Mea maxima culpa

И мы тоненькою иглою, вязанные судьбою

Мы взятое в один ряд небесное и земное

сшитые имена — pyrokinesis

Коля думал, что и сейчас всё будет просто. Как же он ошибался. Конечно, Ваня не должен уступать ему роль. Не обязан. Это ведь его Ваня. Ваня, который всегда выкладывался на сто, нет, даже на двести процентов, когда дело доходило до театра. С какой-то стороны Романов всегда завидовал его упорству, потому что сам так не умел. Он любил и любит театр, но порой ему казалось, что он просто никогда не будет так же хорош, как Ваня. И в этом нет ничего такого. Это театр, здесь всегда найдётся кто-то, кто будет в несколько раз лучше, чем ты. Он никогда не упрекал в этом Пущина, не посмел бы, лишь восхищался усилиями, который тот готов приложить, чтобы ухватиться за даже самую незначительную возможность. Хотя в театре даже такая возможность — прямой путь к успеху. И Коля не понимает, почему Ваня ушёл. Они могли продолжить этот разговор, и рано или поздно Романов бы сдался. Он всегда мог позволить себе быть уязвимым рядом с Пущиным. Да, безусловно, получить роль в «Mea Maxima Culpa» — мечта. Но эта мечта меркнет, когда в его жизни есть такой человек, как Ваня Пущин. Ваня, который всегда ужасно переживает перед выходом на сцену, но, как только он оказывается там, всё будто становится на свои места — и это, пожалуй, самое невероятное зрелище, которое Коле удалось повидать за всю свою жизнь. Эти ангельские глаза, горящие чистой мечтой и совершенно обоснованным желанием быть первым. Коля бы отдал всё, что у него есть, лишь бы подольше наблюдать за ними из-за кулис. Он всегда присутствовал на спектаклях Вани. Было в его вживлении в роль что-то совершенно непохожее на остальных. И это что-то явно находилось в его естестве. Он проживал своего героя так, что ему бы поверил любой человек, независимо от того, кем он являлся — актёром или сторонним наблюдателем. У Коли такого не было, но ему и не нужно было этого. Ему было достаточно Вани. После его ухода всё стало слишком сложным. Нет смеха, а в квартире, ранее наполненной любовью, так пусто и тихо. Коля просто не привык к такому. И тогда он ловит себя на мысли, что ему не так был нужен театр, как Ваня. Такая мимолетная мысль заставляет переосмыслить все свои приоритеты в жизни. Возможно, это перебор — прятать свою собственную судьбу в дальний угол старенького шкафа, выстраивая свои желания только вокруг одного человека. Но таким был Коля. Он отдавал себя полностью тому, кого действительно любил. А любил он Ваню. И любит. Наташа выслала ему текст на следующий день. Пробежавшись по нему глазами, он практически ничего не заметил — всё внимание было где-то там, далеко, затерянное в собственных запутанных чувствах. Но ведь нельзя идти на пробы, когда в твоем сердце не откликается ни единая строчка. Он всегда придерживался такого принципа, а пойти против него — значит предать себя. Что же, он уже предал, когда влюбился в Ваню. Нет. Полюбил Ваню. Всем сердцем и всем своим естеством. Ваниной любви к сцене хватило бы на них двоих, поэтому Коля иногда задумывался, что, в каком-то смысле, театр всегда был третьим загадочным персонажем в их отношениях. И лишним здесь был как раз Романов. Тогда Коля и принимает решение не идти на пробы. *** — Иногда мне кажется, что ты скрываешь от меня что-то, — начинает Коля, продолжая смотреть на Ваню. И зря. Очень зря. Этот разговор так или иначе был неминуем, но иногда он так ненавидит ссориться с Ваней, а подобное всегда приводит к спорам, как бы он этого ни хотел. — Скрываю? В каком смысле? — не отрываясь от книги, хмурится Пущин. Коля чувствует, что Ваня старается избежать этой темы, но так не получится. Они договаривались обсуждать всё, что их не устраивает, — это ведь называют «ключом» к здоровым отношениям? Но