Темнейшая из теней

Тени метались повсюду: за окном, за дверью, по углам команты, силясь приблизиться к свечам и жаровням. Последнее время Чу Ваньнин особенно боялась заболеть, поэтому куталась в покрывало, несмотря на духоту в комнате. По одутловатому лицу служанки катились капли пота. Чу Ваньнин дозволяла им класть мешочки со снегом себе за пазуху, но, должно быть, тот уже растаял. Она бы выпустила служанку во двор — её комната находилась глубоко, и при открытой двери сквозняк бы не ворвался, — но им было строго-настрого приказано не оставлять госпожу в одиночестве. А остальная челядь мельтешила за дверьми — Чу Ваньнин не позволила бы себе отрывать их от дел. Не сегодня. Чу Ваньнин вернулась к копированию свитка. «Об исцелении болезней путём вдыхания целебных масел». Это был перевод западной книги, и многие упоминавшиеся растения тоже росли лишь на западе, но редкие книги надлежало сохранять. Из текста она понимала далеко не всё, но так удавалось погрузиться в работу глубже: просто переносить иероглифы один за другим, не задумываясь о смысле. Черта за чертой, каждая чернее, чем вездесущие тени. Но не только они суетились сегодня — ребёнок тоже беспокоился. Потому что тревожилась она, или?.. И вдруг тени затихли. А затем на двери нарисовалась новая: самая высокая, самая тёмная. Чернила на бумаге будто побледнели. Служанка отступила за жаровню, пытаясь раствориться в полумраке. Дверь распахнулась. — Не вставай, — махнул ей император. Его глаза были чёрными, как угли, и так же жгли. Он приблизился. С его волос капала вода: принял ванну, но не потрудился высушить волосы как следует. Он же не ждал помощи от Чу Ваньнин? Нетерпеливо Тасянь-цзюнь сорвал с неё покрывало. В свободной одежде её живот был едва заметен, но Тасянь-цзюнь сразу увидел изменения: Чу Ваньнин поняла это по тому, как вспыхнули его глаза. Вот-вот тлеющие угли вновь вспыхнут пожаром. — Вон, — бросил Тасянь-цзюнь, и служанка выскочила из комнаты, скорее всего вздохнув от облегчения. Здесь больше негде было прятаться. Метущиеся тени приникли к жаровням и лишь слегка колыхались. Спешить больше некуда: самая мрачная из них уже стояла перед Чу Ваньнин. Пахло от неё кровью, и спешное купание не избавило Тасянь-цзюня от этого запаха. Однако Чу Ваньнин уже не мутило. Жаль, ведь можно было бы отослать его прочь. Хотя бы на время. Он бы послушал — и это было худшее. «Нет, — поправила себя Чу Ваньнин, — худшее было бы, когда он вернулся бы». Сказал бы, что скучал, почти молящим тоном, как сейчас. Спросил бы, чем она занималась, с интересом глядя на свиток, как сейчас. Пообещал бы, что рождение наследника точно заткнёт всем рты, как сейчас. Так какая разница, случится ли худшее сейчас или потом? — Вижу, ты хорошо питалась, — Тасянь-цзюнь ущипнул её за пополневшие щёки. Жаровня издала тихий треск: уголёк прогорел и развалился, превращаясь в хлопья золы. Чу Ваньнин подхватили на руки и бросили на постель. Первый слой одежды, второй, третий, четвёртый — Тасянь-цзюнь раздевал её быстрее, чем служанки. В чёрных радужках запрыгали фиолетовые искры. Ей вспомнился мальчишка по имени Наньгун Юй, который лип к ней, а его отец извинялся за дурное воспитание ребёнка, росшего с матерью-певичкой. Но ей нравилось, что был кто-то, всегда встречающий её взгляд улыбкой. Она не видела в этом нахальства — лишь искренность. Чу Ваньнин надеялась, что никто этого не заметил, но расставаться с ним было куда больнее, чем с Наньгун Сы. Почти так же больно, как с одиноким солдатом, назвавшимся А-Жанем. У него было грубое лицо, но нежная улыбка. После битвы они оба, раненные, застряли в горах на всю зиму. Чу Ваньнин всегда боялась холода, но ласковые руки А-Жаня грели лучше весеннего солнца. Когда пришла настоящая весна, Чу Ваньнин знала, что не может позвать обычного человека за собой в мятежную армию, поэтому попрощалась с ним. Но оказалось, А-Жань не хотел её отпускать. Оказалось, у него при себе было два артефакта: один скрывал духовные силы, второй — внешность. Оказалось, всё это время рядом с ней была её первая любовь и её заклятый враг. Она должна была догадаться: у Наньгун Юя, у А-Жаня, у Тасянь-цзюня — у всех глаза горели, как не у кого иного. Однако Чу Ваньнин оказалась недогадливой и поплатилась: он забрал её с собой. Как трофей, думала тогда она, но… — Если ты замёрзла — твой муж тебя согреет. Только попроси, — шепнул Тасянь-цзюнь ей на ухо. Его рука легла ей под грудь, поглаживая место, под которым скрывалось запечатанное золотое ядро. Чу Ваньнин вспомнилось, как они так же лежали в горной хижине, и А-Жань прошептал: «Здорово было бы прожить так всегда… детишек завести…» Чу Ваньнин не смогла бы оставить свой долг и сбежать от людей, но в тот момент ей