Агнец

Келус был подобен яркой звезде. Такой же яркий, греющий в своём добродушном тепле, светящийся в своём очаровании и обожаемый. Однако Дань Хэн шёпотом молился своему умершему Эону, чтобы тот однажды не стал сверхновой, не взорвался, не разлетелся на тысячи осколков и не оставил после себя ничто. Келус рос, впитывая в себя эмоции чужих и близких людей, впитывая в себя всё, что заставляло задерживать на себе взгляд, словно губка. Простые эмоции, от глупой улыбки, смеха над шуткой и умиления при виде чего-то очаровательного. До более сложных: измученного смеха в качестве защитного механизма от восприятия травмы, горьких слёз отчаяния безысходности, чувства дежавю и отрешенности, серости и бытности среди трагедий. Изначально Келус не знал, что это значит. Он не знал, какую эмоцию отображает ехидная ухмылка Сампо, идентичная весёлой усмешке Искорки. Что несёт в себе лёгкая улыбка Цзинь Юаня, как генерала, который пережил своё горе и двигался дальше, храня память прошлых дней, как приятный ностальгический закат. Он не знал смиренного выражения лица Воскресенья, которое ныне существенно отличалось от его прошлой, уверенной маленькой улыбки, которая украшала его губы во время переворота в Пенаконии. Много сложных эмоций выпало на долю Келуса, и он был бы рад стать психотерапевтом, если это помогло бы ему расшифровать хотя бы стойкое и порой сложное, одновременно холодное и проникновеное выражение лица Дань Хэна. Даже если в нём, по собственным словам видьядхары, не было загадки. Для Келуса она была. Он был искренне любопытный к этим эмоциям, но искренне не понимал своих. Кто-то однажды ему сказал, что у него достаточно выразительное лицо, особенно тогда, когда он не становится немым, находясь в самой гуще тяжёлых событий. Келус не понял, о чём шла речь, но это заставило его вспоминать об этом чаще, когда его лицевые мышцы напрягалась по поводу и без. В самое первое время Келус мог какое-то время проводить у зеркала в общей ванной комнате или у любой другой отображающей поверхности. Он улыбался, щурился, скалил зубы, хмурился и куксился. Позже он наблюдал за эмоциональным спектром Март 7, за умудренным выражением лица Вельта и расслабленной улыбкой Химеко. И словно коршун, он следил за Дань Хэном, пытаясь уловить те редкие моменты, когда тот улыбается, лишь едва приподняв уголки рта. По началу некоторые одёргивали наблюдающего Келуса. Его взгляд имел пронзительный эффект. Такой разный: нежный и тёплый в моменты веселья и острый, достаточно выразительный в моменты тревоги. Словно жидкое золото в моменте игриво плескалось, а позже затвердевало, таинственно поблескивая, как коррозия Фрагментума. Сам Келус не понимал выразительности своего лица и глаз. За время своих первопроходческих миссий он видел достаточно людей с похожими золотыми глазами и более эмоциональными лицами. По его собственному мнению, он ничем от них не отличался и не превосходил. Эмоции были сложной, но достаточно постижимой темой для Келуса. Со временем, от первоначального полного недоумения юноша дошёл до прозорливой проникновенности. Он старался наблюдать и изучать. Страх, радость, горе, гнев, печаль, спокойствие. Все были такими разными и насыщенными, проживали свои эмоции кто во что горазд. Келус тоже был достаточно эмоциональным. Но, по крайней мере, Дань Хэну нравилось наблюдать за этим. За тем, как цветёт и живёт его непостижимая звезда. Однако могут ли мёртвые испытывать эмоции? Казалось бы, нет. Каким образом? Бездушный труп не мог улыбаться, смеяться и цвести жизнью, полноценно эмоционируя. Хотя, тут скорее зависит от того, какой именно это мёртвый человек. Блэйд был самым ярким примером. Было ощущение, как будто у него было всего два состояния. Мёртвое спокойствие, отчуждение, смертельная усталость, симбиоз извращенного смирения и желания покоя. И ярость, жуткая, всепоглощающая и ядовитая желчь. Смертоносное желание, напряжение. Он пугал и завораживал одновременно. С ним не хотелось общаться, но любопытство всегда сковывало невинную душу Келуса в те скудные моменты, когда их взгляды пересекались и они были в