можно ли вообще назвать их отношения здоровыми? Не они тут судьи, но и другие судить не имеют права. — Ты ведь пробовался на роль Валентина месяц назад? — вот так прямо и честно спрашивает Романов. Он уже знает, что Пущин пробовался. Точнее, ему рассказала Наташа, которая просто была не в курсе того, что Ваня ничего не рассказал Коле. — Что? И сердце Коли сжимается то ли от боли, то ли от такого глупого вопроса. Ваня снова думает, что Романов осудит его. Но он бы никогда и ни за что этого не сделал. Он готов был отдать ему роль, отдать всё, что он попросит, лишь бы Ваня перестал скрывать от него то, чего он действительно хочет, ведь это так важно — просто делиться своими желаниями. Они могли бы пройти прослушивание вместе, и кому бы в конечном итоге повезло, тот бы и забрал роль себе. Необязательно скрывать это. Вот что так отчаянно и, видимо, безуспешно пытается донести до него Коля. — Я думаю, что тебе подходит эта роль намного больше, чем мне, если честно, — аккуратно подводит Романов. Он хочет понять, почему Пущин просто не может сказать ему правду, когда он и так уже обо всём знает. — Тогда да, я пробовался, — пожимает плечами Ваня, перелистывая страницу книги, будто он совершенно не заинтересован в этом разговоре. — Но тебе всё равно повезло больше. Поздравляю. — Я ведь даже не об этом, — говорит Коля, вырывая книгу из рук Пущина. Он просит Ваню лишь об одном: обратить на него внимание и перестать защищаться за страницами книги. — Ты мог бы рассказать мне об этом раньше, ты понимаешь? — Мог бы, — так прямо и честно. Будто это что-то незначительное. То, о чём можно быстро перекинуться парой фраз и забыть. — Но я этого не сделал, — добавляет Ваня. — Не сделал, — подтверждает Коля. Он знает, что Пущин наверняка не хотел говорить сейчас о театре только потому, что это абсолютно всегда превращалось в огромный ком из недосказанностей. И нет, такого не было в институте. Всё это началось только тогда, когда они вместе начали служить в одном театре. Так почему бы им не вернуться к отправной точке, когда они о таком даже и не думали? Дело в том, что театр изменил их, а Коля не любит перемен. Особенно таких серьёзных, когда печальный исход неминуем. — У нас всё хорошо? — Да, прости, — сдаётся Ваня. Возможно, он тоже устал от всего этого. Но он не признаёт своей вины, потому что и виновным себя не считает. — В следующий раз я обязательно тебе расскажу. — Спасибо. И всё, так легко и спокойно можно было решить эту проблему одним лишь разговором. Так почему бы Пущину не попробовать научиться доверять? *** Вот и этот «следующий раз», о котором когда-то говорил Ваня. И всё совершенно не так, как представлял себе Коля. Честность, наверное, не всегда самый лучший путь. Но только так Романов мог быть спокоен, что Ваня не скрывает от него чего-то, что может превратиться в огромную пропасть между ними. Так Коля хотя бы знал, что Пущин выполнил его единственную просьбу — быть честным. А это точно что-то да значит. — Привет. Ваня. Просто стоит у порога, будто ничего не произошло. И прямо сейчас Коля готов поклясться, что он может забыть обо всём хотя бы на пару минут, лишь бы Пущин больше никуда не уходил. — Привет, — так тяжело, но в то же время так легко, потому что его Ваня снова здесь, в их квартире, дома, рядом. — Я ухожу из театра. Вырвалось само собой. Романов не хотел говорить об этом прямо сейчас, потому что время для этого ещё не пришло. Потому что он ещё не всё до конца обдумал и взвесил. Но он обещал быть честным с Ваней и сдержит свое слово. — Не говори такого больше никогда, — и Пущин теряет хватку. Весь его строгий образ рушится в один момент. Он снова становится тем самым мальчиком, к которому Коля подошёл после вывешенных списков поступивших. Таким же неуверенным и напуганным. И Коля