Dead Peacock — Please, Eat

Проиграна была битва, но не война. Как и любое идеологическое противостояние, конфликт хозяина Малфой-мэнора и наглого рыжего оккупанта перешел в затяжную фазу, и теперь дело шло к зиме. Судя по всему, (полу!)низл вознамерился устроить своей владелице безбедную жизнь и не гнушался никакими средствами. Возможно, он даже знал что-то о приручении животных, поскольку после неудавшегося блиц-крига перерывы между набегами на малфоевскую спальню плавно сокращались цикл от цикла. Не то чтобы Люциус особенно сильно интересовался этой темой раньше. Сначала за набегом на спальни следовало двухнедельное молчание, потом десять суток, неделя, три дня, и, наконец, Люциус, открывая глаза с утра, начал в первую очередь искать глазами пушистое чудовище. Забирала кота каждый раз мисс Грязнокровка. Раз в две недели, полторы, затем семь суток и так далее. В какой момент она превратилась в мисс Грейнджер, а потом и в Гермиону, Люциус, занятый борьбой за свободу мэнора, не заметил. Зато заметил Драко. И, как и подобает всякому приличному Малфою, решил использовать это себе на благо. Так в любимой Люциусовой беседке с первым летним теплом появился небольшой стеллаж с книгами, зачарованный от непогоды, набор подушек цвета пепел розы (во всяком случае, так назвала их Нарцисса, и спорить Люциус не рискнул даже с портретом) и чайный столик с прозрачной банкой. На вопрос о великом смысле этой банки Нарцисса мягко улыбнулась, пространно заметив, что «Гермионе» дороги некоторые привычки военного времени. И уж не Люциусу их осуждать. Обычно беседку занимала мисс Грейнджер — после короткого министерского дня (бюрократы не любят напрягаться и работают, дай Мерлин, по паре часов в день с оттенком испанской «маньяны») их нередко можно было встретить вместе с Драко в южной оконечности парка. В северной еще несколько лет назад был грейбековский могильник, и в эту часть имения толком не заходил даже сам Люциус. С завидной частотой Драко приглашал Гермиону присоединиться за ужином. Даже раз или два остался ради приличия сам, а после, изображая ужасное стечение обстоятельств, начал испаряться в неизвестном направлении. Говорил, что к невесте, а на деле Люциус несколько раз видел счета из «Рогатого змея», которые отпрыск, очевидно, по старой малфоевской привычке просил записать на его имя. Мальчишка — хоть бы научился не следить, если пытается нагуляться до свадьбы. К тому же подобное поведение было совершенно неприемлемо, поскольку развлекать гостью, несмотря на склонность к уединенной жизни (спасибо, господа авроры), приходилось Люциусу. Пара вечеров в библиотеке, несколько прогулок вдоль берега западного пруда на закате… Мерлин, он даже согласился на партию в настольную игру в один особенно тоскливый день. Кто же знал, что выбор тогда еще мисс Грейнджер упадет на «Игру в человеческую жизнь», в которой Люциус проиграется в пух и прах. Словом, с самой Остары по Литу Люциус был занят. Когда же Гермиона сообщила ему, что более не смеет отнимать его несомненно ценное время (Люциус фыркнул — под домашним арестом его казалось даже чересчур много) и отчалила в зимнюю Австралию, внезапно выяснилось, что Драко, не терявший этого самого времени зря, тоже отчалил. И, к сожалению, не с целью ухаживать за невестой или организовывать предстоящее торжество. Два из трех писем улетели в течение часа после вестей из Блэк-холла: дескать, «золотой мальчик» оказался настолько золотым, что Драко (известного любителя объювелирить пальцы) притянуло туда, как будто поманили Акцио. Какие уж там полунищие Гринграссы… И встречи эти внезапно объяснились, и в целом Люциус как будто прозрел. Особенно после того как битый час на повышенных тонах жаловался жене (при Нарциссе такого позора бы не было!) на отбившегося от рук сына. Покойная миссис Малфой добила: «Люци, тебе же есть чем заняться. Мэнору нужна женская рука. Да и тебе, мой дорогой, признаться, тоже не помешает». В каком именно месте ему не помешает женская рука, Люциус уточнять не стал. С такого, можно сказать, благословления (или, скорее уж, настояния) Нарциссы и началось их постепенное сближение. А закончилось… Ну, как обычно заканчиваются сближения?

