Ранняя весна

      Этот вечер ясный, тёплый и приятный, в отличие от настроения Цуме. Еда в горло не особо лезет, зато саке заходит на ура. Ей ни капли не стыдно (большинство её знакомых вообще уверены, что чувство стыда ей не знакомо). Она оставила пятилетнего Кибу под присмотром её тёти и Куромару, а сама сидит в баре и с фальшивым любопытством пробует разные виды алкоголя, уже с трудом различая их даже на запах, не то что на вкус.       То, что рядом с ней садится кто-то ещё, она сначала чует носом, а потом только чувствует чакру и видит краем глаза тёмную фигуру. Запах слабый, Цуме охарактеризовала бы его как «сдержанный, но простой и узнаваемый». Ещё бы вспомнить, кому он принадлежит. После не одной бутылочки саке это довольно сложно. Цуме специально не поворачивается, играя со своей памятью в эту забавную игру: на пьяную голову это даже кажется забавным.       В тот момент, когда она вспоминает, чей этот запах, но всё ещё не может соотнести образ и имя, знакомый голос делает заказ:       — Мне то же, что у Инузука.       Она поворачивает голову. Её глаза встречаются с тёмными глазами напротив, и она сглатывает. Бездонные пропасти чужих чёрных глаз всегда были её слабостью, и это в очередной раз напоминает о муже. Бывшем муже, напоминает себе Цуме и опустошает очередную сакадзуки. Она не то что бы горюет об иллюзорном семейном счастье, её не то что бы печалит быстрый развод и почти побег мужа куда подальше от неё. Он даже не был из клана Инузука, не был шиноби, так что невелика потеря. Однако ей всё равно обидно, до зубовного скрежета, и она ловит себя на том, что сжимает челюсти и почти скалится, отпугивая молоденького бармена. Усилием воли расслабляет лицо и закусывает маринованными овощами. Возможно, стоило сесть за столик, а не за барную стойку с высокими стульями, потому что пока её не ведёт в сторону, но скоро начнёт. Через многоголосье ароматов просачивается едва различимый запах крови. Цуме поворачивается и даже не здоровается, просто говорит:       — Только с миссии, Морино?       Он, кажется, удивлён, что с ним заговорили, но Цуме не удивляется себе. Занять себя разговором кажется хорошей идеей, потому что в голове всё ещё периодически звучат слова бывшего мужа: «С тобой классно, и всё такое, но я хотел большую семью, а теперь…» Живот в месте недавней операции будто неприятно сжимает в ответ на воспоминание. Двое детей, видите ли, недостаточно большая семья… Хрен кошачий.       — Угадала, Инузука.       Цуме фыркает. Она не угадывала, а почуяла, и сейчас получает подтверждение своим догадкам: Морино Ибики двигает своей левой рукой иначе, чем правой, с трудом, и не опирается ею о стойку. Ранение либо в плечо, либо в область надплечья или около лопатки. Под его плотным плащом нельзя разглядеть контуры повязок, поэтому Цуме не может сказать точнее, не приблизив свой нос вплотную к нему. От этой мысли становится смешно, и она растягивает губы в улыбке. Цуме не замечает, как они переходят с фамилий на имена. Видимо, и ей, и Ибики на пьяную голову это кажется более уместным. На самом деле, они не то что бы много разговаривают, скорее, молча пьют и делятся друг с другом закусками, временами пугая бармена выражениями своих лиц. Цуме читает в Ибики что-то хищное, родственное ей, и пить с ним оказывается намного лучше, чем она могла бы представить (если бы ей вообще пришло в голову представлять, как она пьёт с Ибики).       Когда она слезает с высокого стула, чтобы сходить в уборную, приходится приложить немало усилий, чтобы не шататься из стороны в сторону и не цепляться за стены. За стену туалетной кабинки всё же приходится уцепиться, чтобы не навернуться с унитаза к ёкаям кошачьим. Обратно Цуме идёт медленно, мир вокруг неё покачивается, вызывая то улыбку, то тошноту, но она уверена, что перебрала не настолько, чтобы проблеваться в ближайший цветочный горшок — возможности своего организма она знает достаточно хорошо.       Когда она со второй попытки забирается на высокий стул и растекается по барной стойке локтями и грудью, Ибики хмыкает, но ничего не говорит. Цуме прикидывает, сколько он выпил, и ей кажется, что примерно столько же, сколько она. Вот только для его двухметровой шкафообразной туши этого явно недостаточно для того, чтобы потерять чувство равновесия. Она вяло жуёт острую капусту, от которой слезятся глаза, и больше не притрагивается к саке, наблюдает за Ибики из-под полуприкрытых век. Он тоже больше не пьёт. Видимо, не имеет цели ужраться до слюней и соплей, как она.       — Домой надо, — роняет она вместе с деньгами, монеты звонко стукаются о барную стойку, шуршит пара купюр. От денег пахнет металлом, от Ибики — по-прежнему сдержанно и твёрдо и немного — кровью. Он, к её удивлению, копирует её движения (у него они выглядят куда более скоординированными) и расплачивается за себя. Цуме кое-как сползает со своего места второй раз за вечер и неловко наматывает на шею шарф, до этого висевший на низкой спинке барного стула. Во время заматывания она пошатывается и слегка толкает Ибики. Он никак на это не реагирует, но Цуме знает, что задела его раненую руку. Кажется, он поправляет плащ, плотнее запахивает его, почти не двигая левым плечом. Цуме и Ибики выходят наружу вместе, и воздух вокруг такой свежий и холодный, что их дыхание превращается в пар, и Цуме кажется, что она даже ненадолго трезвеет. Эта бодрость оказывается ложной, осознает она, спотыкаясь о давно знакомые кочки уже третий раз за пять минут. Она матерится себе под нос, не смущаясь Ибики, который идёт рядом и не издает никаких звуков, кроме шелеста плаща. Всё это время Цуме пытается припомнить, где живёт её непрошеный спутник, и даже добивается успеха в своих мысленных упражнениях: им действительно по пути, хоть Ибики и делает небольшую дугу.       — Почему сегодня без пса?       Цуме не сразу осознаёт смысл вопроса, потому что все её умственные силы уходят на сосредоточенность на дороге и поддержании равновесия.       — Куромару не любит алкоголь и питейные заведения, — говорит она почти чётко и едва не оступается, когда под ногой хрустит промерзшая лужа, — и он за детьми присматривает.       Она продолжает идти и спустя несколько шагов добавляет зачем-то ещё одну фразу:       — Не один.       Может, она и не идеальная мать, но пока она не оставляет обоих своих детей на молодого нинкен. Хотя Ибики может подумать, что она оставила своих детей на стаю нинкен… Что ж, на самом деле, это неплохой вариант.       Они идут ещё некоторое время, и Цуме чувствует, что еле переставляет ноги. Буквально ползти до дома очень не хочется, и после того, как её шатает в сторону от неловкого шага, она просто цепляется за Ибики. С левой стороны, понимает она, когда он вздрагивает под её руками, но не издаёт ни звука и продолжает идти в прежнем темпе. Даже недовольства не выказывает. Это удивляет. Она аккуратнее перехватывает его руку, и её макушка где-то около его плеча, и она чувствует, что рядом с ним, почти вплотную, запах крови гуще. Среди запаха выпитого спиртного она различает более тонкий аромат антисептика. Поддавшись относительно недавней мысли, она поворачивает голову и утыкается в ткань на его плече, принюхиваясь, водя носом и кожей чувствуя чужой взгляд, полный удивления.       — Рана повыше ключицы, — бормочет она, анализируя то, как меняется запах выше-ниже и правее-левее, — ещё одна — около лопатки, чуть выше неё. И… широкая ссадина на плече, над дельтовидной мышцей.       Она отворачивается от его плеча, вновь смотря на дорогу под ногами, и они с секунду продолжают движение молча, по инерции, а потом Ибики, всё также не останавливаясь, коротко усмехается, и от этого фыркания-шипения губы Цуме с ничуть не смазанной стойкой помадой растягиваются в улыбке.       Воздух холодный, но вокруг Ибики тепло, он большой и горячий, как печка. И пахнет вполне неплохо. Правда, не как печка, но что-то, отдаленно напоминающее сгорающие дрова из абрикоса, в этом запахе есть.       — Твой нос ищет на мне слабые места? — спрашивает Ибики, на что Цуме только пожимает плечами, сама не зная, что отвечать.       Когда они уже близки к её дому, Цуме думает, что Ибики предложит пойти к нему. Цуме думает, что она может согласиться, и что это будет даже не самой плохой идеей в её жизни. В конце концов, он вполне приятно пахнет, и ей хочется принюхаться к нему без слоев одежды… Но Ибики оставляет её в нескольких шагах от её крыльца, пожелав то ли доброй ночи, то ли быстро кончить, и Цуме уверена, что у её мозга такое же отвратительное чувство юмора, что и у Ибики. Добравшись до своей комнаты, она, не разбудив спящих детей, валится на футон, чувствуя, как Куромару стаскивает с неё штаны и накидывает на неё одеяло. Едва пробурчав благодарности верному другу, Цуме засыпает.       