так не хочет, чтобы он был таким. Он не хочет ранить Ваню, но ведь это должно было его обрадовать, тогда почему он выглядит вовсе не радостным? — Я думал... — Нет, Коля. Нет, — и Ваня подходит ближе. Обнимает. Так крепко, как никогда раньше. Потому что всё ещё любит. И Коля чувствует. Чувствует, как становится слабым в его объятиях. — Театр не готов потерять такую звезду, — хочет сказать, что и он сам не готов потерять его там, в театре. Но не может, потому что страшно. Потому что такое нельзя просто произнести вслух. — Ты мечтал об этом. И вот всё опять рушится. Мечтал. А мечтал ли Коля об этом на самом деле? Или он просто хотел попробовать, потому что все вокруг всегда твердили ему о том, что это отличная возможность? Ему вполне хватало того, что у него уже было. Театр всегда был частью его жизни, ровно так же, как и Ваня, который появился тогда, когда ему едва стукнуло девятнадцать лет. И с того самого времени он ни разу не засомневался в том, что Ваня — половина его души. Если душа человека состоит из того, что он любит больше всего на свете, то душа Коли состоит из Вани и театра. — Нет, Вань, об этом мечтал ты, — слова режут плоть, словно лезвие. Но это правда. Романов, может, и хотел театра, только вот раньше он просто не думал о том, что Пущин гораздо важнее всего, что уже есть в его жизни. — Ты не можешь. Какое-то время в комнате повисла тишина. Ваня о чём-то думает. Смотрит на него своими ангельскими глазами и думает. — Значит, ты никогда не хотел этой роли так, как хотел её я? — анализировать уже не получается. Пущин ведь не врал, сказав, что действия Коли порой невозможно просто взять и понять. Выстроить из них длинную логическую цепочку. Не получится. Всё слишком хаотично. — И ты готов бросить театр из-за этого? — Не бросить, — не знает, как сказать. Думает, а в голове только густая каша с огромными комочками. — Или да, возможно. — Возможно? — слишком много вопросов, ответа на которые Коля еще не знает. Не взвесил, не решил. — Я проживу без этой роли, но не без тебя, Ваня, — честно, как они и договаривались. Коля всегда ответит ему честно, как бы больно ни было от такой правды. Может, он бы и стал бороться за эту роль, если бы в нём осталось хоть капля того же стремления, которая была у него на первом курсе театрального института, да что там на первом, на всех. Может, он бы стал бороться за эту роль, если бы это не означало, что придётся бороться с Ваней. Да и если уж говорить честно, то он понял одну вещь, которая значительно упростила ему жизнь — его полностью устраивает то, что у него уже есть сейчас. Пока они были студентами, можно было мечтать о значимых наградах, «Оскаре» там, например. Но сейчас, оценивая свои возможности, Коля понимает, что он бы никогда не ушел из театра в кино. Это просто не его. А куда тогда стремиться, если он добился того, что ему нужно было? Вы скажете — стареет. Вполне возможно. — Ты не будешь уходить из театра из-за меня. Звучит, как приказ. И снова Ваня пытается контролировать ситуацию. Но он не может указывать, что делать Романову, а что нет. Его любовь к анализу и попыткам докопаться до истины не будет работать тогда, когда Коля этого не хочет, потому что это в первую очередь его решение. — Это уже решать не тебе. Пущин вздыхает и будто не дышит больше. Думает. Улыбается. Злится. Пытается понять, что он чувствует, но сам явно запутался. — Сегодня я пойду к Саше. Продолжим этот разговор завтра, на пробах, — хочет добавить что-то ещё, пытается подобрать слова. И если бы это было при других обстоятельствах, в любой другой день, то у Вани, наверное, получилось бы. Но явно не сегодня. — Коль, я надеюсь только на то, что ты не будешь глупить и действительно попробуешь. А в душе у Вани — ураган. Неужели Коля правда готов бросить театр? Неужели у