Возвращение

— Саш? — Наташа гладит мужа по волосам и до ужаса боится, когда тот затихает. Саша дышит тяжело, но едва заметно, усталый и вымотанный режущей болью. Наташа знала, что ему нужно спать, но боялась, когда тот засыпал. Она никогда в жизни ничего так не боялась, как понять, что Сашка не проснулся. Стучали часы. Солнце прошло зенит и шло на убыль — темнело зимой рано. Мысли о боли занимали большую часть времени. Боль эта была неописуемо адская, но Саша только стискивал зубы и хмурился. Он уже привык, что ему всегда больно душевно, и теперь эта глупая телесная боль перекрыла собой терзания моральные, от чего, как странно бы это ни прозвучало, стало на толику легче. — Все хорошо, радость моя, — Пушкин еле шевелит губами и шепчет жене практически на ухо. Каждое сцеженное слово сопровождалось режущим приступом в животе. Даже дышать было невыносимо. Наташа была вымотанная, заспанная и убитая горем, но в этот момент она казалась невероятно красивой, почти божественной: свет пробивался из окна и освещал кудри ее волос, отражаясь нимбом над усталым белеющим ликом. Все в ней было прекрасно: нежность рук, журчанье голоса, тепло невесомых объятий. И глаза. Огромные стеклянные от слез глаза. — Иди спать, — Пушкин находит предпоследние силы, чтобы сжать руку жены чуть сильнее, погладив сухим пальцем тонкую кисть. — Нет, — Наташа переминается на коленях и от дивана отходить не хочет. Саше стыдно, что он на секунду поверил клеветникам. Он смотрел в серо-голубые глаза, полные любви и боли, и жалел только, что так всех подставил. Боль между тем стала еще невыносимее — сегодня ночью Пушкин пытался застрелиться, но ему не дали. Сил не было ни на дыхание, ни на питье, ни на удержание сознания. Даже с детьми попрощался, пока слова связывать мог — все понимал, хоть и Наташе улыбку выдавливал, пока на глазах сотым слоем сохли слезы от боли как физической, так и душевной. — Ваньку бы сюда, — Саша вздыхает. — Он всегда с тобой. Пушкину нечего на это ответить. Ваня всегда в его мыслях, но еще Ваня на каторге в рудниках, и за это Саше стыдно ровно так же, как стыдно за плачущую Наташу у его койки. Никто из них не должен был оказаться в этих ситуациях, и теперь вина ела Сашу даже сильнее, чем кусок свинца, застрявший в тазовой кости и медленно убивавший его — было приятнее, когда наоборот. Кажется, Пушкин рушит все, к чему прикасается. — Люблю тебя, — Саша смотрит на жену и улыбается, слегка прикрывая глаза. Быстрый топот сапог по паркету приближается к комнате. В дверь врывается Пущин. Одет он в то же, во что был одет в их последнюю встречу в ссылке. Такой же молодой, такой же пытливый и яркий — ничего в нем не изменилось, ни черты. — Ванька! — Саша подскакивает на подушках и больше не чувствует боли, — Ванька, ты как тут?! — Так царь-император помиловать изволил! Говорят, ты просил, — Пущин подходит к Пушкину и обнимает его, целуя в щеку, — Ну ты как? Одного нельзя оставить, ты посмотри! — Да было тут дело, — Саша улыбается. Он сияет, как со свадьбы не сиял, — Кстати, Натали — моя боговерная, — Пушкин кивает на жену, и Наташа улыбается гостю. — Я про вас наслышана. Сугубо положительного, разумеется, — Пушкина усмехается, пока Ваня треплет ее мужа по волосам. — Эх ты, Саша, — Пущин смотрит на рану, — Ну ничего, поправишься. Ты всегда выкарабкивался, шельмец. Это я по закону жанра должен тут помирать, а ты у нас везучий. — Да все со мной нормально будет, — Саша улыбается и держит друга зa плечи, — Я так тебе рад! — И я тебе, брат, — Пущин садится к другу на диван, — Ты даже не представляешь, как твои стихи грели в этих мерзопакостных промозглых рудниках, — Пущин смотрит мягким взглядом, полным благодарности. — Я должен был с вами там быть, — Саша мрачнеет, а в горле давит ком. — Совсем дурак? — Ваня смеется, — Не, Натали, ну совсем дурак! — Дурак, — Наташа смеется, садясь на подлокотник дивана у импровизированного изголовья. — Даже не думай себя винить, ты — мой герой! — Ваня целует друга в лоб. — Правда? — Еще какая! Тем более, что все в конце концов хорошо. Саша смотрит на Ваню и поверить не может, что тот жив и здоров. Перед глазами пробегают их лучшие лицейские годы, полные ребяческого задора и заливистого смеха. Пущин прекрасен, к Пущину тянуло — он был таким честным, таким смелым, каким Пушкин хотел быть сам. Душа у него чистая-чистая, и сам он без изъяна. Смотрел на Сашу теми глазами, какими смотрел со дня их первой встречи — глазами, полными восторженным восхищением. Пушкин искренне не знал причин, за что им можно так восторгаться, но Пущин мог перечислять их бесконечно. Ничего не лечило так, как жар ваниных объятий, и ничего не ободряло, как его доброе слово. У Вани была привычка хватать Сашу за руки при всякой возможности: сжать предплечье для убедительности, вцепиться в плечи от восторга, удерживать рукопожатие уверенности ради. И теперь Пущин держал Пушкина