Тот вечер в баре, плавно перетекающий в томную ночную дорогу, Цуме помнит плохо. А вот запах Ибики врезался в мозг вместе с взглядом его тёмных глаз. Спустя неделю её ноги (или нос?) приводят её, абсолютно трезвую, почти к самому дому Ибики, и этот тёплый день нисколько не должен напоминать о той ночи, но всё равно напоминает.       — Жареного мяса? — спрашивает она, не поворачиваясь. Лёгкое дуновение ветра донесло до неё знакомый запах, хоть этот хитрец и решил скрыть свою чакру.       На что он, интересно, надеялся? Застать её врасплох?       — Плачу я, — добавляет она, когда они уже идут в сторону Якинику-Кью, — я ж приглашаю.       Ибики не спорит. Удивительно, но, похоже, он вообще не любитель спорить. Либо это его способ вытянуть из неё побольше информации. Судя по его довольной мине, то, что он из неё вытягивает, его вполне устраивает. Сидящий рядом Куромару благоразумно молчит, а потом с поистине кошачьей ловкостью утекает оттуда под благовидным предлогом.       — Дети и щенки, в целом, похожи, — разводит руками она, когда речь заходит о собаках, семье и чём-то ещё. — Они портят вещи, кусаются, требуют кучу времени и иногда бывают милыми.       Ибики смотрит на неё пару мгновений, а потом ржёт так, что люди с соседних столиков испуганно оборачиваются на них, а потом так же испуганно сосредотачиваются на своей еде, будто кроме неё их ничего не интересует.       — Киба лет с трёх мог на уши поставить весь дом и два соседних в придачу, — продолжает она, когда Ибики заканчивает наводить ужас на местных посетителей своим смехом.       — Весь в мать, насколько я вижу, — усмехается тот, и улыбка так похожа на оскал, что Цуме не может оторвать от неё взгляд.       Грейпфрутовый сок горчит, когда она делает несколько глотков и облизывает губы. Ибики тоже смотрит на неё, ломает в пальцах левой руки зубочистку. Цуме осушает стакан. Она оплатила заказ заранее, поэтому теперь просто кивает в сторону выхода, и они оба выходят наружу, на солнечную улицу Конохи, не такую холодную, как ночью, пропитанную ожиданием скорой весны. Сейчас тепло тела Ибики куда менее различимо — они идут не особо близко друг к другу, да и воздух куда теплее, чем во время их пьяного променада неделю назад. Голубое небо отражается в глади мелких луж.       В этот раз они идут более прямой дорогой, да и пункт назначения другой — его дом. На трезвую голову Цуме куда лучше различает запахи, но желание, как несколькими днями ранее, прижаться носом к его плечу и обнюхать повнимательнее, только усиливается. И она не отказывает себе в этом, как только за ними закрывается дверь. Она притягивает его ближе к себе за полы плаща, грубовато, жёсткая ткань сминается под её сильными пальцами. Ибики не против. Когда она скидывает сандалии, не переставая водить носом по его груди, теперь уже ощущая контуры повязок под его форменной одеждой, он ставит Цуме на пол, сам оставаясь ниже, на шершавой плитке прихожей, и теперь им удобно — лица почти на одном уровне. Цуме в поцелуе сдерживается, чтобы не укусить, зато ещё сильнее прижимает Ибики к себе, стискивая его спину, впиваясь ногтями в поясницу через ткань. Он стряхивает с плеч плащ, оставляя его на крючке, и разувается, в то время как Цуме избавляется от жилета, оставляя его на полу. В комнате только пол-татами, футон убран в шкаф еще с утра, но их обоих это мало волнует. Цуме мимолетно замечает, что в доме почти нет сильных запахов и очень чисто, только жутковатый огромный кактус оживляет помещение, которое на первый взгляд могло показаться необитаемым.       