него нет желания бороться? И мир Пущина будто больше не может собраться в единый пазл. Он так долго собирал его по маленьким кусочкам, а теперь будто несколько деталей пропали, а где их искать — непонятно. Ведь если Коля никогда не хотел занять его место, то почему Ваня думал совершенно наоборот? Слишком много времени нужно для того, чтобы переварить это всё, вот только его совсем не осталось. Решение нужно принять до завтра, и почему-то Пущин уверен, что Романов придёт на пробы. Придёт, потому что Ваня попросил. Вот только самому Пущину идти уже не хочется. Как он может после этого смотреть в глаза человека, которого он любил, и осознавать, что наделал столько глупостей, допуская в голове мысли о том, что он может хоть немного хотеть помешать ему получить роль или пойти против него ради карьеры? Дело в том, что с самого начала на это мог пойти только Ваня. Но осознавать такое про себя — тяжело. А сваливать вину за свои внутренние порывы на кого-то другого — намного проще. С самого утра он стоит под дверью художественной руководительницы. Обычно Елизавета приходит на час позже положенного времени. Ну что же, может себе позволить. Ваня только надеется, что успеет до того, как подойдёт остальная труппа, включая Колю, потому что сейчас явно не то время, когда он готов с ним пересечься снова и поговорить. Пущин привык, что любую проблему можно решить, если правильно выстроить логическую цепочку, возможно, где-то утаить правду и, в конце концов, выдать желаемое за действительное. Озвучить то, что хочет от него услышать человек напротив. Но это больше не работало. Никогда не работало, если честно. Сколько раз таким образом он заставил Романова сомневаться в самом себе? В своих способностях? Да, он явно считал сейчас виноватым только себя, снова не желая учитывать чувства Николая. В этом всегда была проблема. Лучше сбежать, поговорить потом, но никогда не сказать правду. Так ведь действительно легче, верно? — Мне нужен отдых, — говорит Пущин, стараясь выглядеть спокойно. Воронцова ставит сумку на стол, доставая какие-то бумажки. Очевидно, сценарии для спектаклей или что она там ещё может носить в своей огромной сумке с бесконечно исписанными листами? — Отпуск? У нас через две недели будет читка для MMC. Ты с ума сошёл? — удивлённо спрашивает Елизавета, зачеркивая что-то в своём ежедневнике. И Ваня чувствует, как его начинает потряхивать. Руки дрожат, а слёзы, как по команде, медленно стекают по щеке. Ему впервые за всё то время, пока он служил в театре, становится по-настоящему страшно. И не потому, что он готовится выступать, а потому, что он уходит. — Я хочу уйти. Воронцова, наконец, обращает внимание на Ваню, всматривается, пытаясь понять, в чём причина, но оставляет это так, как есть. Ей незачем копаться в этом. Хочет уйти — значит, так тому и быть. Терять одного из самых многообещающих актёров из труппы — тяжело. Но ещё тяжелее оставлять его, когда он этого сам не хочет. И отличное тому подтверждение — её муж, который так же быстро сдулся, как поднимался по своей импровизированной карьерной лестнице. — Твоё право. Ты многое теряешь, Ваня, — ждёт, смотрит на него и ждёт, когда он что-то скажет. Но ответа так и не последовало. И почему-то от этого ещё больнее. Пущин хочет, чтобы его попытались отговорить от ухода, но этого просто не происходит. Его отпускают, а значит, он сделал правильный выбор. Как будто, если бы это было не так, какие-нибудь знаки свыше ему уже подсказали хоть что-то. И неважно, верил он в них или нет. Нет, он не собирается уходить из театра в целом. Конечно, он пойдет в другую мастерскую, в другую труппу — туда, где не придется разгребать всё то, что уже пошло не так. И так не поступают взрослые люди, но Ваня не видит других вариантов. Если бы он мог, он бы спокойно поговорил