жирные отпечатки пальцев на страницах книги, превращаясь в сон, сюжет которого резко обрывается на последней главе. Может он и сейчас спит? — Я просто… Как обычно, все сложнее, чем кажется. Она не понимает. Она не поймет, даже если он попытается ей объяснить. С точки зрения Микасы все было хорошо, пока он не решил резко встать посреди ночи и зарезать себя прямо посреди ее комнаты. Он все еще избегает смотреть на свои руки, отказываясь верить, что это его руки, но раны на них – они точно его, они выполнены с его фирменным почерком. Порезы идут прямо до ямочки, выше которой начинаются его локти, и он видит в этих порезах кривую улыбку, как от неудачно рассказанной шутки, от которой все давятся едой во время поднятия тоста. ОНА НЕ ПОЙМЕТ. У Эрена в голове время идет по-другому, и для него все происходящее - это длящееся нечто, рожденное из абсолютного отсутствия, из душевной пустоты, которая говорит сама с собой, которая никогда не затыкается, как музыка в сломанной карусели. Бомба была заложена уже давно, начиная с момента, когда он узнал, что ему осталось жить всего несколько лет, и заканчивая сценами с недалеким будущим, которые он до сих пор не может выбросить из головы, даже отвлекаясь на все подряд в этом скучающем изнутри городе. Никто не замечал, насколько ему дерьмово. А потом еще Микаса, эта неожиданная близость с ней, которая окончательно сбила его с толку. Лучше бы он никогда не прикасался к ней в тот день. Лучше бы никогда. Ее бедра давили ему на плечи, как тяжелые бамбуковые палочки, отложенные на край тарелки. Он не умел ими пользоваться, но долго готовился к тому, чтобы попробовать, разминал пальцы, тренировал подвижность запястий. А потом впервые дотронулся до них и понял, как же это просто. Как же все это было ПРОСТО, все это время. Лучше бы она никогда не отвечала ему взаимностью. Никто не замечал, насколько ему… Д-е-р-ь-м-о-в-о. Эрен препарирует это слово на лабораторном столе, в конце концов делая неожиданное открытие, что у них с этим словом одинаковое происхождение. Он хочет исписать этим словом все занавески в этом идиотском месте, чтобы это выглядело так, как будто какой-то ребенок вытер об них свои липкие руки. И как же все это теперь разгрести? — Эрен…Скажи мне. Микаса не торопит его. А он молчит, не зная, что подставить вместо отсутствующих букв. У него, как в кроссворде, есть в запасе парочка букв, из которых можно создать целую кучу неправдоподобных слов, никак между собой не связанных, но каждый раз эти идеи будут ошибочны. Настоящие идеи, настоящие смыслы – все они здесь, лежат в этой грязи, копошатся внутри этой грязи, как личинки, добывающие чистую энергию из перегнивающего мусора, которую кто-то вывалил на обочину его жизни. Эрен силится сказать ей, что в центре всего этого абсурда, происходящего с ним, лежит простая магнетирующая дерьмовость, обычный природный закон, притягивающий все плохое вокруг себя, как металлоискатель, специально настроенный находить все закопанное под землей дерьмо и вываливать обнаруженные находки ему под ноги. Если он скажет ей это, разве она что-нибудь поймет из этой мысли? Эрен глубоко вздыхает, все еще неполной грудью. — Я не знал, что мне делать дальше. Вот и все, — он покрепче сжал зубы, словно перед ним стояла цель сделать стоматологический слепок. — Микаса, я же наполовину труп. Живой мертвец. Сколько мне там осталось жить? Можешь напомнить? На лицо Микасы наплывает чернота, настолько глубокая и пугающая, что Эрен даже не заметит, если из этой черноты на него полетят стрелы с зажженными наконечниками, а он знает – они обязательно полетят, просто он пока не знает, с какой стороны. Все, что ему остается - это прижаться к земле, рыть землю под собой грязными ногтями и ложиться в образовавшуюся яму, сделанную точно под его рост, как могила. От воображаемого могильного холода его внезапно пробивает на истерику, он едва не хватается за горло, пытаясь перекрыть вытекающий из него конвульсивный бред. — Я видел, что нас ждет в будущем. И тебя. Каждого. Я видел каждого. Ты не представляешь, как ЭТО мерзко. Я словно копошусь в ваших головах, каждую секунду своей жизни. Ты знаешь? Я должен был сбежать вчера вечером. Да, да. Только не смотри так. Это чистая правда. У меня был план. Я должен был просто уйти, исчезнуть на долгое время, бросить тебя, бросить Армина, бросить всех, как последнее отродье. У меня был план. Но я отказался, в последний момент. После того, как я отказался, у меня не осталось ничего. Я не понимаю, что делать дальше, куда мне девать оставшееся время. ЗНАЯ, чем все закончится. Мне не нужно это время, пусть оно катится к черту вместе со всеми, с кем я хоть раз был как-то связан. Рука Микасы испуганно выскальзывает из его ладони, он смотрит на нее, но ничего не видит в нахлынувшем на него безумии, только обычный страх за это нежное, приторное настоящее, которое Микаса себе напридумывала с потолка под его тупые, ничего не значащие обещания, кажущиеся особенными только для нее одной. Жаль, очень жаль. Ему жаль себя. – Микаса, я ведь не тебя имею ввиду. Ты… Это другое. Только не молчи. Мы с тобой, этой ночью…Ты ведь не думаешь, что это было ошибкой? – его почти трясет, ее глаза потухли, как окна домов, в которых уже никто никого не ждет. – Возможно, это было слишком. Наверное. Это было неожиданно даже для меня. Прости меня. Я просто хотел освободиться от этого. Освободиться от всех. Всех этих голосов внутри своей головы. Эрен остановился, чтобы комната успела наполниться кислородом после его бесконечного удушающего бреда. Поздно. Она не дышит. Теперь он может забрать весь кислород себе, как мерзкий невоспитанный ребенок, отнимающий чужие игрушки и присваивающий их себе просто по праву сильного. Пусть он подавится им, этим лишним кислородом, этой чужой мечтой на долгую счастливую жизнь. — Микаса, — он давится этим дополнительным воздухом, который Микаса тяжело выдохнула из себя. — Тебя все это не касается. Я тебя впутываю в какой-то кошмар. Я должен был сбежать вчера вечером. После той пьянки, которую они закатили, эти местные…Меня бы долго никто не спохватился. До самого утра. Все было подготовлено, но я не смог. Пожалуйста, не думай, что ты в чем-то виновата. Тебя все это не… — А кого…Это. Тогда. Касается? Микаса наконец подала голос, и он сильно осел от вида ее лица, которое казалось еще чернее, чем несколько минут назад, теперь и ее глаза, они стали источником этой пустоты, напоминая окна высокого здания, шпиль которого утопает в утреннем тумане. Она хочет казаться безжалостной, но ее голос дрожит, как мыльный пузырь с кривой линией окружности. От этого разнообразия ее личностей Эрен впадает в ступор, но поток его бреда – его уже не остановить, он прорывает все заграждения, затапливая его подсознание подтаявшей грязью с кусочками кроваво-красной глины, напоминающей размытые остатки его мозга. — Ответь. — Никого. Это никого не должно касаться. Раньше у меня был план. Теперь ничего нет. Я отказался от всего, потому что струсил. Теперь я просто буду доживать свою жизнь. И мне непонятно, ЗАЧЕМ, с какой целью. Я продолжаю оставаться здесь, в этом уродском городе, в котором мне сложно заснуть даже на несколько минут. Но цели всей жизни, ее уже нет. И...