Ибики под стать кактусу — огромный и жутковатый, вот только Цуме мало что способно напугать. Следом за жилетом на пол отправляется водолазка, и Цуме не знает, помогает ей Ибики снять её или она делает это сама, зато она точно знает, что это она распахивает полы его рубашки, застёгнутой под самое горло, и ему очень повезло, что одежда на кнопках, а не на пуговицах — иначе каждую из них пришлось бы пришивать на место. Едва проводив взглядом упавшую рубашку, Ибики заваливает Цуме на пол, и её плечи упираются в татами — твёрдо, но не слишком, ей нравится этот баланс, ей нравится, как Ибики скользит шершавыми ладонями вверх от её подвздошных костей к рёбрам, как забирается под топ и сжимает её грудь, обводит пальцами соски и перекатывает их между фалангами, жёстко, но не слишком. Ей так нравится этот баланс! Она не может удержаться и прижимает его руки к себе сильнее, царапает предплечья так, что на розовых полосках на коже секунды спустя росой проступает кровь, но Ибики так смотрит на неё, что Цуме понимает: ему приятно. Настолько, что она через одежду чувствует, как сильнее твердеет его член. Она с коротким рыком разрывает поцелуй, чтобы стащить с себя мешающийся топ и в тот момент, когда она задается вопросом, почему они оба ещё в штанах, слышит «вжжик» расстегиваемой молнии, а потом ощущает, как чужие руки стягивают с неё остатки одежды.       — Э, нет, снимай всё, кроме повязок! — рычит Цуме ему на ухо и пальцами ноги за шлёвку тянет его штаны вниз.       Она не собирается быть единственным голым человеком в этой сцене, да и зад Ибики — это не то зрелище, что она готова пропустить. Им приходится прерваться, пока он снимает штаны вместе с трусами, заодно шаря по карманам и явно не находя искомое.       — Забей, Ибики, — она тянет его на себя, и он придавливает её своим телом, на мгновение выбивая дыхание из груди. — Я чиста, месяц назад из больницы выписали, а там все анализы сдают.       — А я? — хмыкает он, глядя на неё, и его лицо так близко, что у Цуме двоится в глазах.       — А ты, судя по твоему дому, тот ещё педант, и без защиты член куда попало не суёшь, — от нетерпения она почти шипит эти слова, трётся об него, прижимает своё бедро к его члену в прозрачном намёке — поторопись уже!       Ибики делает вид, что не понимает намёков, чем удивляет Цуме: она думала, что он будет нетерпелив и груб, но он явно не особенно торопится, прихватывая зубами кожу на её груди и слегка оттягивая, в то время как одна его рука забирается ей под поясницу, а вторая — щекочет внутреннюю сторону то одного бедра, то второго, но вообще не продвигается дальше. Ладно, возможно, он хорош не только в отделе дознания, но и в любых пытках. А ещё длины его рук явно хватает, чтобы одновременно держать её под шеей одной ладонью, а второй — массировать её лодыжку. Цуме пыхтит от нетерпения, ей хочется потереться об него, и она открывает рот, что бы сказать это, но оказывается прервана чужими губами и языком, настойчиво касающимся ее дёсен. Она углубляет поцелуй, притягивает его ближе за шею, случайно стягивая с него бандану и оставляя царапинки на его коже. Она не сдерживается и, кажется, кусается, чувствует привкус крови, но Ибики только стонет ей в губы и наваливается сильнее. В кольце его рук Цуме может спрятаться целиком, и это ощущение ново.       Он всё-таки касается рукой её промежности, когда Цуме, потеряв всякое терпение, оставляет на его шее сначала поцелуй, потом — укус и впивается в его спину, забывая о повязках. Ибики тяжело выдыхает, вздрагивает, сильнее прижимаясь членом к её бедру, поглаживая её клитор одним пальцем и другим едва входя в вагину. Цуме этого мало, она, не думая и не ослабляя хватки своих ладоней, тянет его на себя, ногти проезжаются по повязкам и, кажется, кое-где рвут их. Ибики реагирует на это не так, как она могла подумать: стонет в её губы снова, глубже входит в неё своими пальцами, а спиной и раненым плечом сам подаётся на её острые ногти. Цуме возбуждённо-восхищённо выдыхает. Может, Хатаке и прав, что Ибики — садист, но мазохизма в нём тоже хватает с лихвой.       — А беременность?       Восхищение Цуме смешивается с мгновенно вспыхнувшей злостью. Нет, Хатаке прав, он садист.       — Ибики, ты всегда такой нудный? — она притягивает его к себе за затылок, скользя подушечками пальцев и ногтями по буграм шрамов. — У меня маточных труб нет. Заткнись и не мешай нам трахаться!       