Venefica.

Найдешь легко наощупь — пустота меня плотней,

Давай договоримся: будь со мной аккуратней.

Хонджун увидел его ещё давно, заприметив холодный взгляд мертвенно-черных словно сама тьма глаз. Пак Сонхва лёгким шелковым платком окидывал своей аурой весь город, длинными пальцами рук обводя все вокруг да около Церкви, где служил Хонджун. Само здание собора находилось не в центре города, как обычно бывает, а на окраине, открывая вид на тонкую реку, протекавшую почти у самых стен церкви. Как-то раз Ким во время отпевания мертвеца посмел отвести взгляд в окно, чтобы увидеть лишь отдаленный силуэт мужского худощавого тела, который медленно, до ужаса медленно, погружался в воду. Сонхва сначала стянул с себя одежды, а потом, внезапно повернул голову к тому же окну, через которое смотрел священник. Их взгляды пересеклись, и Хонджун с трудом смог заставить себя не расплыться в смущающей гримасе, потому что руки Сонхва показательно и все так же медленно поползли вниз, обводя грудь и торс, опускаясь все ниже и ниже. Но отвести взгляд?.. Невозможно. Откуда вообще священник мог помнить это имя? А оно было на слуху у всего городка, потому что люди жаловались на всякое, разрываясь либо на полную ненависть к этому человеку, — человеку ли? — либо на обожание за помощь. Как-то раз Хонджун услышал историю, что местный мясник отказался продавать мужчине свежее мясо, потому что он видел, как тот скармливает то собакам, а на следующий день у мясника начали гнить пальцы на обеих руках. Кто-то говорил обратное, что только благодаря Сонхва, который подбирал отвары из трав и чего-то ещё, их город ещё не накрыла эпидемия болезней. Многое говорили люди, и ко многому Хонджуну приходилось прослушиваться. А потом в город пришла инквизиция, к которой Ким и присоединился, не то чтобы по своей воле, но выбора ему не оставили. Святой Отец Иоанн решил одно: Сонхва полностью подходил под все описания ведьм, что только могли существовать. Единственное, что, пожалуй, отличалось, это то, что Пак все ещё был мужчиной. Однако, Дьявол может быть многоликим. Именно поэтому Хонджун оказался у двери дома Сонхва, замерший с рукой у деревянной доски, не решаясь постучать. Он чувствовал внутри себя странное тягостное чувство то ли жалости, то ли страха, которое все никак не мог выкинуть из сердца, ноющее от непривычного раскола мнений. Сонхва был очень странным, и, прочитав Молот Ведьм, Хонджун уверился в том, что тот явно ведьма, но было ли это так ужасно, если тот правда помогал городу каким-то лечением? Или это так же происки Дьявола и все те люди невольно попали под грешную руку? Хонджун стучится, и получает ответ почти сразу. — Войдите, — когда Ким оказывается внутри, то мурашки бегут по его рукам и вниз. Сонхва стоит посреди просторной комнаты, служащей ему одновременно и кухней, и спальней, посреди комнаты стоит темный, прогнувшийся посередине стол от веса тушки оленьего торса без ног и головы, сам Пак зарылся тощими руками под шкуру убитого животного, отделяя мех и кожу от плоти тонким кривым кинжалом. Хонджун ловит себя на том, что молчит и не может отвести глаз от того, как длинные пальцы Сонхва орудуют с лезвием, отрезая жилы с тех мест, где только что провел кинжалом. Кинжалом с головой змеи на рукояти. Откуда у него вообще подобные вещи? Однако, замечая на полках хрупкие кости и черепки животных, выставленные словно экспонат, у Кима пропадает желание узнать откуда все же у Пака такие вещи. Сам ведьма был одет в тонкую сорочку с вязью ленты на груди — единственное что держало почти полупрозрачную ткань от того чтобы свалиться с острых плеч. Черные как уголь волосы длинными рваными прядями спадали на лицо и узкую шею, вновь заставляя заприметить цветовой контраст между аристократичной бледностью и смолью глаз и волос: то что Сонхва был прекрасен было так же очевидно, как и его связь с Дьяволом. Взгляд перетекает завороженно к лицу, и ведьма улыбается, мягко, только губы у него мягкие и нежные, остальное тело выглядело холодным, крепким и острым, словно фигуры идолов, за которые людей в нынешнее время отправляли