с Колей, пошел на пробы, и дальше уже всё пошло бы как по маслу. Вот только тяжело, когда осознаешь, что во всем, что касается твоих отношений с человеком, который всю свою осознанную жизнь был готов сделать для тебя столько, сколько никто другой, виноват только ты. Это можно назвать эгоизмом, слепой мечтой — как угодно. Но сейчас Пущин просто возьмёт перерыв, подумает, а там будет видно, что делать дальше. А Коля всё же приходит на пробы. Соврал бы, если сказал, что только из-за Вани. Нет, ему действительно интересно испытать себя, посмотреть, правда ли он на это способен. А может, всё это и не так уж важно, когда привычная жизнь начинает рушиться. Ждать результатов придется долго, пока режиссёр всё решит, отсмотрит остальных. А там — будь что будет. Возьмут — отлично. Не возьмут — ну и чёрт с ним, ему бы сначала с Пущиным разобраться. Возможно, из-за собственных переживаний Романов выдаёт на пробах что-то более чувственное, на что обычно он не всегда способен. Роль есть роль, но когда в твоей жизни творится не пойми что, ты будто переживаешь всё сильнее — и за своего героя, и за себя, если честно. Заходя в гримерку, Николай встречает Наташу. Она, как обычно, веселее всех. В этом вся Гончарова. Что бы ни случилось, она всегда остаётся на позитиве, и именно эта постоянность поддерживает в их коллективе какую-то уверенность. — У тебя там конверт на столе, — улыбаясь, говорит Наташа. — Тайный поклонник появился? Хотелось бы. Но такое случается крайне редко. Обычно, если конверты и появляются на его столе, то это либо зарплата, либо поздравления от родных с премьерой какого-нибудь спектакля. И всё. Вот только премьер в ближайший месяц нет, а зарплата так рано прийти не могла. Коля чувствует, что здесь что-то не так. Берёт конверт в руки, а на нём — ничего. Ни подписи, ни адресата. Ещё одна странность: Ваня так и не пришёл на пробы. Это, конечно, не критично. Он мог опоздать или проспать, тем более учитывая, что Пушкин живёт далеко от мастерской. Но этот конверт... Он не мог оказаться здесь просто так. Николай вскрывает его. Белый лист. А на обороте — знакомый почерк. И Романов начинает читать: « Коля, Я уезжаю. Перевожусь в другой театр или что-то вроде того. Пожалуйста, не ищи меня — по крайней мере, пока что. Это моё решение, и я хочу, чтобы ты знал: я сделал это ради нас обоих. Ты заслуживаешь большего, чем быть тенью моих амбиций. Ты заслуживаешь быть там, где тебе место. Наверное, мне стоило раньше понять, как много я забираю у тебя. Как нечестно это было — заставлять тебя сомневаться в себе, в нас. А я ведь сомневался. В первую очередь, в себе. Может, мне стоило научиться доверять тебе. Жаль только, что это осознание пришло слишком поздно. Прости меня. С любовью, Ваня. » Только Пущин мог написать такое. Конечно, до ужаса драматично. Так, будто ничего нельзя решить, хотя на самом деле ничего еще не потеряно. И это странно. Очень странно. Коля впервые ловит себя на мысли, что он... не хочет бороться. Его не хватает. На всё это. На Ваню. На себя. Он перечитывает письмо снова и снова, и вместо привычного желания оправдать Ваню или найти в его поступках логику — только пустота. Ему больно, конечно. Но эта боль странная, будто приглушенная. Она не раздирает на части, а просто давит где-то внутри, не отпуская. «Он снова уходит первым,» — думает Коля. И от этой мысли становится горько. Даже не потому, что Ваня уехал, а потому, что это произошло так легко. Словно он не боролся. Не пытался. Не захотел остаться. Может, это и правда было лучшее решение. Может, Ваня прав. Но Коля уже не уверен, что готов прощать. Всё. Снова. Среди смеха Наташи он сидит в гримерке, смотрит на письмо, перечитывает слова «С любовью, Ваня» и пытается понять, а осталось ли что-то ещё от этой любви. Или он просто устал.