полуметре друг от друга. Но Келус никогда не видел его улыбки. Возможно, эту маниакальную и изъеденную Марой ухмылку ему и не стоит видеть. Всё же, могут ли мёртвые испытывать эмоции? Пораженные Марой, Призраки Фрагментума, монстры, сотканные зловещим мерцанием Стелларона, пустые и бездушные оболочки, чей путь прямой и предначертан смертью. Келус внемнил их мыслям, понимал, слышал и чувствовал. Делало ли это его мёртвым? Делал ли его мёртвым Стелларон в его груди? Или уже пережитый опыт с Коколией, чья тень иногда преследует Келуса в зеркале, делал ли его достаточно мёртвым? Коколия мёртвый человек. Её уже давно не существует и всё, что от неё осталось — это смертная память народа, воспоминания об её измученной улыбке перед смертью и остаточное Эхо во Фрагментуме, которое уже было развеяно руками Келуса. От неё не осталось ни одной эмоции, только горечь сожаления, утраты и вынужденной лжи.       — Куда… она исчезла? — суровые морозный ветра, которые ранее били по лицу Келуса, завораживая в ледяном танце смерти, сейчас уже почти стихли. Бушевавший ранее Стелларон, при виде которого его собственный радостно фонил и гудел, сейчас стих и таинственно поблёскивал, мерцая там, где до этого была Коколия. Он завораживал, манил подойти, блестел и искрился золотой смертью.       — Она умерла. — сухо отвечая, Дань Хэн подходит ближе на деревянных, напряжённых ногах. Пристально оглядывает юношу, смотрит на живой и тёплый силуэт Келуса. На его абсолютно здоровое с виду тело, без прежней зияющей раны в животе. На профиль лица, на искрящиеся золотые глаза, которые так же таинственно поблёскивали, как белобожский Стелларон.       «Она умерла, как и ты» — крутится на языке, но Дань Хэн молчит. Он поднимает руку и едва уловимым движением аккуратно стряхивает снежинки и пыль с плеча Келуса. Он хочет развернуть его, тщательно проверить, точно ли всё в порядке. Хоть они и не так давно знакомы, этот укол дискомфорта и бессилия, который пронзил его существо при виде Келуса, упавшего словно пронзенная кометой звезда… эти воспоминания, которые хотелось похоронить, забыть. Как очередное напоминание о некомпетентности, о недостаточных усилиях, которые преследовали его по пятам из прошлого, истекающего желчью и горечью. Но, несмотря на все тяготы и сомнения, кажется, Келус был идеальной звездой для Освоения. Вечная упрямость, несгибаемая воля, реализм и вера, дух приключений, чья дорога устлана серебрянными рельсами. Вечные поиски, любопытство, слепая вера в будущее. С ним всё будет хорошо. Он был жив. И будет жить дальше, несмотря ни на что.

Будущее

Которого у тебя нет

***

Мёртв. Он был мёртв. Безвольное тело, с таким трудом вытащенное наружу из пылающего вагона, чьи языки пламени жадно желали лизнуть окровавленного Первопроходца. Не дать ему остыть, опалить его плоть больше и поглотить в пучину жара. Нет, нет, пожалуйста. Свежие ушибы жгли напряжённые мышцы, пока сам Дань Хэн задыхался от угарного газа и от отвратительного, страшного и липкого ощущения чужой крови на его руках. Несгибаемыми ногами Дань Хэн шёл вперёд, спотыкаясь об обломки вагона и камни, стараясь заставить каждую мышцу своего тела держать бескостное тело Келуса на руках, чтобы не уронить его в приступе шока. Дань Хэн пытался дышать сам сквозь дым, лихорадочно вспоминая давно забытые целебные Облачные гимны. Тщетно. Он ничего не помнил. Всё, что осталось видьядхаре, это полагаться на общеизвестные медицинские факты и самые безобидные гимны, которые он ткал, едва вспоминая слова. Оттащить от источника угарного газа и пламени. Положить нежно, аккуратно, подальше от пожара. Лихорадочно расстегнуть чужую одежду, убирая с тела липкую от крови рваную ткань. Игнорировать бешеный стук сердца, который отбивал свой пульс в висках, вставая тошнотой поперёк горла. На мгновение оценить свои собственные усилия по поводу аптечки, где огонь ещё не пожрал последний рулон бинта и флакон дезинфецирующего средства. После самого первого момента их встречи, Дань Хэн хорошо запомнил свою неудачную и стыдную попытку СРЛ. Спустя, кажется, миллион подразниваний от Келуса