на повешение. Пак Сонхва бы не пошло повешение, он заслуживал яркого и вызывающего возмущения, чего-то что заставило того даже в момент смерти высмеять всех и вся. — Зачем же в столь поздний час священник заглядывает в дом к одинокому, изнывающему по обществу мужчине? — голос у Сонхва тягучий и дразнящий, а Ким ведется и краснеет по уши в мареве смущения от таких намеков. Ким Хонджун должен держать лицо, поэтому он поджимает губы и прикрывает глаза. — Вы обвиняетесь в колдовстве. — Неужели? Тогда позвольте я напоследок осмелюсь околдовать вас? И Хонджун не успевает никак возразить, он не успевает даже потянуться к кресту с четками в кармане, как Сонхва изящно откидывает волосы с плеч и тянет за бантик вязи на сорочке, позволяя той струящейся волной опуститься складками к ногам, оставляя Пака полностью обнаженного. И вновь Хонджун не смеет отвести взгляд, на теле у Сонхва тончайшими линиями вьются полосы рисунков, алхимических кругов, неразборчивая латынь и Бог бы знал, что еще. Ким моргает потерянно и только сейчас замечает, что кончики пальцев Сонхва потемнели, черным, с красноватым отливом оттенком, разливаясь выше к кисти и ладони. Этого не было. — Exorcizamus te, omnis immundus spiritus, omnis… — Хонджун шепчет дрожащим голосом, всем своим нутром не желая того, что происходит, почему именно ему выпала эта участь? Он же этого не хотел, верно? Однако, Сонхва лишь смеется, раскатисто, смеется от всей души, придерживая себя за солнечное сплетение черными пальцами. Он ухмыляется с неожиданной добротой в глазах, медленно направляясь в сторону Хонджуна, покачивая бедрами и вальяжно протягивая к нему руки, обвивая их за шею, повисая на священнике всем телом. — Это тебе не поможет, Бог слышит только искренне просящих и зовущих, а ты уже давно заглядываешься на меня, верно? — шепчет Пак на ухо Киму и прижимается всем телом еще ближе, потираясь через черную ткань рясы. Мгновение, и Хонджун оказывается распластан на кровати, цепляясь за простынь, белую и контрастирующую, как и с рясой так и с расписанным телом Сонхва. Тот слишком ловко и умело управляется с одеждой Хонджуна, оставляя того только в штанах. Сонхва отклоняется назад, словно любуясь и закусывая губу, он явно наслаждался тем что видел перед собой, что заставляло Кима рвано вздохнуть и опустить ладони на эти ужасно приятно-округлые бедра. Господь, если бы ты мог, отзовись на просьбу Хонджуна, убереги от греха. —Не убережет, Священник, — Сонхва вновь наклоняется вперед, улыбается ласково, а потом вытягивает свой длинный язык и проводит им по щеке Хонджуна, оставляя горячий мокрый след, который по ощущениям горит, как от адского огня. И только Ким пытается поднять руки, оттолкнуть ведьму, отринуть грех, но понимает, что вместо этого он словно любовник обводит бедра Пака и поднимается выше, на тонкую талию, сжимая ее и прижимая к себе еще ближе, хотя, казалось бы, ближе было уже невозможно. — Это все твое колдовство? — Нет, это твои тайные желания, признай это и прими, отдайся мне, — мурчит Сонхва и притягивает Хонджуна за волосы к себе, погружаясь в поцелуй, сразу грубый и глубокий, заставляя почти что задыхаться, но Ким находит себя отвечающим на этот животный порыв. Он не умеет целоваться, он никогда не целовался до этого, но вновь и вновь скулит от того, какие же губы у Пака мягкие и горячие, в отличие от прикосновений холодных пальцев к горлу, которые обхватывали любовно и нежно, сжимая лишь слегка, напоминая о том, кто на самом деле был главным в этой ситуации. — …Omnis satanica potestas, omnis incursio infernalis adversarii, — хрипит Хонджун, чтобы получить недовольный взгляд, а потом Сонхва попросту затыкает его очередным влажным поцелуем, кусая за нижнюю губу и оттягивая ее с тихим и тонким стоном, который заставляет Хонджуна выгнуться навстречу телу Сонхва и выдохнуть в чужие губы в почти что такой же молебной интонацией. — Посвяти свои молитвы мне, Священник, прошу, — вновь гипнотизирующе воркует ведьма, когда его руки оказываются у Хонджуна паху, оглаживая через ткань все исподнее священника и нажимая именно там, где