за руку, сплетая пальцы, и смотрел в глаза. Ясные ванины глаза заставляли верить, что все будет хорошо. Саша не знал названий этих чувств, но если бы его попросили назвать двух главных людей в своей жизни, он назвал бы Ваню и Наташу без раздумий. Больше никто не вызывал в его душе ревностного трепета и не заставлял улыбаться, когда кругом ад. Никто больше не был для него светом, когда кругом меркло. В комнату заглядывает Данзас, чтобы проверить, что за шум. — Костя! — Пущин бросается к другу. — Ванька! Живой! — Данзас обнимает товарища и подходит к дивану с Пушкиным, — Нет, ты посмотри, не стареет! И кто из нас на каторге, а? Пущин смеется, и это заставляет рассмеяться Пушкина во все горло. Тело его содрогалось от смеха, а руки энергично били подушки. Ведь правда: Ваня не выглядел каторжником. Ему будто навсегда двадцать семь, как тогда, в Михайловском. — Ох и покутим же мы с вами! — Саша снова подскакивает на перинах и воодушевленно смотрит на друзей, — Наташ, прости нам, но сама понимаешь! — Не имею никаких претензий и с радостью отпою всех троих с утра чаем, — Наташа смеется, смеются и ребята. — Вот теперь-то все будет хорошо, — Пушкин улыбается все шире и энергичнее, — Вот теперь я по-настоящему счастлив. В комнату входит Жуковский, а следом за ним — Крылов и, что самое неожиданное, Гоголь. — Это кто это с Италии раньше времени? — Саша восторженно раскидывает руки для объятий. — Да я как только, так сразу, — Коля бежит к другу и кидается в объятия, — ты как? — Жить буду! — Пушкин хлопает Гоголя по плечу, — Иванандреич, Васильандреич, я так рад вас тоже тут увидеть! — Саша тянется к друзьям и поочередно принимает объятия, — Пущин мой вернулся! — Видим, видим, — Жуковский жмет Пущину руку, — Добро пожаловать в Петербург. — Да мне не столь Петербург, сколь вот, — Ваня кивает на Сашу и снова садится к нему на диван, держа за руки. — Эта любовь — высшее чувство, — Гоголь умиленно улыбается. — Pardonnez-moi? — Наташа выгибает бровь. — Je suis désolé, — Гоголь понуро вздыхает под гогот комнаты. — А вы, Алексансергеич, идете на поправку, я погляжу, — Жуковский оглядывает уже сидящего и спокойно разгибающегося Пушкина. — Так легко вам от меня не отделаться, — Саша иронично-игриво смотрит на Гоголя, — От работодателя-то, — смеется и переводит взгляд на Ваню, — Со всех с них потребую тексты для журнала к концу февраля и обязательно тебе покажу. — А мне вот бесплатных копий журнала не положено чего-то было, — Данзас вздыхает, — Давно ли Пущин у нас — привилегированный лицеист? — С первого дня, Костя, — Саша треплет Ваню по волосам. Такой он хороший. Пушкин переживал за Пущина, изводясь то кошмарами, то тяжелой думой. А теперь Ваня держал Сашу за руку и лыбился, как влюбленная девица на балу. Ради этого стоило побороться за жизнь еще немного. Пушкин вообще на все был готов ради Пущина, от сделки с диктатором до каторги. Десять лет они не виделись, и за все эти десять лет не было ни дня, чтобы Саша не подумал о Ване. Не вспомнил и не взгрустнул. Наташа права — Ваня всегда с ним. А теперь он с ним по-настоящему. Может, они могли бы жить все вместе? Гулять, смотреть на город? Наташе было бы весело с Ваней, Пушкин в этом уверен. И вот этих двоих он друг к другу никогда бы не ревновал. Они были семьей, и чувства к ним были тождественно чистыми, искренними. И уверен в обоих Саша был больше, чем в себе. Теперь они будут играться с детьми, иногда выпивать, поедут в Болдино и просто побудут собой. Без «Палкина» с его заскоками и без Дантеса, которого наверняка вышлют к черту на рога, где ему и место. Саша смотрит по сторонам с ребяческим восторгом, полным счастья. Наконец-то все его люди рядом. Наконец-то можно начать спокойно жить, когда все проблемы миновали, а впереди маячит светлое завтра, открытое к новым свершениям. — Саш? — Взгляд Наташи становится тревожным. — Что, дорогая? — Саша! — Она хватает мужа за лицо, и Пушкин ощущает ее холодные ладони на своих горячих щеках. — Я тут, с тобой, все хорошо. — Саша, ответь, Саша! — Наташа почти воет, покачивая голову мужа. Пушкин открывает глаза. Лицо его, смущенное происходящим, проясняется: перед ним натурально сходящая с ума Наташа, перепуганный Данзас и Жуковский мрачнее тучи стоит в углу. Даль носится с врачебными побрякушками, которые больше не имеют никакого смысла. Саша жалобно ищет Пущина взглядом, но Пущина нет. Гоголя и Крылова тоже. — Саша, поговори с нами, не отключайся, слышишь? — Наташа все еще держит мужа за лицо, водя большими пальцами по потным от жара щекам. Ободрение Пушкина пропадает, а рот кривится в ироничной улыбке. — Жизнь кончена, — Саша поднимает глаза на жену, — Тяжело дышать, давит… Наташа будет плакать и кричать в неконтролируемой истерике, люди будут носиться вокруг и пытаться что-то сделать, толпа будет гудеть под окном, но Пушкин больше ничего не услышит. Теперь у него ничего не болит.