Микаса, не смотри на меня так. Просто ПОВЕРЬ. Я сдохну от стыда, если ты не поверишь. И ты будешь в этом виновата, если меня не станет по такой тупой причине. В какой-то степени. Все это – это ошибка, этого не должно было произойти. У меня был план, который состоял в том, чтобы… — К черту твой план. Не хочу об этом даже ничего слышать. Он вздрагивает от ее голоса. Он яростный и печальный одновременно, как будто борется из последних сил с подступающим к нему онемением. Эрен замечает, что ее глаза опять наполняются невидимыми слезами, и из-за этой призрачной проекции темнота на ее лице начинает казаться обычным поддельным шаблоном. Стоит ему подойти поближе, перестать смотреть издалека, и она уже не будет казаться такой холодной. — Эрен…Прекрати. Иначе моя голова взорвется. Он замолкает. Тишина настолько вязкая, что ему будет сложно досчитать даже до трех. Цифры плавают в его мыслях, как спасательные круги рядом с замерзшими во льдах трупами - об них никто никогда не зацепится. Он чувствует исходящий от Микасы холод. Что если?.. Нет. Нет. НЕТ. Она не может его ненавидеть. Она не может его не любить. Так не бывает. Ее лед - он где-то на подкорке, в месте, которое даже для нее остается невидимым. Точно, он ненастоящий. Выдуманный лед, который на поверку окажется обычной картонкой, если поскрести по нему ногтями. А что, если нет? Он лежит под этим льдом, как черные корни растений под снегом, ожидая, когда над ним появится корона в виде солнца. Только она не появляется, солнце перевернуто лицом в стол, предсказывая наступление конца света. Холод Микасы не проходит, уже забираясь к нему за шиворот, как настоящая угроза, и он начинает паниковать. — Прости. Мне не стоило так говорить. Он извинялся перед ней так часто, что его извинения уже ничего не значат, Микаса это знает. Она закрывает глаза, потому что головная боль продолжает давить на ее глазницы, как забитый чемодан давит на выдвижную полку в поезде. — Почти остановилась, — повторяет она, пытаясь игнорировать все то, что до этого сказал Эрен. — Кровь больше не идет. Это самое главное. Она помедлила и добавила уже чуть тише: — Что бы ты ни говорил. У Эрена пересохло в горле. Как будто он надышался воздухом вблизи тех мест, где огромные машины выкапывают песок из-под земли, забивая мелким мусором легкие всех людей, которые рискнули пройти мимо. В этом песке, который он проглатывает через силу, встречаются куски древней жизни, ракушки и панцири, перебитые в мелкий помол, как дорожная пыль, бесконечная жизнь, вылезшая из толстых слоев древнего океана, которая на поверку оказалась слишком слабой, чтобы угробить весь этот мир к чертям. — Спасибо. Что перевязала. Мои руки. Снова лжет. На самом деле он хочет сказать другое. Но ему стыдно что-либо говорить ей после того, как он сделал столько глупостей, сказал столько лишних мыслей. Если бы он знал, что умрет сегодня ночью, если бы она в тот момент нашла его без сознания и отказывалась бы останавливать ему кровь, то он проснулся бы за минуту до своей смерти, чтобы сказать, что тоже любит ее. Он ведь еще не сказал, ни разу. Микаса удаляется от него, как маятник, бесконечно скачущий вокруг точки перезапуска колебаний, она отходит в центр комнаты, придерживая свою голову, как при открытом ранении, чтобы попробовать открыть окно в потолке, стоя на стуле. Эрен хочет, чтобы у нее ничего не получилось, чтобы она обязательно обратилась к нему за помощью, как в тот день, но еще несколько секунд, и окно поддается, распахиваясь внутрь комнаты, как открытка с поздравлением. Сюрприз. Он ей больше не нужен. Лунный свет проливается сквозь его пальцы, как через паутину, и Эрена знобит до чувства полнейшего онемения в теле, он чувствует себя полностью раздетым под этим светом, напоминающим талую воду с примесью уличного мусора. Он ей больше не нужен. Пожалуйста, пусть она с ним поспорит. Пожалуйста. Микаса ничего не говорит. Он чувствует, что теряет ее. Она никогда ничего не забывает. Зря он все это сказал ей. — Микаса, я… — Все хорошо, — она тяжело сглатывает, как будто под ее языком медленно рассасываются шарики с ртутью, и убирает руку с головы. — Мне уже лучше. Она ждала, стиснув зубы, когда он скажет ей что-нибудь осмысленное. Больше всего на свете она хочет услышать, зачем он это сделал. Почему раны на его руках не регенерируют. Почему он решил втоптать ее чувства в грязь. А он не может сказать ей ничего особенного, ему нечем ответить. В его мыслях только теория, связанная с бесконечным двигателем вселенского дерьма, которое мешает ему существовать на физическом уровне. И все это происходит именно в тот самый момент, когда ему надо разучиться лгать, срочно разучиться. ТАК НЕ БЫВАЕТ. Не так быстро люди переучиваются на то, чтобы говорить правду. Пока она спала, он разрезал свои руки ножом, сидя в углу комнаты. Он холодно спланировал это, встав посреди ночи, положив вместо себя подушку, чтобы Микаса не могла догадаться, что место, где они спали вместе, уже остывает. Раны на его руках были одновременно похожи на следы от колючей проволоки и на улыбку парализованного человека, спускающуюся зигзагами прямо по его венам. Ему до сих пор мерещилась эта несуществующая улыбка под бинтами, на этих руках, которые он до сих пор не мог признать своими. Жутко. Страшно. Не хочется умирать. Не хочется. Только не быстро. ПОЧЕМУ ЕГО РАНЫ НЕ РЕГЕНЕРИРУЮТ? Теряя сознание, он воображал в голове какую-то банальную историю, которую мог бы ей рассказать, если она найдет его еще живым, когда проснется. Эрен знал, что она найдет, что она не даст ему умереть так глупо, так просто. Только теперь он не может вспомнить эту историю, потому что его мозг закатали в ледяную глазурь, превратив его серое вещество в какой-то сомнительный десерт высшего уровня, который поджигают перед подачей на стол. В общем-то в этой истории и не было ничего важного. Что-то про страх, про зависть, про невозможность по-настоящему освободиться, просто слова, ничем не подтвержденные. — Микаса, я… Он осекся, почувствовав себя перевернувшимся на спину насекомым. Нет, не так. — Ты все еще любишь меня? Да, так лучше. Сам он не в состоянии сказать, что любит ее, поэтому пусть она что-то скажет, за них обоих. Любить ее - это странно, по крайней мере для него. Это слишком странно, и он боится прикасаться к этим воспоминаниям, боится увидеть тот момент, на котором его судьба свернула себе шею, не справившись с резким поворотом. Он прикрывает глаза и видит их в детстве, он повязывает красный шарф ей на шею, и она ходит с ним, полностью облаченная, почти с закрытым лицом, даже в самую теплую погоду ей не жарко. И он, этот шарф, всегда на ней, куда бы она не пошла, он соединяет образ Микасы с их общим детством, когда время казалось бесконечным, а теперь им…сколько-то лет…Он уже даже перестал считать, когда понял, что жизнь его не будет продолжительной. И теперь он, не понимая зачем, трогает ее сквозь платье, подсаживая ее к потолку, а потом и вовсе снимает с нее одежду, бросает этот шарф на пол, как будто его ничего с ним не связывает. Он делает все это, зная, что это та самая Микаса, с которой он провел все детство, и если это та самая девочка из его старых воспоминаний, то она обязательно убежит вперед, потому что она привыкла соревноваться в скорости, а ему обязательно придется ее догонять. Так было всегда. Эрен не хочет догонять, ему осталось совсем немного. Он хочет быть с ней, но ему страшно сказать, привязать ее к себе, когда он чувствует себя наполовину мертвым, живым мертвецом. Лучше бы она никогда не отвечала ему взаимностью. Микаса не отвечает на его вопрос сразу, и его это убивает, подтачивает его изнутри. Теперь он понимает, что она чувствовала, когда он ее резал, резал своим безразличием. Но у него есть надежда – Микаса, она всегда говорит правду. Ради правды можно подождать сколько угодно времени, сколько угодно. — А ты…Эрен? Отвечает вопросом на вопрос. Тело Эрена сковывает от неожиданности, как будто теперь он вынужден вести драку с каким-то призраком, отбирающим его единственный парашют в воздухе. — Я…Я бы хотел…чтобы ты была со мной. Почему ему так сложно сказать проще? Микаса слабо улыбается и снова садится рядом с ним, обволакивая его ладонь своей рукой, но ее глаза на секунду тухнут, как яркие витрины магазинов, разбиваемые тяжелой бейсбольной битой, и Эрен, замечая это изменение, снова начинает испытывать скрытый панический приступ. — Ясно, — она успокаивающе гладит его пальцы. — Эрен, я люблю тебя. Эрен очень хочет не чувствовать во всем этом какого-либо подвоха, но что-то скребет его изнутри, и он пытается подняться на локти от какого-то чувства бессилия, но она подается вперед, поэтому ему приходится застыть на месте. Микаса слегка наклоняется, чтобы поцеловать его в лоб, и он вздрагивает, по его телу прокатывается очередная волна отвращения к самому себе. Микаса целует его не как…Не как…Она целует его, как мать, как сестра, как подруга детства, как девочка, как девочка в красном шарфе, как незнакомая девочка, как незнакомая девочка с черными волосами, как случайная попутчица, как подвыпивший член отряда, как случайная городская жительница, которую он спас от попытки изнасилования во время прогулки в неблагополучном районе, как кто угодно, только не как женщина, которая уже по праву его, ОНА ЕГО, он добыл это право с кровью всего несколько часов назад. Неужели он сам виноват в этой перемене отношения? Неужели она правда его ненавидит? Нет. Нет. НЕТ. Его затрясло, как человека с пережатыми шейными сосудами. Время тикает его в голове, и он следит, внимательно следит за самой длинной стрелкой на циферблате – еще секунда, всего одна секунда, и