и Март 7 по этому поводу, видьядхара наконец досконально изучил эту тему и научился его делать. Ибо он подозревал, что этот опыт, как охраннику Звёздного Экспресса, в будущем ему явно понадобится. Иногда у видьядхары даже возникал шальной соблазн тренироваться вместе с Келусом, но Дань Хэн в смущении отодвинул эту мысль на задний план и так не осуществил это замысел. Однако сейчас, он со знанием дела аккуратно запрокинул голову Келуса назад, слегка подняв запятнанный кровью подбородок, чтобы открыть дыхательные пути. Прислонив ухо к носу и рту, видьядхара с трепетом слушал дыхание и несмотря на собственное головокружение, старался внимательно смотреть на чужую грудь — ничего, ни вдоха, ни выдоха. Всё ещё. Без промедления Дань Хэн положил ладони одна на другую на середину грудной клетки и начал компрессии: надавливая, стараясь в панике не прилагать слишком много силы. Архивариус пытался сохранять ровный ритм, позволяя чужой грудной клетке полностью подниматься между толчками, чтобы обеспечить правильный кровоток. После тридцати долгих, мучительно медленных для Дань Хэна компрессий, он наклонился к сухим, обескровленным губам Келуса и сделал два энергичных, но аккуратных искусственных вдоха, зажав нос и обеспечивая герметичное соприкосновение губ. Дань Хэн иногда мечтал прикоснуться к этим губам по-настоящему. Это были смелые мечты, слишком смущающие и откровенные. Архивариус хотел нежно поцеловать эту солнечную улыбку Келуса, чмокнуть уголок его губ или же украсть поцелуем остатки чужого смеха. Однако сейчас, видьядхара со страхом и комом в горле, с плывущим взглядом от сильного удара по голове, пытался дать Келусу такой необходимый воздух, без намёка на трепетную влюблённость и нежность первого поцелуя. Его мечты об их первом поцелуе, такие невинные и трепетные, были разбиты. Сердце дрожало, мысли путались, но Дань Хэн повторял этот цикл. Каждая секунда была критичной. Между компрессиями его пальцы чуть нащупывали сонную артерию, в надежде прощупать хоть какое-то биение, но пустота оставалась неизменной. Пытаясь бороться с холодом смерти, видьядхара вкладывал в движения всю силу и надежду. Руки тряслись, дрожали от усталости и ушибов, однако, стиснув зубы, Дань Хэн сосредоточился только на одной задаче, полностью игнорируя весь мир возле него. Он боялся смотреть на окроплёное алой кровью лицо Келуса, при взгляде на которое некий животный страх поднимался откуда-то из глубин его сознания, змеёй вил кольца вокруг шеи и душил. Было так много крови. Волосы Келуса пропитались ею, а его смертельно бледное лицо не выдавало никаких признаков пробуждения. Глаза, его чудесные медовые глаза, были закатаны куда-то в сторону. Взгляд юноши был бездушным, бессознательным и неживым. Возможно, Дань Хэн сходил с ума. Он латал коченеющее тело, которое было ещё обманчиво живым, с такой же тёплой, липкой кровью. Далеко не сразу до него дошло, что он всё ещё не чувствует пульса Келуса. И отнюдь не сразу Дань Хэн понял, что Келус всё ещё не дышит, даже после нескольких попыток СРЛ. Он был мёртв. Нет, нет, нет. Он был мёртв. Нет, это не может произойти всерьёз. Не сейчас, никогда больше. Хватит обманывать себя, Дань Хэн. Он мёртв. В какой-то момент кровь остановилась. На мгновение в помутнённом рассудке Дань Хэн даже обрадовался этому исходу, однако в реальность его вернуло то, что он снова приложил ладонь к чужой груди. Дыхания нет, чуда не произошло. Никакой Нанук, Клипот или же Шипе не взглянули на него, небо не развёрзлось над ними. Ничего нет. Он мёртв. Именно тогда отчаяние захлестнуло полностью воспаленный мозг Дань Хэна. Его тело било крупной дрожью, в горле застрял уже не ком, а некая глыба, которая мешала ему дышать, душила и жгла. Глаза щипало, то ли от дыма, то ли от слёз. Голова кружилась, собственная кровь смешивалась с холодным потом, который стекал с раненой головы архивариуса. Может это галлюцинация? Может Дань Хэн просто настолько ударился головой, что ему мерещится отсутствие пульса, дыхания у Келуса и холод, который постепенно проникает в остывающее тело. Может вообще ничего не произошло, может