Она втягивает его в новый поцелуй, подаётся бёдрами вперёд, на его пальцы, правой ладонью дотягивается до члена, сжимает его, делает несколько движений рукой, но это неудобно — места между ними слишком мало. Без предупреждения она перекатывается и вместе с собой перекатывает его, оказываясь сверху. Ибики прикладывается лопатками о татами, шипит, но глаза его так блестят, так затягивают расширившимися зрачками, что Цуме не сомневается — ему нравится. Эрегированный член, прижимающийся к его животу, говорит об этом весьма красноречиво. Она направляет его в себя, её терпение и так давно закончилось, ещё в середине долгой прелюдии. Ибики напрягается под ней, сжимает ладонями её ягодицы так, что останутся синяки. Цуме стонет, запрокинув голову, когда начинает двигаться, и этот звук сплетается с хрипом, вырвавшимся из горла Ибики. На его повязках, абсолютно белых ещё недавно, в нескольких местах проступила кровь, но если его это не беспокоит, то и ей плевать. Особенно сейчас. Ибики тянет руки к её груди, но одна из них не задерживается там и, прочертив кривую по её ребрам, животу и лобку с темными волосами, находит клитор, ласкает половые губы, раздвинутые членом. По его груди вниз к напряженному прессу стекают капли пота, в прохладной комнате им обоим так жарко. Цуме сдувает влажную прядь, упавшую на глаза, и ускоряет движения. Ибики вторит ей, подаваясь бедрами навстречу, всё быстрее, теряя ритмичность. Она наклоняется для поцелуя, и в мгновение оказывается на спине, не прекращая движений, прикусывает его кожу на шее пониже уха, и ей хватает нескольких движений его пальцев и члена в ней, чтобы кончить, прижимая его к себе, расцарапывая спину и впиваясь зубами в щедро подставленное плечо. Запах их тел, его крови дурманит голову, Цуме сжимается на его члене, когда он замирает в оргазме, продолжая только короткие, чёткие, низкоамплитудные толчки. Когда он расслабляется, придавливая её собой, Цуме довольно стонет. Вскоре она отталкивает его и, когда он укладывается на спину, устраивается рядом, переводя дыхание.       Ибики, абсолютно голый, с этими своими шрамами на всю голову, растрепавшимися повязками, с неожиданно светлыми волосами лобке и груди, выглядит странно и довольно. Он лениво потягивается, явно потревожив свои раны, но не придавая этому значения. Покусанный и поцарапанный ею, он выглядит ещё более заманчиво, чем до этого. Если бы ей не было жаль его заштопанные плечо и спину, она бы предложила второй раунд.       — Душ? — спрашивает он, приподнявшись на локте и глядя на неё сверху вниз.       — Душ, — кивает она.       Она идёт следом, воздух высушивает влажное тело, и по коже ползут мурашки. На спине и ягодицах Ибики отпечатался рельеф татами, и это кажется ей забавным.       — Давай помогу, — говорит она, когда Ибики тянется за ножницами.       Она быстро срезает с него повязки, критично осматривает подживающие раны, пока вода, льющаяся из душа, становится достаточно горячей.       — Швы не разошлись, просто заново перебинтую после душа. Но для горячей ванны точно рано.       Он соглашается и тянет её вместе с собой под тугие струи, не выражает протеста, когда она намыливается его гелем для душа (запах приятный и не резкий, отмечает Цуме) и намыливает его. Быстро смыв с себя пену и обменявшись мокрыми от воды поцелуями, они заворачивают краны и вылезают. Вытираются одним большим полотенцем, перетягивая его на себя за разные концы, и Цуме смеется от этой шуточной борьбы. Ей давно не было так хорошо.       Ибики позволяет обработать швы антисептиком и наложить чистую повязку. Потом они собирают по дому одежду, одеваются и выходят на энгаву. Воздух прохладный, но доски прогреты солнцем.       — Я, пожалуй, уже домой пойду, — говорит Цуме после нескольких минут расслабленного молчания.       — Так скоро? — без удивления отвечает Ибики вопросом на вопрос.       — Ну, это не ты у нас мать-одиночка с двумя детьми, — хмыкает она. — А я уже говорила, что Киба на уши может поставить весь дом…       — …и два соседних в придачу, — повторяет он её слова, вызывая у Цуме приступ смеха.       — Через неделю у меня? — говорит он, провожая её. — С меня ужин. Ну, или обед.       — Договорились, — она улыбается и толкается локтем, а после оставляет поцелуй на его щеке.       На улице поют птицы, первые листья распускаются из почек. Аромат влажной земли смешивается со свежестью ветра. Цуме идёт домой, впервые за месяц не думая о бывшем муже, о старом — ещё в юности — ранении, лишившим её одной маточной трубы, и о недавней трубной беременности, лишившей и второй. Она думает, что бы такого вкусного купить на ужин, что подарить Хане на девятый день рождения и какую вещь отобрать у Ибики чтобы нюхать когда будет одиноко на память при следующей встрече.