* * *

Ах, утро! Благословенное время: за окном просторной спальни начинают петь птицы, из сада дует лёгкий ветерок, через приоткрытые шторы ползут первые солнечные лучи, возвещая о начале нового дня, чем-то шуршат домовики этажом ниже… Люциус повернулся на бок, зарылся носом в кудрявую макушку и удовлетворенно вздохнул. В конце концов, он не жаловался на воплощение безумных, на первый взгляд, идей Нарциссы. После некоторой реновации помещений, которые пострадали при Темном Лорде, в доме как будто стало легче дышать, легче жить, легче избегать тяжелых мыслей. Даже низл, храни его Мерлин, вносил некое разнообразие в равномерное течение дней, играя с портьерными держателями, гоняя лечурок в восточном крыле и периодически притаскивая мелкую птицу с границ леса. Гермиона шумно вдохнула, вытянулась всем телом и прижалась ближе. — Доброе утро, — пробормотала она, поглаживая одну из обнимающих ладоней. — М-гм, — согласился Люциус. Куда уж добрее? Почти четыре месяца хождений вокруг да около наконец принесли свои удивительно приятные плоды — в частности Гермиону под боком в этот прекрасный утренний час. Это было ново, даже свежо — впервые за последние годы просыпаться не одному. Грейнджер упорхнула в душ — пытаться приручить растрепавшиеся за весьма бурную ночку кудри, а Люциус остался. По потолку плыли солнечные лучи — уже по осеннему тусклые, но все еще полные тепла. Под окном шелестели яблоневые кроны, шептали на своем рыжевато-алом языке о скорых заморозках. Возможно, уже следовало бы распорядиться загнать павлинов в оранжереи… На лестнице скрипнула ступенька — тяжелый, странный для спящего дома звук. Послышался ритмичный стук, как будто что-то волокли снизу вверх, а после скрежетнула несмазанная дверная петля. Люциус, до того спокойно возлежащий на спине, дернулся прикрыть чресла одеялом, но, заметив колыхающийся кончик рыжего хвоста, хмыкнул и лег обратно. Низл требовательно мявкнул откуда-то с пола раз. Другой. Недовольно фыркнул и запрыгнул на постель. Люциус повернулся его отогнать, но замер в середине движения, так и не махнув рукой. На белых простынях за лапами тянулась дорожка отпечатков. Очень, очень красных отпечатков. Еще блестящих жидкостью. Неприкрытые чресла мгновенно оказались забыты, потому что с постели Люциус вскочил с грацией, достойной лучших из аристократической братии. Низл фыркнул еще раз, отряхиваясь, и к новому декору добавилась еще россыпь мелких пятен, будто только из-под кисти абстракциониста. Мерлин всемогущий, если эта тварь здесь потратит свою девятую жизнь, можно будет забыть о всяком продолжении так много обещавшего утра… Тварь, к счастью, отдавать Мерлину душу не собиралась — наоборот, бодрилась, орала и звала Люциуса заглянуть за ту сторону кровати, что с недавнего времени занимала Гермиона. Нужно было, конечно, воздержаться от этого крайне необдуманного действия — но задним умом мы все крепки. Увиденное могло посоперничать с самыми яркими воспоминаниями о Первой и Второй магической — даже с тем, когда на столе этажом ниже погибла Чарити Бэрбидж. Ту хотя бы сожрали целиком, упокой ее Моргана… На любимом (очевидно, раньше) персидском ковре с длинным ворсом лежало тело. У тела угадывалась изрядно покусанная шея, с которой свисала небольшая аккуратная голова с хохолком. Кровь, к счастью, уже не текла, но зрелище все равно оставило на памяти Люциуса неизгладимый отпечаток — и это тогда, когда он уже окончательно похоронил (теперь придется воскресить забытые навыки) все, что связано с пытками и физическим насилием. Сквозь пелену всплыла мысль, удастся ли в целом очистить