это очередной сон Эны? Или же в том же сне они решили отправиться на эту проклятую планету и сейчас самое время проснуться? Ты найдёшь любое оправдание, чтобы не верить в происходящее? Он мёртв. Знакомое чувство? Желчь. Горькая, едкая, тошнотворная. Страх, тревога, старая обида. Я не хотел жить его жизнью, быть его тенью, я не хотел делить с ним общий воздух, которым он когда-то дышал. Я хотел бы разорвать все связи, кармические и духовные с ним, с теми, кем он дорожил. Никогда больше не видеть, не думать. Выкинуть всё на помойку. Или же смириться, идти дальше, принимая опыт прошлого как то, чего стоит избегать, но быть вежливым к его останкам. Тогда почему это происходит вновь? Неужели помимо одинакового лица каждого перерождения его ждёт одинаковая несчастная судьба? Одна мимолетная, но острая мысль, как осколок стекла, пронеслась в омраченной горем и отчаянием в голове Дань Хэна, ужасая его ещё больше. Знакомое чувство тёплой крови на руках, безжизненный взгляд, запах обожженной плоти и жжёной земли. Это чувство всепоглощающего отчаяния, мерзкой горечи. Будто бы Дань Хэн плакал не глазами, а всем своим сердцем и существом. Он отказывался принимать реальность, лихорадочно пытаясь думать о любых способах, аморальных и невозможных, которые смогут перечеркнуть смерть Келуса. И одновременно видьядхара горит желанием покончить со всем этим, в невыносимом желании уйти вместе с Келусом, забрать его в собственное яйцо и больше никуда и никогда не выпустить. Однако внезапная темнота обрывает его лихорадочные и безумные мысли, временно заставляя забыть и отключиться от жгучей боли.

***

Келус кажется озадаченным. Как человек, узнавший, что он буквально живой труп, юноша... довольно странно воспринимает этот факт. Как нечто неожиданное, но вписывающееся в рамки его жизни. Как нечто тревожное, заставляющее его нервозно оглядывать себя. Как будто бы пытаясь убедиться, что он нигде не гниёт например. Это было тревожно, поэтому Келус не стал говорить об этом вслух. Взгляд юноши такой же, медовый, искрящийся и живой, только немного растерянный. С виду и не скажешь, что его душа бродит где-то у Реки душ, а такой же опасный, как чёрное течение, Стелларон удерживается лишь оболочкой воспоминаний, сотворённой Эоном. В голове у Келуса вертится только мысль об дурацкой шутке. Всё это было так абсурдно: он, труп, который живёт только благодаря чуду, посреди умирающего мира с героями, многие из которых тоже умирают или уже мертвы. Но единственное, о чём думает Келус в данный момент это то, как стереть чрезвычайно тоскливое и виноватое выражение лица Дань Хэна любой несусветной шуткой. Может пошутить про улитку? Про русалку в шпагате? Кажется, такого побитого и уязвлённого выражения лица видьядхары, сосуд Стелларона не видел ещё с Лофу. И то, тогда он казался более напряжённым и уставшим, нежели сейчас. Сейчас, Дань Хэн с неприсущей ему неловкостью, держался на чистом упрямстве и бесконечной вине перед Келусом, словно готовый принять любые обвинения, проклятья или даже удары. Было бы неэтично и грубо смеяться над ним, пытаясь разрядить обстановку, как обычно привык делать Келус.       — Ещё на Лофу, Дань Шу сказала мне, что я долго не проживу. — нарушив затянувшуюся паузу, которая последовала после всех объяснений, Келус с прежним смиренным видом попятился назад, в сторону от Дань Хэна и плюхнулся обратно на шезлонг. Он всё ещё хранил остаток тепла его обманчиво живого тела, оседая на складках ткани. Видьядхара отвлёкся от внутреннего самобичевания и вопросительно взглянул на любовь всей своей нынешней жизни, игнорируя звук деревянной конструкции, которая заскрипела от внезапного резкого веса, который обрушился на неё.       — Я рассказывал тебе о ней. Слепая медсестра из Комиссии по алхимии, которая после нашего краткого сотрудничества оставила мне в подарок лекарство, заражённое Марой, — пока Келус объяснял, Дань Хэн поморщился от упоминания Мары и того инцидента, но молча кивнул.       — Я долго думал над её словами. По её словам, я, как короткоживущий вид, долго не проживу со Стеллароном во мне, — Келус делает паузу, озадаченно чешет подбородок и неловко смеётся, — Как иронично, учитывая то, что я умер по совершенно другой причине. Дань Хэн мрачнеет. Келус где-то с мгновение смотрит на то, как и без того его бледный дракон белеет ещё больше. Поэтому он спешит смягчить чужое выражение лица и хлопает по месту рядом с собой. Келус явно приглашает сесть рядом с ним, в надежде утешить видьядхару в непосредственной близости от себя. Дань Хэн немного мнётся, явно опять сокрушаясь и наверное думая, что он совсем не достоин сидеть рядом с Келусом. Глупости. Юноша более настойчиво хлопает по шезлонгу, из-за чего видьядхара сокрушенно вздыхает, но зажато садится рядом. Какое-то время Безымянные ещё помолчали, явно переваривая весь этот произошедший сырбор. Келус, между прочим, иногда поглядывал на Дань Хэна, на его напряжённые плечи, хмурый взгляд и поджатые губы. Сам же юноша следом немного откинулся назад и закинул ногу на ногу в своей непринуждённой манере.       — К чему я это веду. Я иногда размышлял об этом. О своей смерти. — Дань Хэн вновь напрягся, когда Келус снова продолжил говорить. Сосуд даже воображал, что был бы сейчас на виду хвост Дань Хэна, он бы тревожно юлозил по полу, может быть. После событий на Лофу архивариус не был откровенен со своей драконьей формой, поэтому ему оставалось лишь фантазировать. Может, однажды, он попросит Дань Хэна дать понаблюдать за его хвостом.       — В идеале, я бы не хотел, чтобы ты думал об этом. — Дань Хэн звучит хрипло, когда тоже подаёт голос спустя какое-то время добровольного молчания. Он признаётся и смущается, предпочитая не замечать глубокий взгляд Келуса, которым тот сейчас сверлил спину видьядхары. Ему было жаль его. Зная всю эту мутную историю с прошлым Дань Хэна, да и его нынешнюю жизнь со страхом потери членов Экипажа. Сам Келус может ещё не до конца осознал собственную смертность и тот факт, что в данный момент он фактически умирает. У них всё ещё была надежда, поэтому юноша старался думать об этом... чуть более оптимистично, чем мог бы. В любом случае он мог бы порефлексировать на эту тему чуть позже. Так или иначе, Келус совсем не помнит тот момент, когда его жизнь скоропостижно оборвалась. Лишь хмурое небо, помехи, проблеск золота и красный свет тревоги. Бр-р, было неприятно даже думать об этом. Тепло охемского светила приятно проникало в кожу, грея и счастливо озаряя тёплыми лучами всё, что попадало под его свет. Голоса прохожих где-то снизу, под их балконом, совсем не сочетались с общим траурным настроением и напряжённым Дань Хэном рядом с Келусом. Юноша всеми фибрами души чувствовал чужую озадаченность, наблюдая за Дань Хэном исподтишка. Он был серьёзен, как всегда. Но так несчастен. Его хотелось обнять. Следуя этому порыву, Келус выпрямляется и следом медленно ложится на спину Дань Хэна, заставляя того замереть. Заставляет обжечься собственным живым теплом, ещё раз напоминая об старом, приятном ощущении кожи, к которой уже привык дракон. Прислоняясь своей тёплой грудью к холоду чужих напряжённых мышц, Келус в приступе неопределённой смелости обвивает руками талию видьядхары и устраивает подбородок на его же плече. Щекоча дыханием, Безымянный легко улыбается в кожу щеки несчастного товарища, скрепляя руки в замочек, дабы насладиться этим кратким моментом утешения.       — Ты же сказал, не время для скорби.        Ты не виноват. Дань Хэн сглотнул.       — Почему ты... так спокоен? — слабо и всё также хрипло отзываясь, Дань Хэн старается взять себя в руки, быть достаточно сильным, чтобы держаться на плаву. Он испытывает противоречивые ощущения, от страха до дрожи трепетного дыхания Келуса на его щеке. Келус молчит, но следом простодушно усмехается.       — Меня тешит мысль, что если бы мне угрожала реальная смерть на Амфореусе без возможности выжить, то Элио бы уже за уши вытащил бы нас отсюда, либо же изначально не пустил бы, — Келус делает паузу, прежде чем закрыть глаза и расслабиться полностью, нежась в приятном тепле света Кефала, — Это и скорбно. Как бы мы не претили Охотникам, по итогу всё идёт по плану. Вот оно как.