***

      — Как называется вид парейдолии, когда во всем видишь жопу?       Ибики ухмыльнулся, глядя, как Цуме крутит в руках большой двойной апельсин.       — Жизнь в Конохе? — полувопросительно ответил он, садясь за стол напротив неё.       Цуме только фыркнула, одобряя его не особо смешную шутку.       Он смотрел, как она счищает кожуру, поддевая её острыми ногтями, но не задевая дольки. Она очистила апельсин полностью, немного покачала его в руке и начала аккуратно разделять на дольки, по одной, не повреждая их. Ни одна капля сока не испачкала её пальцы.       — Прям-таки по-кошачьи аккуратно, — Ибики протянул руку, провёл кончиками пальцев по её запястью, ловя возмущённый взгляд. — Вроде, когтистая, а лапки мягкие.       — Может, хватит оскорблять? — надулась Цуме и отправила ещё одну дольку себе в рот.       — А то что, глаза мне выцарапаешь?       Его реакции хватило, чтобы поймать грейпфрут, летящий ему в лицо.       — И зачем ты это сделала? Тебе же нравятся грейпфруты, — он положил фрукт обратно в миску.       — Ты мне тоже нравишься. Но это не помешает мне кидаться в тебя грейпфрутами, отныне и впредь, — Цуме широко улыбнулась, явно веселясь и наслаждаясь насыщенным кисло-сладким вкусом. — И вообще, из нас двоих ты тут огромную железную кошку призываешь.       — Мне нравятся когтистые дамы, таящие опасность внутри, — пожал плечами он и принял одну из апельсиновых долек.       Он коснулся прохладных пальцев Цуме и немного помедлил, забирая предложенное. Апельсины были и вправду хороши: самый сезон, они сейчас не кислые, но и не сухие и не безвкусные. Холодный сок разлился по языку, сладковато-кислый, почти пряный. А ведь Ибики даже не любил апельсины…       Долька в пальцах Цуме не желала отделяться от остальных и сломалась, брызнув соком. От неожиданности Цуме вздрогнула и зажмурилась, но сок попал не в глаз, а немного ниже, на щёку. Ибики перегнулся через стол — его рост позволял и не такое — и слизнул капли. Цуме удивлённо уставилась на него, и её щеки слегка порозовели.       — Ибики, мы два часа назад трахались, — напомнила она, изгибая бровь.       — Действительно. Целых два часа назад…       Цуме захохотала, отодвигая миску с фруктами подальше и забираясь на стол, чтобы обхватить Ибики ногами.

***

      — Не поверю, что ты его действительно отпугнула.       — Ну, в отличие от тебя, ему не нравилось, что я кусаюсь и царапаюсь в постели.       — Но не это было причиной. Вы были вместе десять лет, Хане сейчас десять.       — Не это… Во время секса с ним я сдерживалась. Теперь хоть можно отпустить контроль, от моих зубов у тебя только сильнее твердеет…       — Переводишь тему?       — Да нет, отмечаю приятный мне факт.       — Ты можешь не говорить.       — Могу. Чёрт… Он хотел ещё детей, Ибики.       — И поэтому ушёл от уже имеющихся двух? Логично…       — Ага. Безупречная логика.       — Нам нужно отпраздновать это.       — Что?       — Что ты год как не в браке с этим идиотом. Я закажу столик.