он снова захочет себя убить, но она…Она ему уже этого не позволит. Она уже все о нем знает. Микаса знает, как он действует, она знает его методы. Он в полной ловушке. Он все отрицает и чувствует в себе желание заплакать, не ожидая подобного сам от себя, продолжая отрицать даже это. От рыданий его удерживает только нежелание скатываться в фарс перед ней, перед этим человеком, который всегда говорит только правду. — Микаса, поцелуй меня еще раз. Пожалуйста, прошу тебя. Только по-другому, не так, не так, как сейчас. — Эрен?.. Несмотря на сильную потерю крови, его щеки краснеют, как высеченные маленьким кнутом, настолько маленьким, что его можно зажать между большим и указательным пальцем. Он ничего больше не заслуживает, пусть она сначала даст ему пощечину, но потом поцелует так, как ОН хочет. Пусть она действует через раз, если ей так будет удобно. Поцелуй-пощечина, и так по кругу, пока он или она не выдохнутся. Лицо Микасы начинает гореть, как по щелчку, как живая лампа накаливания, которую сперва нужно слегка разогреть руками, чтобы она начала светить в полную силу. — Эрен… Он продолжает сидеть, опираясь на локти, как шахматная фигура, по виду которой непонятно, выбыла она из игры или пока еще нет. На поверхности его языка затесался привкус крови, непонятно откуда взявшийся, и он надеется, что она его не почувствует, потому что этот привкус, он и ей, и ему покажется чужим, совершенно лишним. — Хорошо. Я сам. Он тянет ее за руку резким рывком. На какое-то время они спасены, Эрен снова ее спаситель, уже второй раз в жизни. Если бы он ее не спас, то она бы и дальше жила в этом угнетенном состоянии, связанная необходимостью подбирать нужные слова. Все эти слова, они бессмысленны, как все эти маленькие ритуалы, которые напридумывали себе люди, чтобы не сдохнуть от отчаяния, проживая обычную жизнь. Она бы точно сошла с ума, пытаясь подобрать эти ненужные слова, если бы все так и продолжилось, если бы он не постучал к ней в рот своим языком. — Эр…е…н. Микаса краснеет, как в первый раз, хотя это далеко не так, просто он уже сбился со счета, сколько уже раз это было за сегодняшнюю ночь. Она не может сказать ни единого слова, ее рот забит его языком, как вязким, застывающим мармеладом, и она мычит, пытаясь вытолкнуть его слюну с привкусом чужеродной крови в дальние отделы своего горла. — Э…р…е…ен. Он не слушает ее, пытается найти новую точку опоры под своими локтями. Его голова кружится, как волчок на идеально ровном столе, и он тянет ее за нижнюю губу, оставляя на ней отпечатки зубов. Эрену страшно возвращаться в мир бессмысленных слов, в мир пустых вопросов и выдуманных признаний, поэтому он подальше заталкивает свой язык, чтобы она ничего не могла сказать, ничего не могла произнести, пока он здесь, ведет ее за собой в это беззаботное, бессловесное существование. Он отрывается от нее, намереваясь набрать двойную порцию воздуха. — Эр…ен…— она тяжело дышит, как будто ее легкие начинают сдуваться от иголки, упавшей острой стороной вниз. — Т-тебе не б-больно? Эрен опускает глаза и видит свои руки, обвивающие ее тело. От его резких движений над бинтами проступили свежие пятна крови. По крайней мере он не видел их раньше. Эрен их не помнит, хотя идеально знает расположение каждого кровавого пятна, ведь он прожил с ними уже несколько часов подряд, и для него они стали как объекты на карте, как природные достопримечательности. Самое большое из них, от локтевого сгиба до середины предплечья, похоже на цепочку огромных высохших озер в форме кратеров, в районе запястья - короткие задиристые линии, похожие на следы окаменелого леса. Этих новых пятен он не помнит. Они напоминают ему какие-то природные могильники в виде мшистых пещер со старой обвалившейся крышей. — Кровь почти остановилась, — он повторяет за Микасой ее фразу, сказанную некоторое время назад. — Вроде твои слова, Микаса. Холодная дрожь прокатилась по ее спине, и ее тело, зажатое в его руках, обмякло, как гора влажного песка. Она пытается встать. — Я перевяжу тебе руки…снова. Эрен хватает ее за руку, когда она уже была готова совершить прыжок в самый конец комнаты. В параноидальном воображении Эрена этот угол, куда она собиралась пойти, был похож на край крыши, с которого она может нечаянно, совершенно случайно свалиться. — Постой-постой. Эй…Правда. Не нужно... В пересохшем сознании Эрена мелькнул образ маленькой Микасы, которая убегала от него босиком по земле, посылая огромные волны пыли прямо в его лицо. Она слишком быстрая, и он ее никогда не догонит, он спотыкается об любой камень, встречающийся у него на пути, но позади себя она оставляет теплый шлейф, как из-под механизма, поднимающего глубокий слой щебня из-под земли, и он сдается, он ложится на землю, ощущая каждый камешек, впивающийся ему под одежду, врастающий ему под кожу. Он всего лишь частичка на этой земле, он всего лишь шероховатость на этом камне. А она продолжает убегать, и если она найдет его в таком жалком положении, то просто его перепрыгнет. А вдруг она ненавидит его, и поэтому она убегает? Вдруг она просто жалеет его? Как же ему… Д-е-р-ь-м-о-в-о. От этих всех мыслей. — Не убегай. Микаса. Пожалуйста. — мысли об убегающей Микасе добивают его, он снова готов разрушать все вокруг, включая себя самого. — Мне ничего не нужно. Просто замедлись, хотя бы ненадолго. Со мной все будет нормально. Нет, не будет. Это было глупо – заставить его перестать врать. Она не поймет. Она хочет понять его, и Эрену видно, что она старается. Возможно, она даже немного приблизилась к пониманию, но ее постоянно отбрасывает назад, и Эрену жаль, очень жаль, но это факты, с которыми невозможно поспорить. Ему просто надо, чтобы она осталась с ним, до тех пор, пока он сам ее не отпустит, он будет чувствовать себя отвратительно, если не ДОКАЖЕТ сам себе, что она до сих пор его любит. Микаса – она обычный человек, у нее чувство любви и чувство безопасности неотделимы друг от друга. Если Эрен не в безопасности, значит проявление любви к нему в данный момент времени невозможно. Только когда он будет спасен, только тогда можно снова расслабиться, раствориться друг в друге с головой. И что с того? Почему для Эрена это так важно, почему ему так важно как можно скорее выбить из нее эту дурь? Все ПРОСТО, настолько просто, что Эрена это бесит до ощущения покалывания в пальцах. Неотделимая связь любви и безопасности означает, что Микаса не будет счастлива, пока Эрен, например, истекает кровью, пока его руки не перевязаны, пока у него раскалывается голова, пока он падает с высоты, пока у него остается яд в ране, пока он спит на голой земле, рискуя заразиться чем-нибудь или простудиться. Это просто АБСУРД. Она просто не любит его по-настоящему. Если он в опасности, она отодвигает свои чувства на второй план, забывает о них из-за накативших переживаний. Но Эрен не понимает: как можно относиться к этому настолько выборочно? Она должна любить его в любой момент времени, даже если он истекает кровью, даже если мышцы на его теле рвутся прямо у нее на глазах, даже если он сломал себе что-то, и кости от сильного удара вошли внутрь его тела, даже если кто-то приставляет нож к его горлу, прямо в этот самый момент она ДОЛЖНА продолжать его любить, наплевав на чувство безопасности. Его тело распаляет от ярости и от какого-то садистического наслаждения ее душевной невинностью, ее прекрасной простотой, которую он не в состоянии постичь. — Больно…Эрен. Ее маленькая рука дрожит и мечется внутри его ладони, как птичка, на грудь которой повесили маленькую бомбу. Эрен приходит в себя и оставляет ее руку, с трудом осознавая природу накатившего на него бреда. На ее запястье образовывается глубокий красный след, как от туго стягивающей резинки. Птичка мечется, рвет на себе кожу, как тонкую воздушную блузку, зацепившуюся за ржавый торчащий гвоздь в стене. Микаса, бескрылая птичка, которую он видит в бинокль, видит, как она падет из гнезда, не в состоянии выдвинуть свои ноги на подлете к земле, и он чувствует, чувствует всем своим телом, как режет, режет ей крылья, затачивая ножи друг об друга прямо рядом с ее ухом. Несмотря на его грубость, краска все еще не сошла с ее лица, в ее глазах еще есть это глупое бессмысленное желание поговорить по душам. Еще есть шанс все исправить. Все исправить, пока она не поняла, какая он на самом деле самолюбивая непроходимая сволочь, пока она не вырвалась из его ладони, как механическая птичка с тикающими часами