ковер, поскольку на него и Гермиону Люциус строил большие планы. Тоже раньше. То, что когда-то было белоснежным павлином, дëрнулось и выдало порцию алых пузырей, подталкиваемое лобастой головой низла. Остатки здравого смысла подсказывали, что можно счесть за благо отсутствие бегающей павлиньей туши, потому как бордовый шлейф по поместью тогда оказался бы вдвое шире. Тинки, переживший ставку Волдеморта, после подобного, не иначе как из-за влияния Гермионы, потребует двойное жалование… Птичка перевернулась на бок и под давлением лапы низла раскрылась от груди к животу, являя пострадавшие от кошачьих зубов мышцы и просвечивающую надорванную пленку, за которой угадывались очертания печени. Люциус машинально стянул с прикроватного столика палочку и призвал с кресла халат. Интересно, холод — это от окна или смертью повеяло слишком близко? — Мря-я-я-яу! Его звали Маврикием — один из старейших павлинов Малфой-мэнора, и, видимо, потому его и постигла такая ужасная участь. Ждет ли она Люциуса, если продолжить ухаживать за Гермионой? Что ж, низл выбрал весьма эффективный способ запугивания. — Вчера же тебя, чудовище, кормили фарерским лососем… На кой черт ты павлина распотрошил? Тот не ответил, только подтолкнул тушку в сторону Люциуса — вот, мол, смотри и наматывай на хвост. Крыло беспомощно съехало, прикрыв вид вывалившегося из разорванной шеи зоба. — О господи, Люциус! Глотик! О бог мой! Оба перевели взгляд на невольную свидетельницу их чисто мужского разговора. Гермиона засуетилась: выпроводила полунизла за дверь, рассыпалась в извинениях и, схватив ближайшую палочку (Люциусову, конечно), трансфигурировала злополучный ковер в деревянный ящик, которому предстояло послужить последним пристанищем Маврикия. Люциус перехватил палочку и левитировал ящик из окна вниз, в сад. Что ж, видит Мерлин, он надеялся закончить традицию северного могильника. Кликнул Тинки, приказал вычистить постель и подать кофе. И рюмку огневиски. И никакого завтрака. В малой столовой Гермиона села близко, глядя с такой виной и ожиданием, что не нашлось сил ее мучить — пусть наизвиняется вдоволь, заодно, возможно, просветит, откуда такое кровожадное поведение у прежде миролюбивого низла. Сама Грейнджер, что удивительно, не страдала отсутствием аппетита после кровавых зрелищ, хотя и несколько спала с лица еще в спальне. Наблюдая, как она за тостом с мандрагоровым джемом рассказывает о хогвартских деньках и кошачьих подношениях, Люциус даже ощутил подъем убитого прежде настроения. А уж на истории с обвинением Живоглота в гибели Коросты он не удержался и смешливо фыркнул: с одной стороны, скольких проблем можно было бы избежать, прояви это рыжее недоразумение охотничьи инстинкты пораньше, а с другой — сидела бы ли здесь тогда Гермиона? Та улыбнулась, стерла с губ солнечную капельку джема и потянулась свободной рукой через стол. — Ну, Люциус, ты, можно сказать, прошел обряд принятия в семью — Гарри такой подъем Глотик устроил еще на третьем курсе. Представь, какой крик тогда стоял в гриффиндорских спальнях!.. И ведь он искренне считает, что мы просто неспособны охотиться — оттого и едим всякую дрянь. Люциус поцеловал ее пальцы и усмехнулся под нос, покачав головой. — Ну, и чем больше добыча — тем больше уважение. Я не сразу поняла, думала, это такое устрашение и забота обо мне, но нет. Рону он после побега Петтигрю таскал исключительно самых тощих крыс. А на шестом и вовсе перестал… — Гермиона едва заметно погрустнела, но, слегка тряхнув кудрями, продолжила: — Так что, если ты на меня не злишься… — Не злюсь. Но больше никакой птицы на завтрак.