передача данных

Жизнь Лилы движется, жизнь твоя стоит; надень материнский браслет-уроборос, попади в газеты, стань единственным образованным человеком в своей семье, но все ведь одно. В квартире этажом выше бьют посуду и громко ругаются на диалекте – заткни дочерям уши; не слушай сама, не слушай, не цитируй подругу в своей новой-очередной книге. Хотя бы не дословно. Хотя бы не берись за шариковую ручку сразу. У Лилы нет власти в родном квартале; у нее больше нет, в сущности, ничего – только грязные тени на плечах и груди от аляповато пышной фаты и молодой муж, взявший ее силой. Стефано держит ее ладонь в своей и целует изуродованные работой пальцы, костяшки, запястье; Стефано сжимает рукой шею непокорной строптивой жены, и выше пульса у той распускается синюшно-багряный цветок, красивый в своей простоте и убожестве (бьет ли супруг Джеки Кеннеди, которой подражает Лила? что почувствует та на самом деле, когда на ней не останется ни единого живого-чистого места от крови Джона?) Неаполитанские газеты не пишут об этом, хотя стоило бы – ты бы читала, потому что с детства знаешь, как убивают на почве душащей порочно-чистой страсти, потому что сама иногда хочешь этого, потому что невзаимные чувства надо вырывать из себя с корнем, обнажая вены, потому что яблоко от яблони недалеко па… Некоторые вещи – или людей, но это цинично, хотя и верно – лучше не чинить вовсе; ты к этому еще придешь. Жизнь твоя движется, жизнь Лилы стоит; ее лицо на свадебном фото в витрине магазина Солара разрисовано-изувечено красным, зеленым и фиолетовым, черты утрированы и искажены: все то, что она ненавидит в самой себе. Все то, что следует ненавидеть и тебе. Что в восемь, что в двадцать три, что в сорок один каждая остается при своем (для Лену с детства нет глагола важнее, чем «стать» – по следам, по лекалам, повторяя чужие контуры; доказывая, что равна). Битые стекла очков крошатся в пыль; каблуки стучат по улочкам прочь, прочь из родного квартала. Лила всегда успеет догнать, если того захочет.