на груди. Все вокруг тикает и сливается с густым, замедленным пульсом на его запястьях. Его вдруг пробрало на то, чтобы поговорить с ней честно, впервые в жизни. — Микаса, главная причина, почему я ЭТО сделал. Ты не поверишь, — он попытался посмеяться, чувствуя прилив какого-то сумасшествия, но его сердце отозвалось пустотой, как огромный мышечный барабан, сыгравший фальшивую ноту, вымученная улыбка не продержалась на его лице и секунды. — Ты не поверишь. Правда. Это ТАК забавно. Не забавно. — Это так забавно…Знаешь… Не смешно. Его руки бьются в какой-то истерике, проживая отдельно от его тела, а голова укатилась в самый дальний угол комнаты, стоило ему только отвернуться. — Ты подумаешь, что я полный придурок, если я это скажу, но…Черт возьми…Черт…Как же дерьмово. Это, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, очень смешно. Поверь мне, пожалуйста, заранее. Но я скажу, скажу тебе…Я обещал. Я обещал. Она стоически переносит его бред и берет его за руку, просто берет за руку без какого-либо обвинения, хотя он тут перед ней, корчится в своем неумении сказать правду, осознавая ее доброту, он пользуется этим ее бескорыстием. Вполне вероятно, что ему отшибет мозги, и он вообще никогда не вспомнит ни себя, ни ее, ни ее руку, которая сжимает его пальцы, как смирительная рубашка, ничего не вспомнит, начнет жить с нуля, как скот, которому стерли память выстрелом в голову, а потом умрет через несколько лет, не понимая за что именно. — Я ничего не хочу отдавать. Я не хочу умирать, через несколько лет, этой неестественной смертью, как скот. К тому времени у нас уже была бы своя жизнь, если бы…Я должен был сбежать вчера. Это тот самый план, который ты не так давно послала к черту. Ты могла сбежать вместе со мной. Мы не поднимали эту тему. Я говорю об этом впервые. Что-то пошло не так, я остался. Но теперь я понял, понял все. Я не буду тебе этого предлагать. Мы не сбежим. Я знаю - оставшихся нескольких лет будет недостаточно, чтобы нам с тобой, Микаса, зажить вместе. Микаса неловко дернула плечами назад, как будто захотела резко вскочить с места, но он ее пресек, резко дернув ее руку на себя, пока она не упала перед ним на колени, как переломленный пополам якорь. — Точно не будет, даже не пытайся спорить. Успокойся, Микаса, не вырывай руку. Послушай меня внимательно. ВНИМАТЕЛЬНО. Я все видел, я знаю, что это, как это выглядит. Я ВИДЕЛ БУДУЩЕЕ. Я не готов быть счастливым уродом сейчас, зная, что ты достанешься кому-то другому после того, как я отойду в мир иной. Я не хочу тебя кому-то передавать по наследству. Я схожу с ума только от одной мысли, которую никому из вас, ребята, не понять - что я умру, как скот, что у меня заберут МОЮ ЖИЗНЬ. Микаса, послушай. Посмотри мне в глаза. Да, вот так. Наклонись чуть поближе. Я не буду жить с этой мыслью. Ты спасла меня сейчас, ты остановила мне кровь, но я уверен, что сделаю это снова когда-нибудь. На твоем месте я бы уже начал присматривать другие варианты, потому что… Он дождался ее. Он ждал ее весь вечер, и наконец-то это случилось. НАКОНЕЦ. Громкая пощечина перерезала тишину, как след от воздушного двигателя. В течение первых секунд Эрен испытывал невероятную эйфорию, он наконец дождался того, чего хотел, но уже через какое-то время краска в его глазах облетела, и его зрачки заплавали в испорченном формалине, как горькие маслины. Теперь ему больше нечего желать, он ничего не чувствует вокруг себя, ни боли, ни счастья, ни возбуждения, только ненависть к себе, и его сердце за ненадобностью вываливается наружу, вытолкнутое из его груди образовавшимся вакуумом. Он медленно поворачивается на нее и видит, что она едва сдерживает слезы, пряча за спиной ту руку, которой ударила его по щеке. Не смешно. Пожалуйста, пусть она его прикончит. Не через несколько лет, нет, прямо сейчас. СЕЙЧАС. — Я не понимаю… Он невооруженным взглядом видит биение ее грудной клетки, у нее аритмия или что-то вроде того, толчки очень неровные, как будто проходят через какие-то соты, изменяющие форму звуковых волн. Эрен внимательно изучает ее. Ее эмоции, они такие же живые, как обычно, и сама она, сама Микаса такая же чувствительная, как обычно, разве что чуть меньше хочет находиться с ним рядом. Но в остальном ничего не поменялось, Микаса такая же узнаваемая и в гневе, и в беспечности, и во всех своих отрицательных эмоциях, никакая пощечина, залепленная Эрену, ее не поменяет, даже если ей придется сделать сто таких пощечин подряд, это всего лишь мелкий камешек, брошенный в сад ее бесконечной любви, она их даже не замечает, эти камни, она о них ДАЖЕ НЕ ДУМАЕТ. У нее нет времени об этом думать - она защищает свою любовь к нему перед ним самим. Это что-то другое, что-то совершенно другое, чего Эрен раньше не видел. Он с восхищением смотрит на ее гнев, на ее нежность, на ее презрение, на ее нежное презрение, на ее сладкое отторжение к нему, на ее слепую влюбленность, не покидающую ее лицо, Эрен смотрит на все это глазами, мертвыми изнутри, висящими в его глазницах на лоскутах из ее порванного платья неестественно-голубого цвета, на этих миленьких-маленьких ленточках, промокших насквозь от падения в его глубокое соленое озеро, состоящее из ее слез. Черт… – Микаса… Как же он ошибался, черт возьми, как он ошибался. Он думал, что она любит его только в те моменты, когда он находится в безопасности, когда ему ничего не угрожает, когда все идеально настолько, что любить его остается только из-за скуки. Ему казалось, что она любит не его, а тот факт, что Эрен позволяет ей решать его проблемы. Он думал, что это настолько подкармливало ее воображение, что она мгновенно забывала о том, что он труп, что он ревнивый ребенок, что он самолюбивая сволочь, которая привыкла брать то, что хочет. Но после этой пощечины он понял. Он все понял, и ему стало настолько хорошо, что ему захотелось податься всем телом вперед, неважно куда. Ему так легко, что он парит на своих окровавленных руках, зная, что скоро упадет вниз головой в теплую землю. — Микаса, иди сюда, — она подняла на него свои красные заплаканные глаза. — Ты отсела слишком далеко. Я тебя напугал, прости. Забудь, что я сказал. Я люблю тебя. Я понял, что хочу… Микаса повела плечами назад, как будто уклонялась от какого-то невидимого ножевого удара, срезающего мурашки с ее кожи, каждую по очереди. Она не может просто так уйти, закончить разговор с ним, он - ее идол, который держит ее в заложниках у своих эмоций, и она не может относиться к нему бесстрастно, как угодно, только не с холодной головой. Поэтому она просто слегка пятится назад, подбирая под себя ноги и не сводя глаз с отпечатка своей ладони на его лице, как загипнотизированный кролик. — Я…я не…Эрен, я тебе не очень…Эрен, я тебе верю. Из-звини, если сорвалась. — она неосознанно потерла свою щеку, отзеркалив расположение его пощечины на своем собственном лице. — Н-но ты…Просто твои слова, они…Прости, все это полный бред. Он воспользовался ее минутным замешательством и резким рывком приблизился к ней, ухватив ее за плечи, как густой склизкий туман, настигающий из-за спины. — Нет, Микаса, не бред, это все не бред, т-с-с-с-с, послушай меня, — он окружил ее лицо ладонями с обеих сторон, и она зажмурилась так сильно, как будто прямо перед ее глазами грохнулся выпавший из окна человек. — Послушай. Я был не прав, хорошо? Все хорошо. Лучше и быть не может. Иди ко мне. — Н-нет. Я н-не понимаю. Что-то не так, Эрен, с тобой что-то не так. — Да, да, ты права, со мной много что не так. Со мной ВСЕ не так. Мне стыдно, правда, — он гладит ее по голове, и она покачивается под сильным нажимом его ладони, как нераспустившаяся коробочка с цветком. — Я больше так не поступлю. Микаса, послушай. Вспомни, что ты в несколько раз сильнее меня. Я тебе даже в подметки не гожусь. Но даже если так...