Оковы для свободы

      Император Николай узнал об увлечении Пушкина Натальей Гончаровой почти случайно — или же так ему показалось. Двор был полон слухов, придворные дамы с изяществом плели свои сети сплетен, и однажды до его слуха дошло, что этот легкомысленный поэт осмелился ухаживать за юной красавицей, чья грация и невинность уже давно привлекали царский взор.       Николай Павлович задумался. В этой новости была не только дерзость, но и вызов. Государь сам благоволил Пушкину, давал ему возможность существовать при дворе, а тот… Впрочем, что ещё можно было ожидать от этого дерзкого стихотворца, который, кажется, не умел держать себя в рамках? Император решил — Пушкина надо призвать к себе.

***

      Когда поэт предстал перед монархом, в воздухе царило напряжение. Николай сидел в своём кабинете, сдержанно улыбаясь. Его ледяной взгляд медленно скользил по фигуре Пушкина.       — Александр Сергеевич, — наконец заговорил он, — до меня дошли слухи, что вы вознамерились ухаживать за юной мадемуазель Гончаровой. Какое смелое предприятие.       — Ваше Императорское Величество, — с достоинством ответил Пушкин, — вы ведь знаете, что сердце поэта не ведает оков.       Николай рассмеялся, но в этом смехе не было веселья. Он встал, подошёл ближе и, не сводя глаз с лица поэта, взял его за подбородок, заставляя смотреть прямо в свои глаза.       — Оков не ведает? Но ведь даже самые гордые жеребцы нуждаются в узде. Вам ли не знать этого, Александр Сергеевич?       Пушкин почувствовал, как жар разливается по его телу. Властная рука Императора скользнула по его щеке, задержавшись на губах. Николай медленно наклонился, его дыхание обожгло кожу поэта.       — Я собирался снова сослать вас в Михайловское, но мои планы изменились, стоило снова увидеть вас. Я сделаю тебя своим, Пушкин. Ты отдашь своё тело, а затем своё сердце и душу — мне.       Дрожь прокатилось по всему телу. Поэт не хотел отдавать ни тело, ни душу, но где-то в глубине поселилось смирение и желание, чтобы это поскорее закончилось. Пусть сделает своё дело и сошлет его как можно быстрее. Оставит его одного оплакивать свою жизнь, в который раз загубленную человеком с властью.

***

      Он зажмурился и попытался слиться с подушкой, когда увидел, как император наклоняется. Его рот коснулся сначала подбородка, а затем жадно напал на губы поэта. Александр вздрогнул, пытаясь отвернуться, но рука впилась в щёки, не позволяя отодвинуться. А длинный язык оказался глубоко во рту. Пушкин зажмурился и пытался отстраниться от него. Но его лишь сильнее сжимали в тисках и продолжали своё дело. Язык исследовал глубины его рта, проходя по верхнему ряду зубов и нижнему. Ласкал внутреннюю сторону щёк, нёбо. В какой-то момент Пушкин и сам начал двигать языком. Его заставили! Им! Двигать! И тогда… низ живота окатило жаром возбуждения.      Из глубины горла вырвался стон, когда второй рукой император взял его член и стал стимулировать. Это было приятно. Это было очень приятно, но так неправильно! «Это не мое возбуждение, он заставил меня», — Пушкин пытался сам себя убедить, чем лишь рассмешил императора. Но он продолжал выгибаться навстречу руке. Продолжал сам касаться языка, когда тот специально замер. А когда император стал отстраняться, держа язык высунутым, Пушкин потянулся навстречу с тем же высунутым языком, желая коснуться, обхватить, приласкать.      Это вызвало смех и куда более сильное влечение. Ускоряя движение руки, он наклонился и коснулся языка Пушкина. Они сплетались вместе, ласкали друг друга, не касаясь губами. В какой-то момент поэт и вовсе обхватил длинный, болтливый орган губами, со стоном его посасывая. Это было настоящее безумие! И он тонул в нём! Как тонул в его взгляде. Когда он успел открыть глаза? Когда успел попасть в ловушку этих глаз и запереть все доводы разума, поддаваясь прикосновениям и жадным поцелуям? Александр чувствовал, как внизу живота сжимается узел. Это же почувствовал и Николай. Стал не просто стимулировать, но и выкручивать, обводить скользкую головку, тереть уретру. Подвёл Пушкина к краю. Выгнувшись, поэт кончил себе на живот и грудь. Его крик блаженства был пойман губами императора. Это был самый яркий оргазм в его жизни. И, должно быть, самый болезненный, потому что император продолжал дрочить чувствительный ствол. Александр пытался вырваться, уйти от жадных поцелуев и руки. Но не мог. Садист выдаивал из него всё до последней капли. И жадно хватал его горячее дыхание и стоны. Всё эгоистично забирал себе.       — Хороший мальчик, — вдруг похвалил. — Скажи, тебе ведь понравилось? Даже не пытайся отрицать. Просто посмотри на это, — император протянул руку, на которой осталась сперма.      Пушкину стыдно было признавать, что ему понравились эти ласки, и то, как похвала императора отозвалась теплом внутри. Из-за осознания этого лицо запылало стыдом. Как же он сейчас ненавидел себя! Он отвернулся от самодовольного лица императора и попытался проглотить комок, вставший в горле.       И тогда он почувствовал болезненную хватку.       — Когда я говорю с тобой, Саша, ты должен отвечать и смотреть мне в глаза.       Сморгнув слезы поэт посмотрел императору в глаза.       — Вы талантливы, Александр Сергеевич. Но даже вам нужен и кнут, и пряник. Запомните это.       Поэт тяжело дышал, не в силах вымолвить ни слова. В этот момент он понял, что навсегда останется связанным с этим человеком — властью, страхом, восхищением. Ведь, как ни крути, но даже самая свободная душа подвластна руке, которая её укрощает.