ныло больше всего. — Настоящие животные мольбы. Сонхва опускается ниже, оставляя красные следы от поцелуев по всему торсу Кима, он цепляется зубами, отстраняясь с чмокающими звуками, оставляет синяки везде где мог дотянуться, а Хонджун может лишь вплести собственные пальцы в чужие растрёпанные по-дикому волосы. Может быть ему следует просто смириться. Хонджун двигает бедрами навстречу Сонхва и расставляет колени по обе стороны острых плеч. Плевать, тело его не слушается, а значит… Ким выдыхает шумно через зубы и неожиданно садится, притягивая ведьму для поцелуя, кусая за все предыдущие игривые нападки. Он хочет чтобы Сонхва вновь издал этот тонкий стон. Ногтями Пак вцепляется в бока священника, а потом перекладывает руки на чужие плечи, сжимая и массируя, чтобы потом покрыть из красными царапинами. — Другое дело, — хихикает в поцелуй тот, а Хонджун лишь зарывается носом в тонкую бледную шею в рисунках и кусает, желая оставить отметину. Не выходит и это внезапно раздражает. Внутри все горит, нет, полыхает огнем и сжигает кислород а лёгких, заставляя задыхаться, когда Сонхва стягивает штаны, оставляя Хонджуна полностью обнаженным. И потом ведьма садится священнику на бедра, седлая словно животное, а сам Ким может окинуть беглым взглядом все точеное тело Пака, которое медленно, но покрывалось капельками испарины. Тот совершенно не стеснялся, в отличие от Хонджуна, своей наготы, проводя по красивой груди черными ладонями, сжимая пошло, если бы не так красиво. В глазах горел немой вопрос: «Нравится?». Хонджун лишь кладет руки на впадинки на талии и заставляет сесть плотнее, ощутить возбуждение. Он так же не имеет представления как заниматься сексом, несмотря на то, что слышал о многом. Сонхва видимо это не смущает, потому что тот хлопает раздражённо по ладоням Кима и наоборот приподнимается, что вытягивает изо рта Хонджуна недовольное шипение. Ведьма становится на колени, расставленные по обе стороны от паха Кима, а потом рукой направляет изнывающее возбуждение прямо внутрь себя, опускаясь медленно, почти что в каком-то медитативной тягучести, как можно дольше оттягивая момент, чтобы потом опуститься до конца резким движением, что заставляет Хонджуна откинуть голову назад и заскулить. Ругательства сами опускаются тому на язык, но он держится. Сонхва же обхватывает Хонджуна за челюсть пальцами и заставляет посмотреть на себя, пока, с приоткрытыми по-шлюшьи губами, кивает Киму и задаёт темп движения. Священник совершенно теряется в ощущениях, ему хочется оглаживать, ему хочется верить в то, что это порыв не страсти, а любви, как завещано в Библии, но, кажется, он уже начинает принимать то, что на деле Господь его покинул. Сонхва смотрит Хонджуну прямо в глаза, они не прерывают зрительный контакт, когда слышатся шлепки плоти о плоть, а внутри сжимаются все мышцы. — O mater, quae me tredecim uberibus pascit, audi uocem meam, et da peccato filium dei, — монотонным голосом бормочет Сонхва, а священник лишь выгибается в спине ещё сильнее. «Мать, кормящая меня тринадцатью грудями, услышь голос мой и отдай сына Божия на грех.» Вздохи усиливаются, ещё немного, совсем немного, Ким дышит рвано и плачет от невероятного удовольствия, которое он ощущал в моменте, которое разливалось обледенелым кипятком по всему телу и заставляло покрываться мурашками. Сонхва был слишком красив. Сонхва был ведьмой. Хонджун изгибается в окончании, когда Пак резко наклоняется и взгрызается зубами священнику в горло, продолжая двигаться бедрами. Ким хрипит, лишь это он мог выдать, пока зубы прокусывали кожу, не слишком глубоко чтобы убить, но достаточно, чтобы алый круг от зубов покрылся алыми бусинами, похожими на брошь с рубинами, приколотую прямо к незащищённой шее. Хонджун обессиленно стонет, когда ведьма сам заканчивает, а потом глаза сами закрываются, словно кто-то налил свинца под веки. Чтобы открыть их вновь и увидеть свою тесную комнатушку в Церкви. Хонджун проводит ладонью по горлу и морщится. Не сон. И когда священник вновь посмеет отвлечься от своих мирских дел, то сможет выцепить лишь размытый силуэт в толпе.