Ты не против, если я продолжу? Он провел рукой по ее затылку, чувствуя, как в его руке остаются тонкие черные волосы, как у красивой живой куклы, заболевшей рахитом из-за долгого нахождения в кукольном ящике, без солнечного света. — Н…н-нет, — ее голос задрожал, как маленькие колокольчики, повешенные на запястье. — Это… — Это…мило, да? Она подняла на него глаза. Расстояние между ними таяло, как свинцовый снаряд, запущенный в экспедицию на солнце. — После всего, что между нами было за эту ночь, я просто сижу и глажу тебя по голове. Это так мило, что я правда не понимаю, почему ты продолжаешь влачить меня за собой. — Эрен… Внутри себя он благодарит ее, продолжает осыпать его благодарностями за этот удар, за эту маленькую пощечину, благодаря которой Эрен понял - она любит его не только тогда, когда он находится в безопасности. Микаса не стремится создать вокруг себя идеальный мир, который Эрен не в состоянии ей дать. На самом деле она знает - вокруг нет ничего, за что можно зацепиться, ни одного места в этом мире, где можно забыться и найти покой, даже Эрен не может ей этого дать, на самом деле, у нее нет практически ничего, что она может взять от других, ничего, кроме ее зачаточной любви, которую она выращивает внутри себя без чьей-либо помощи, выращивает ее ДЛЯ СЕБЯ, как свое личное растение, выживающее посреди бесплодной пустоши ее безутешной, лишенной смысла жизни. Поэтому Микаса и дает ему эту пощечину, потому что сам Эрен, он угрожал этой любви, получившей первый толчок благодаря нему, но существующей отдельно от него. В этой пощечине, в этой спасительной пощечине было столько любви, что ни их поцелуи, ни их первый телесный опыт ее не переплюнет никогда, потому что ее любовь самодостаточна, и она становится максимально сильной, если ей надо себя защитить, даже если придется причинить Эрену вред, чтобы ее спасти. — Микаса, подвинься ближе. Он целует ее уже без прежней грубости, не особо торопясь размыть и стереть окончательно эти бледно-сладкие границы ее губ своим языком. Ему уже нет необходимости применять грубость, чтобы доказать себе существования вещей, которые даже невозможно потрогать руками. Теперь он знает, что она любит его в любом случае, воспринимая его, как бессмертный объект для хранения своей любви, любви, которая уже успела перерасти ее саму. Микаса уже никогда не сможет изменить этого факта, откатить назад свое решение, признать Эрена ошибкой ошибок. В том месте, где хранятся ее чувства, не предусмотрено наличие двойного дна. — Эрен…Я… — Да, я тоже, — он отрывается от ее губ, слегка увеличившихся в размерах из-за резкого притока крови. — Не переживай, я тоже. Ее грудь поднимается неравномерно, делая толчки через раз, как будто она не способна сбросить с себя ядовитый слой соли, слой жидкого холода, преследующего пальцы Эрена, слой лишней одежды, которая покрывает их тела, как решетка, через которую можно в любой момент просочиться, смазав свое тело чем-нибудь скользким. Эрен не может предложить ей ничего, чтобы взбодрить ее, чтобы ее успокоить - он всего лишь носитель ее любви, не имеющий ответственности за происходящее. Он припадает к ее шее, притягивая ее на себя так, что она чуть не падет на него целиком, и Микаса вынуждена опереться ему на плечи, чтобы не перекрутиться в воздухе от его сильного нажима. — Эрен… Он беспорядочно целует ее целиком, почти вслепую, как слепой человек, целующий изображение бледного солнца в окружающих его прозрачных предметах. Холод исчезает с ее тела, как расшифрованная логическая цепочка, которую можно наконец извлечь и распутать, как клубок, разобрать ее на простейшие атомы, и Эрен закрывает глаза с четким осознанием того, что его руки, если он перестанет за ними следить, если он предоставит их самим себе, сами найдут этот проясняющий источник информации, на которую он всю жизнь, сам того не замечая, закрывал глаза. — Эр…ре…н…ммм…гхмм…пожалуйста. Эрен не торопится, даже действует чуть медленнее, поступает вопреки естественному желанию ускориться, он вспоминает, что он и время – это никак не связанные между собой вещи, не способные друг другу ничего дать, время здесь, в этой ситуации выступает в качестве безвкусной приманки. Он и Микаса, они все это уже проходили в начале сегодняшней ночи, но тогда ни у кого из них не хватило сил остановиться и осмыслить все то, что происходило, все были сосредоточены на том, чтобы куда-то успеть. И это он всему виной, это он в основном подстегивал эту паранойю, заставлял ее действовать быстро, зажимал ее, против ее воли, в неудобных положениях, опасаясь, что в любой момент что-то произойдет, что в любой может открыться дверь, распахнуться окно, или что он снова превратится в живой труп, не понимающий, что он здесь делает, ему необходимо было сделать все быстро, ценой ее боли, ее молчания, ее завязанных глаз, ценой ее свободы, которой она лишилась, позволив ему заломить ее руки за спину, в тот момент все было хорошо, пока он мог это контролировать. Но есть цена, которую он будет вечно расхлебывать, цена, из-за которой Микаса, прикрываемая со всех сторон видимостью внешнего удовольствия, боится посмотреть ему в глаза. – Микаса, ты боишься меня? Она не ожидает подобного вопроса и реагирует на него, как на громкий звук, услышанный во время глубокой фазы сна. – С-с чего ты так…решил? Он боится всего того, что она ему скажет, и всех тех вещей, в которых она его обвинит, но он спокоен хотя бы за то, что искупать все эти прегрешения ему придется перед ней, а не перед каким-то другим злорадным существом, считающим, что все те вещи, которыми он не гордится, можно будет исправить только после его смерти. – Я знаю, что сделал тебе больно...в первый раз. Этого больше не повторится. Микаса закрывает лицо руками, и жар проходит сквозь ее пальцы, как через солнцезащитные очки. Она смущается от одной только постановки его предложения. – Я не…Эрен, я этого…не говорила. Из их первого раза, произошедшего сегодня ночью, он практически ничего не помнит, все случилось, как в температурном бреду, как в чужом сне, происходящем в голове другого человека, и в котором по чистой случайности пришлось принять участие, подключив свое сознание через скользкую мозговую трубку, лежащую на соседних носилках. Эрену жаль, очень жаль. Но… Его руки обхватывают ее бедра с обеих сторон, и он продвигает ее на себя, ее тело вместе с юбкой скользит вверх по его коленям, как по смазанным рельсам, и она моментально возгорается, понимая, что ей уже никуда не деться, никуда не слезть с этой напрягшейся плоти, которая упирается в углубления на ее нижнем белье, как неудобная поверхность галечного берега в тонкую полоску на ее купальнике. От смущения, или все еще от страха, она слегка приподнимается, пытаясь опереться на колени, но он нежно притягивает ее назад, ухватившись за сползший с ее плеча рукав. — Микаса…Опустись немного. Я обещаю, что все будет хорошо. Д-да, так. Останься так, если тебе…не сложно. Яркий бордово-красный цвет вкрапляется в ее лицо жирными, наслаивающимися друг на друга мазками, еще немного, и симметрия в этой скромной картине исчезнет из-за этого буйного наплыва красного цвета, и эта краска в виде крупных маслянистых шлепков, потечет вниз, как застывшее пюре, выламывая за собой подрамник и затапливая идеально гладкие ботинки зрителей, пришедших посмотреть на это произведение искусства. — Н-нет…Мне не…то есть…Тебе, возможно, самому не очень удобно...так… — Так? Ее бедра двинулись на несколько сантиметров вперед на какой-то чистой инерции, хотя она сидела, крепко удерживая его за плечи, намертво прибитая к тому месту, где молния от его брюк резко уходила вниз, утопая в складках ее одежды. И все же…они двигались как будто сами по себе, без ее ведома, без ее команды, и это нельзя было объяснить логически, можно было лишь попытаться найти связь между ее необъяснимым движениями и вечными законами жизни, которые переливают живую, двигательную энергию между разными видами материи. Микаса, она…она даже сама не замечает, что двигается на нем, для нее, для ее природы это странный, но крайне естественный галлюцинаторный взгляд на вещи, все равно что ощущать круговое движение земли под своими ногами, замечать на каждом отрезке своей жизни, как она сдвигается на несколько миллиметров в секунду, меняя положение теней, положение звезд на небе, все ближе и ближе к центру, сворачивающемуся в раковину от болезненного чувства выкручивания по всему телу. Ближе. Еще ближе. — «Так» - это как, Микаса? Она на секунду потеряла равновесие. Если бы Эрена не было снизу, то она начала бы проваливаться в пол, выставив вперед голову, как во время прыжка с моста. — Эрен, не заставляй меня…говорить… Она немного перестаралась. Явно. Уже даже не может сидеть на нем прямо, ее качает на Эрене так, что даже он это чувствует, еще немного и она оступится, упадет на этих скольких полах, по которым надо передвигаться медленно, как по шахматным клеткам, хватаясь за стенки, за скользкие бортики этой раскаленной ванной, из которой она едва ли может вылезти, не потеряв при этом сознание. Не заставлять… — Да. Да, ты права. Я не буду…не буду…ни о чем таком... Кроваво-красная мешанина, продолжает пульсировать под повязками на его руках, но он пытается не обращать внимания, он цепляется за Микасу, лишь бы не смотреть вниз, не смотреть на эти чужие незнакомые руки, торчащие из его тела, но не принадлежащие ему, они принадлежат какому-то мертвецу высшего ранга, обвешенного почетными медалями за безмозглые, самоубийственные подвиги, вроде тех, которые он сделал с ЭТИМИ руками, пробив их ножом насквозь во благо всего человечества. Это не он, этот мертвец - это не он. Новая волна боли прокатывается по его телу, и его веки смыкаются, как спаренные концы глубокого подземного тоннеля, но он уже знает, хотя бы знает, как передвигаться на ощупь в этой капающей с потолка тишине. — Эрен? Она тоже цепляется за него. Они одинаковые. Избавляются от внутренней слепоты одинаковыми методами. — Все в порядке. Можешь…просто сидеть на мне так, как сейчас. Это меня…уже успокаивает. Но все же…Его голос дрожит и крошится в мелкую пыль на подходе к горлу, как голова пластиковой куклы, попавшей под механические гусеницы. Он боится ее больше, чем она - боится его. Может быть, это правда глупо. Неуместно думать о таких противоречиях, когда она на нем, все уже происходит в этом моменте, все сложилось так, как было нужно - притяжение, тяжесть ее тела, сопротивление, идеально подходящее для того, чтобы она сидела на нем и при этом не проваливалась сквозь Эрена, все это…Словно подталкивает Эрена к тому, чтобы он не боялся того, что будет дальше, ведь это логично, все эти силы, не зависящие от них - это настоящая последовательность, которую он искал. Но Микаса… Она выше даже этих непреложных законов, потому что она - непредсказуемее, непредсказуемость лежит в основе ее действий, как основное преимущество, позволившее ей выжить в этом мире холодной тревожной материи, и он не знает, сможет ли он ее просчитать, не собьет ли она его с толку, его, фанатика судьбы, фанатика последовательностей. Руки Эрена расслабляются на ее бедрах, ее кожа белеет в тех местах, где он продавливал ее пальцами. Если соединить эти точки вместе, то получится неразборчивый набор букв, который нельзя встретить в ее имени. Он слегка приподнимается на локтях, чтобы достать рукой до ее поникшего затылка. Его печет, как от теплового удара. Может ей правда все это не нужно? Может быть, в тот первый раз, он напугал ее не своей грубостью, а просто…своей предсказуемостью? Почему бы и нет. У него много недостатков, и она не останавливается на всех, но некоторые из них невозможно терпеть, они сигналят о себе, как красная стрелка, спустившаяся на дно топливного бака. Да, заставлять ее заниматься чем-то таким - это чертовски предсказуемо, это отнимает ее свободу. Она наклоняется и целует его, видимо желая согнать пустое задумчивое выражение с его лица, и он отвечает ей с небольшим промедлением. Его голова в этот момент забита мыслями, что он уже навсегда останется с таким выражением. — Эрен…я… Ведь он мог вполне оставаться с ней так, без какого-то выворачивания наизнанку, как в тот момент, когда он просто гладил ее по голове, а она сидела, прижавшись к нему, как маленькая девочка, подвернувшая ногу во время очередного рывка, уставшая бегать маленькая Микаса с ободранными вывихнутыми коленками, прислоняющаяся спиной к ближайшему укрытию, чтобы не разносить заразу по открытой ране. Просто гладить ее по голове, проявлять к ней сочувствие - ей вполне может оказаться достаточно одного только этого. Всего несколько простых движений, вверх по воображаемой дуге и вниз по линии роста волос, простейший гитарный перебор, который он выполнит даже с закрытыми глазами, но эта мелочь, которая Эрену ничего не стоит, избавит ее от страха становиться ближе. Она свободна. — Помоги мне… Он слишком погрузился в свои размышления, его мозг размокает под плесневелой корочкой, под корочкой из его мыслей, размножающихся на поверхности его подсознания, как споры грибка под парниковым облаком. Она что-то говорит ему. — Или мне…придется…самой. Неконтролируемый мысленный поток перекрыл реальность, происходящую прямо перед ним, а реальность такая, что… — Микаса… Он не понимает, зачем она это делает. Он дал ей свободу, согласился, ради нее, просто гладить, гладить ее, едва касаясь, как холодный воздух, пропускаемый сквозь обожженные ресницы, НЕ ЗАСТАВЛЯТЬ, просто быть рядом, с ее любовью, выпаривающей жидкость из его мышц, из его напряженной плоти, любить ее, не касаясь, не приближаясь к ней так, чтобы ей становилось страшно увидеть его тошнотворную предсказуемость и заразиться им, этим вирусом предсказуемости, как через горлышко одной бутылки, в которую попала его зараженная слюна. Она заражается. Заражается. Эрен почувствовал, услышал своей кожей, как ремень сползает с его брюк, падает где-то вне поля его зрения, как змея, отползающая в укромное место, чтобы переварить еду, Микаса стаскивает с него одежду, освобождает его из этой тесной камеры, в которой он провел кучу времени без света, без движения, без возможности поднять голову, чтобы открыть это окно. Окно в потолке, самое странное окно в его жизни, она открывает, освобождает его руками, мокрыми от его собственных испарений, ласкает его пальцами с аккуратными мягкими ногтями, покрытыми влажным прозрачным лаком, жидким телесным лаком, снятым с его открытой плоти, испуганно осознающей себя без решетки. Она заразилась его предсказуемостью, впитав его жидкость в свои руки, как яд. Он издает тихий стон внутрь своего кулака, проглатывая все возможные ударения вовнутрь. — Ч-черт, как же…Микаса…как же это… Как же ее свобода? Эрен сжал зубы и откинул голову назад, пытаясь увидеть в этой темноте, на этом потолке, похожем на поверхность исцарапанного металла, как сквозь эти ржавые плети прорезаются глаза, запечатанные, как древнее проклятье, питающееся страхом, и они смотрят на Микасу сквозь свои склеенные веки снисходительно, с осуждением, надеясь, что она отреагирует на их голодное урчание, звучащее в тишине, как глубокий носоглоточный приступ от вдыхания сухой пыли на теплую слизистую. Они ненавидят ее за то, что она лишает себя свободы. Ее руки дрожат, когда она водит по нему снизу-вверх, невероятно нежно, со смущением, граничащим со страхом быть отвергнутой, нежно лишает себя свободы, снимая его открытую плоть слой за слоем, как выжатые тряпки, положенные под место утечки жидкостей, горючие жидкости утекают из труб, из человеческих механизмов, сдерживающих его плоть под пуленепробиваемыми слоями, и эти жидкости плавят, плавят эту клетку насквозь, как кислота, а Микаса слизывает эти шипящие остатки своим языком…языком, шипящим от контакта с его сочащейся травмой, которую невозможно утолить, невозможно. Н-е-в-о-з-м-о-ж-н-о. Дышать, дышать, не переставая, глядя на все это. Не заставлять, не отворачиваться, не сбегать, быть свободным в ее руках, сжимающих со всех сторон в новую клетку, из которой не хочется выбираться, оставаться в этой клетке, держась изо всех сил, смотреть на маленькое отверстие, заглатывающее его сначала на половину, потом целиком, потом через силу, давиться своей свободой, давиться при попадании на корень языка и продолжать...Эрену кажется, что он сходит с ума. — Микаса, Мик-каса, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, продолжай, не думай, не думай, сейчас…это невоз…невозможно хорошо, — одной рукой он находит ее затылок на ощупь, и голова Микасы опускается до самого основания его тела, как под гидравлическим прессом. — Ч-ч…черт. Даже отказавшись от свободы, которую Эрен ей предлагал, она все еще непредсказуема. Микаса, Микаса, девочка, разбитая девочка из детства, в доме с выбитыми стеклами, с погасшими свечами, желающая, чтобы ее приласкали, согрели в доме без тепла, без света, задушили красным шарфом, горячим, постиранным в кипятке, приласкали на дне кровати, на дне подвала, выложенного из мягких стенок, на дне подсознания, которое вопит от одиночества, от одиночества, от одиночества, которое повторяется изо дня в день, Микаса, убегающая от него, чтобы он увидел в ней такое же одиночество, как у них обоих, заставляющее ее двигаться, чтобы не умереть, стоя на одном месте, снимать одежду, ласкать языком, обхватывать губами этот выход из одиночества, его плоть, наполненную ее любовью. Значит, и в первый раз, ей не было больно, то, за что себя Эрен корил и за что себя отравлял, ей было больно только физически, а на это…на это они уже давно не обращают внимания. Даже порезы на его руках - они жалобно плюют в него кровью, понимая, что он их не замечает, он замечает только жар, исходящий от ее опускающегося рта. — М-микаса…— он откидывает руку на лицо и закрывает глаза, желая сосредоточиться на этих влажных звуках, прорезающих пустоту где-то там, снизу его тела. — Ид-ди сюда, пожалуйста. Она застывает на несколько секунд, как будто взвешивая их силы, ведь она все еще может легко, очень легко его ослушаться, ее непредсказуемость, она бьет всю его жалкую горстку ловушек, как карта, припрятанная в рукав, сейчас весь он, целиком - у нее на ладони, и Микаса это знает, она знает, что он не привык к неожиданностям, поэтому любое непослушание, любое отхождение от последовательности его подкосит. А последовательность…она выполняется, как кажется на первый взгляд, вся цепочка событий соблюдена, как и хотел Эрен, от меньшего к большему, от поцелуев к первому проникновению, к тому, что Микаса делает с ним сейчас, в конце концов, последовательность правда существует, она есть не только в его больном воображении, но внешне она никого не впечатляет, она напоминает скульптуру с болезненными отеками по всему телу, а изнутри - она умирает, потому что Эрен теряет над ней контроль, и Микаса, она…Какими бы словами ему это выразить… Она все же решает подчиниться его просьбе и выпускает его на волю из своего рта, задевая передними зубами распирающие края его плоти, из-за чего он глухо стонет ей в шею, притягивая ее к себе за считанные секунды. Какими бы словами…ему это описать. Последовательность и Микаса. Они не противоречат друг другу в корне, но есть что-то…Микаса словно проходит сквозь последовательность, сквозь его судьбу, не учитывая всех правил, к которым она принуждает, а эти правила, по которым живет последовательность, они очень глупые и простые в осмыслении, как устройство пирамиды с кольцами разного размера - чем выше уровень, тем выше концентрация…чего-то, что для простоты можно было бы назвать «моментами». И эти «моменты», они крайне важны, настолько, что Эрен готов был идти напролом ради отлавливания этих моментов, ради этих эмоций, которые он от них испытал, одна эмоция за раз, одна за раз, как жетон, который закидываешь в игровой автомат, назад - уже ничего не вернется, даже с небольшим шансом на выигрыш, ресурсы моментов ограничены, как ресурсы судьбы, которая эти моменты создает, помогая ему отвлечься от смерти… Да, точно. Изначально это была только ЕГО игра, разум в обмен на эмоции, все, что угодно, лишь бы не думать о смерти, это ОН создал последовательность, он создал СВОЮ СУДЬБУ, у нее нет начала и конца, это просто цепочка логических действий, логических…смысл состоял в том, чтобы избавиться от одиночества, благодаря последовательным действиям, а теперь нет, нет никакой логики в том, что… Их тела проникают друг в друга своими скользкими душами, пульсирующими венами, застревая на простынях следами собственных мокрых губ, не способных дышать от удовольствия, от страха, замирающих от вида крови, царапин, ран, ран, не способных зажить, без ее поцелуев, касающихся его бинтов, его кровавых запястьев, напрягшихся от возбуждения, но… НО… Разве недостаточно просто любить ее? Разве недостаточно просто гладить ее по голове, чтобы не чувствовать одиночества? Нет…нет…нет…нет, не так. Микаса медленно опускается на него под давлением ладоней, обхватывающих ее за плечи, и его голова взрывается грязно-розовым облаком пыли, почувствовав узость ее тела, даже на уровне собственных мыслей. — Мик-к…аса, н-не…отворачивайся, — Эрен слегка одергивает ее за подбородок, пока она смотрит, резко повернув голову вбок, видимо надеясь, что краска с ее лица уйдет через затылок, как молния, повернутая во времени. – Смот…ри, смотри на меня, М-микаса, ты ведь…сама…хотела этого…все это время. Он перекрыл ей дыхание своим поцелуем, находя ее язык, до сих пор истекающий его запахом, его вкусом, как будто слегка надкусанным, оставленным на краю тарелки, сладко-соленым вкусом, разлитым, прямо по центру стола, в который она обмакивает свой язык, обмакивает, пытаясь вылизать досуха, это грязное, прозрачное недоразумение, капающее, капающее, капающее ей на голову, в ее рот, в уголки ее губ, ее улыбки, внутрь нее, ВНУТРИ нее невозможно уже толкнуться из-за этой жидкости, готовой пролиться в любой момент с высоты птичьего полета. К черту последовательность. К черту. Плевать. Плевать. На эти правила. Если верить ее правилам, то Эрен сейчас достиг идеального «момента», а дальше него - должна идти, подкрадываться пустота, за которую он никогда не зайдет добровольно, пока не опустошится сам, изнутри себя, пока он не прольется…не прольется на эти холодные полы с серыми швами, которые отталкивают от себя его липкий пот, как каменный лес отталкивает от себя запах дождя. Почти неосознанно, он делает резкий толчок внутри тела Микасы, заставляя ее судорожно скатиться по нему вниз. Он не видит ее лица за толстым слоем краски, облепившей ее щеки, как след от пудры. — Эр…е…н…гх…ммм…гхммм…пожалуйста… У нее есть шанс, шанс сломать последовательность, сделать так, чтобы он испытывал эти ощущения постоянно, все время, а не здесь и сейчас, ради того, чтобы на время развеять их томливое одиночество, а потом выкинуть, отложить, забыть, прерваться на чтении, сделав уголок внизу бумажной страницы и забыть, ради чего ты это читал, не ради того, чтобы здесь и сейчас, насытиться этим «моментом» до конца жизни, одна эмоция за раз - правило последовательности, одна эмоция за жизнь, а дальше - чувство, что он УЖЕ ВСЕ попробовал, что больше не существует эмоций, которые он бы не испытал… НЕТ, он хочет, чтобы это продолжалось, чтобы это продолжалось с ними, эта непредсказуемость, это спонтанное сопротивление судьбе, которая хочет убить, расчленить его оружием, вложенным в ее руки. Он чувствует, как кровь проталкивается по его телу, врезается в его изодранные вены, как машины, толкающие друг друга за линию обочины, его глаза мутнеют от удовольствия…чувствовать себя живым. Образ Микасы теряется за закрытыми глазами, но ее пощипывающий взгляд ощущается на теле снова и снова, как букет цветов, положенный на дыру, сделанную в груди. — Эр…ен, тв-вои, руки…он-ни...регенерируют. Он знает, чувствует, как процесс регенерации начинает идти, ползти по нему приторной массой снизу-вверху, как водопад, текущий против законов тяжести, наполняя его новыми клетками, рожденными в состоянии бешеной оргии, нежеланные клетки, брошенные на то, чтобы залатывать его организм изнутри, а потом встроиться в его тело мерзкими незаконорожденными элементами, появления которых он не хотел, не желал. Кровь на его запястьях шипит, как тонкий кусок мяса, завернутый в фольгу и брошенный на открытый огонь. Чувствовать себя живым. — Д-да, вижу. Эрен снова притягивает ее к себе, заметив, как она отвлекается на его руки. Это не важно, не важно, все это - лежит в одной чертовой яме с его планом, с его последовательностью. Он опускает свои дымящиеся ладони вниз, незаметно проводя их за спиной у Микасы, и обхватывает ее пальцами рядом с местом их соприкосновения, слегка раздвигая в ширину эти напрягшиеся бледно-розовые границы ее тела, в которые он сейчас погружается с многократно возросшей силой. Из-за этого она сглатывает все дальнейшие слова и через секунду приходит в исступление от ощущения застрявшего у нее в горле комка. — Не обращай…на это внимания, — она скользнула по нему вверх под каким-то особенно острым углом, и ему пришлось зажмуриться, чтобы не обдать ее болезненно-яркими искрами, высекаемыми, как из сварочного аппарата. — Микаса…Я…боже…скоро, очень скоро… Чувствовать себя живым. Она все понимает, но продолжает оставаться в «моменте», скрести пальцами по его скользкой спине, не желая вырываться из этого состояния, состояния точки с переломанным центром тяжести, как согнутая монета, горячей, пульсирующей точки, перерастающей в струю света, сыплющуюся из-под отражателя ее рук, ее тело превращается в сгусток тепла с неровными краями, почти не существующим, как ощущения от ампутированных пальцев, как оборки ее платья, покрытые ожогами от кислоты. Миленькое платье неестественно-голубого цвета, испачканное, вымазанное его пальцами, которое он окунул в самый центр этой пульсирующей точки, как в банку с краской, он буквально видел эту пульсацию, в тот день, когда подсаживал ее на плечи, помогая открыть ей это окно в потолке, а теперь он чувствует, на себе, на своем теле, как она растет внутри него, наполняя его горьким, растительным бредом. — Эрен… — Я сейчас…сейчас… Он не уверен, что вообще говорит эти слова вслух, он сам, его тело, сознание, слились в какой-то лабиринт, состоящий из нервов, тонких прожилок, по которым электричество течет в провода, висящие из его мозга разноцветными концами вниз, и он перебирает эти провода - красный, синий, зеленый. Игры, происходящие в его мозге, это безвкусная жвачка, необходимая только для того, чтобы отвлечь его, и Эрен держится, долго держится, благодаря этим играм, и сейчас он тоже пытается следить глазами за этой воображаемой монеткой, который катится из стакана в стакан, туда-обратно, катится, перемещается, движется, прыгает, падает со стола, а потом опять движется, движется, ДВИЖЕТСЯ, с хлюпающим звуком, с громким влажным звуком, стонущим звуком, закатывается внутрь рукава, а потом взрывается оттуда белым пятном на черном столе, пахнущем ее кожей. Нет-нет-нет-нет-нет. Он не может больше играть. Пусть она заберет его победу, пусть она, пожалуйста, заберет его победу, в себя, заберет ее внутрь себя. — Эрен… Микаса громко шепчет его имя в свернувшуюся кожу на его шее, его рука на ее затылке, судорожно дергается, как живой камень, прижавший чью-то голову, и теперь он лежит на ней, этот камень, из которого вышли все соки, беспомощно пытаясь подняться на лапки. Его трясет, все его тело трясет, как лист железа на ветру, но он слышит ее голос, очень отчетливый голос, пробивающийся сквозь звук шипения на его запястьях, как будто он идет из единственной точки на ее теле, не затронутой судорогами. Он может только слышать, через эти бесконечные галлюцинации, звук, с которым он покидает ее тело, ее дыхание, подтачивающее его, как нож, обрывающий связи между их организмами, он может только слышать, как капельки града скатываются по ее бедру, как они застревают у нее на губах, в ее мыслях под звуки тикающей стрелки, встроенной в ржавый механизм их сплетающихся языков. Чувствовать себя… «Живым?» А что дальше? Последовательности, судьбы больше нет. Эрен отказался от нее. Чтобы испытывать «моменты» каждый день, рискуя однажды потерять от них ощущения, стереть все эмоции до уровня ленивого привыкания. Но важно совсем другое… — Эрен…— она едва переводит дыхание, обнимая его за шею и ощущая, как его высыхающая на воздухе плоть упирается ей в пояс, — Я люблю тебя. Разве это поможет избавиться от его желания умереть? Это желание - как перетертый на мелкие фракции песок, застрявший в его почках, встряхивается при каждом его движении, во все те моменты, когда он об этом даже не задумывается. Но если он будет помнить, помнить о смерти, даже находясь рядом с ней… Может быть. В любом случае. Даже без его желания жить, даже без этой неповторимой эйфории, напрямую связанной с желанием жизни, которая уже успела слезть с него, как искусственная кожа, рядом с ней…он все равно будет испытывать эту короткую свободу, недолгую и мимолетную, как время жизни музыкальной пластинки. Пока он видит ее, Микасу, здесь, над собой или в углу, куда не доходит его зрение, во всех точках этой комнаты, перемещающейся по ней, как сложный конструктор-оригами, если видит хотя бы намек на нее, будь то выпавший волос или тень, отражающуюся только в разбитом зеркале, он обещает…обещает напоминать себе: «Все это продолжит существовать, даже если он умрет». И эта мысль терзает его, не дает ему продырявить бумагу с записями своей жизни огромной черной точкой. Да, именно так, все именно, черт возьми, так, и Эрену хочется схватиться за голову, когда он осознает эту мысль. Он не хочет умирать, потому что не сможет полностью избавиться от своего существования в других людях, внутри Микасы. Он уйдет, может покинуть ее в любой момент, но не ценой полного забвения, как бы он хотел, но наоборот, он будет жить внутри нее, как паразит, выкачивающий строительные материалы из организма, и это существование, в виде паразита, с лицом, изменившимся от пожирания чужих гормонов, для него будет хуже, чем смерть, чем забвение. Он хочет испытывать ее любовь снова, правда хочет, каждый день, до конца своих дней, но не хочет, чтобы о нем помнили, воспоминания - это всегда что-то среднее между хорошим и отвратительным, а он застрял в этом миленьком мире, где есть она, как другая форма жизни, ее имя, имя Микасы, как часть огромного вселенского муравейника, в котором рождаются идеи, состоящие из слов, не имеющих смысла, где есть напоминания и ритуалы, связанные с ней, где есть ее тело, которому постоянно нужно НАПОМИНАТЬ о себе, иначе…иначе… Эрен сжимает ее тело в своих руках так, что ей наверняка сложно сделать вдох полной грудью. — Пожалуйста…не бросай меня…не бросай… Она не понимает, но не останавливает, терпит болезненные смыкания на своих ребрах, пока не успевая отделить его тело от своего у себя в голове. — Эрен… Она что-нибудь придумает, обязательно придумает. Придумает, как ему справиться со своим страхом смерти. Уже сейчас, она становится теплее и нежнее, окружая его вывернутое наружу существование, она размягчается в его руках, как глиняная фигурка, вынесенная из большого космического пожара в холодных руках с холодными голубоватыми сосудами, натянутыми, как мертвая ткань на разделочный доске, уже сейчас она передает ему право на жизнь, просто обнимая его в ответ, молча и без лишних преувеличений. Его желание жить - капает на пол, просачиваясь сквозь его сжатый кулак, белые густые капли падают и прожигают пол насквозь, как маленькие метеоритные осколки, попавшие внутрь звездного желе, и они шипят и полыхают, эти мертвые звезды, которые разбили из скорлупы задолго до их рождения и выплеснули на раскаленную сковородку. Если он вдохнет, если он против своей воли закроет глаза и всосет окровавленными ноздрями эту сухую смесь с останками недавней эйфории, улыбающейся ему на прощание, то наполнится силой и будет жить дальше, но он должен захотеть, по-настоящему захотеть… Он смотрит на Микасу, и ее едва-заметная улыбка, эта теплая улыбка, почти несуществующая, как соринка из звездной пыли, попавшая в скрытый под кожей глаз, она тоже там, жарится на той же самой сковородке, вместе с той горько-соленой смесью, которую он должен вдохнуть, чтобы выжить, и она может, она способна предложить ему это сама. Самое главное - услышать ее голос, любые слова, лишь бы они впадали в резонанс с его вяло бьющимся сердцем, ее голос, как ветер высокой плотности, огибающий неприступную стену по дуге, ему хочется побежать за ним, отталкиваясь от стены, пока он не упадет на спину, как в каждом кошмарном сне, заканчивающемся внезапной потерей крыльев. Любые слова, которые помогут ему поскорее проснуться, ощутить шершавую поверхность мира, в котором он существует, как исцарапанная ногтями галька, прыгающая по поверхности воды, на грани преодоления силы собственной тяжести. — Эрен… Голос, который медленно застывает под кожей, как наркоз, сделанный в положении вниз головой - Эрену кажется, что он падает вниз и проваливается в глубокий сон, пока его конечности попадают в летящий на полном ходу двигатель и смываются, как мелкие корабельные щепки, накрытые зеленой волной онемения. Остатки ее слов он слышит уже во сне, они бегут по нему, по его лицу, как бабочки, сделанные из сгустков пыли, и они приземляется на его открытые слезящиеся глаза, пока какое-то существо, похожее на само воплощение последовательности, существо без лица и пучками света, растущими из расплывчатых предплечий, фиксирует его веки холодными медицинскими зажимами. — Эрен, — она берет его руку рядом с запястьем, которое все еще шипит от регенерации, как капельки жира на костре. — Я рядом…Я обязательно… Обязательно… Убьет его. Нет. Не так. «Я обязательно» Что-нибудь, хоть что-нибудь. Что-нибудь изменится в его судьбе, если он начнет действовать, действовать, не смотря в книгу, закрыв ее, кинув в стену, отрицая то, что в ней написано, вырывая страницы, пока в ней не останется один только повторяющийся эпиграф, который можно легко счистить тонкой иголкой, и тогда листы обязательно станут белыми и чистыми, почти белоснежными, но слегка подпорченными отпечатком ее губ по уголкам страниц. Эрен слегка приоткрывает глаза и притягивает Микасу к себе, успокаиваясь только тогда, когда ее голова соприкасается с его грудью, двигающейся из-за ударов сердца, как пружина в вырывающемся из рук оружии. — Я обязательно…что-нибудь придумаю.