хотелось побыть безоглядно влюблённой женщиной, и она ответила тихим «да». Ей казалось, что удалиться от мира и всю жизнь провести вместе — их общая несбыточная мечта. Тасянь-цзюнь придвинулся, почти уткнувшись носом ей в шею. Словно бы почувствовав близость отца, ребёнок вновь шевельнулся. — Малыш толкается, — сказала Чу Ваньнин, закрыв глаза, как если бы лежала с А-Жанем в их маленьком домике в горах. — Правда? Свет от его улыбки будто бы проник даже сквозь смеженные веки. Его большая ладонь застыла в цуне от живота Чу Ваньнин. На А-Жаня часто нападала подобная робость, словно он был не уверен, может ли коснуться её. Чу Ваньнин накрыла его руку своей и опустила к нужному месту. Ребёнок ещё дважды ударил кулачком — или пяточкой. — Хочешь поприветствовать папочку? Ну привет, мой малыш. Привет. Папочка тоже ждёт-не дождётся нашей встречи, — проворковал муж Чу Ваньнин, нависнув над её животом.  Она не знала, чего ей хочется больше: улыбнуться или заплакать. Настоящая капризная беременная. — Я скучал по тебе. Как узнал про тебя — сразу начал скучать, — его щека коснулась её кожи. Не задумываясь, Чу Ваньнин погладила его по голове. Её всегда поражало, какие густые и крепкие волосы у А-Жаня, совершенно не вяжущиеся с его обветренной мозолистой кожей. Но кожа Тасянь-цзюня оказалась гладкой, как положено богатому баловню. Вот только по-настоящему его никто не баловал. Чу Ваньнин хорошо знала, как относились к нему отец и добрый дядюшка Наньгун Лю на самом деле. Однако это не оправдывало того, как Наньгун Юй захватил власть в Жуфэн, а потом и во всём мире совершенствующихся. — По мамочке я тоже скучал, а она даже глядеть на меня не хочет, — протянул он, притворяясь грустным. Но в самом деле — нет смысла бежать в темноту закрытых глаз, когда открытыми можно увидеть, как такая же тьма обволокла тебя. Чу Ваньнин не могла себе лгать. Когда Наньгун Юй робко брал её за руку, когда А-Жань осторожно касался её плеча, когда Тасянь-цзюнь бесцеремонно обхватывал её за талию — жар его ладоней заставлял её трепетать. Ей всегда, всегда, всегда хотелось обвить его руками в ответ. Когда император впервые притащил Чу Ваньнин в свои покои, она не дала волю этому желанию. Она сопротивлялась, как раненая львица. Он не стал бить её или брать силой, но привёл служанку и отрубил той руку. Чу Ваньнин прекратила бороться физически и принялась его игнорировать, но во дворце было полно людей. Угрожая им, Тасянь-цзюнь легко получал от неё то, что хотел. Однако сначала он неизменно пытался её улестить.  Однажды Чу Ваньнин ненароком услышала, как он гневается на чиновника, присвоившего часть средств, которые предназначались в помощь беженцам. В реке разбушевался биюй, и множество домов затопило, включая поместье этого чиновника. Будучи совершенствующимся, он сам разобрался с чудовищем и посчитал, что заслуживает платы. «Разве я не достоин награды? Ваше величество, несомненно, отделяет рыб от драконов», — заявил тот. «Отделяю я только головы от тел», — лениво отозвался Тасянь-цзюнь и немедля исполнил сказанное. Это было жестоко и неразумно, как и многие поступки Тасянь-цзюня, но назвать его бессердечным было нельзя. Император отличался вспыльчивым нравом, отказывался считать милосердие добродетелью и не сдерживал свои траты, но тяготы простого народа всегда отзывались в нём. Должно быть, из-за его прошлого. Вот только вне дворца это сложно было заметить: не имея опыта управления, Тасянь-цзюнь часто не знал, как именно помочь народу. И слухи, подобные тому, что император на месте казнил героя, избавившего людей от биюя, усугубляли положение. Чу Ваньнин хотела наставить его, но этим она укрепила бы власть тирана. И всё же тем вечером она сама поцеловала его. Когда она видела тлевшую в нём доброту, её внутренности скручивались от боли, а сердце заходилось от любви. А любое напоминание о его злобе будто вытягивало из неё вены, выдавливая из них по капле кровь, а сердце вслед за ними поднималось, царапая горло, пока не застревало в глотке куском сырого мяса. Так Чу Ваньнин и металась между болью за него и тошнотой от самой себя. Однажды Тасянь-цзюню пришлось уехать. Он предпочитал усмирять — карать — недовольных лично. А Чу Ваньнин узнала, что итогом её душевной слабости, той жалости и любви, которую так и не смыла чужая кровь, стало дитя в её чреве. Она не имела права осчастливить Тасянь-цзюня. Она не имела права заставить Наньгун Юя страдать. Его влажные волосы касались её живота, и после очередного вдоха и выдоха по коже побежала щекотная капля. — Я тоже по тебе скучала, — произнесла Чу Ваньнин, открывая глаза. Тасянь-цзюнь успел опять подняться, и его тень падала ей на лицо. — Тебе как будто всякий раз нужно время, чтобы вспомнить, что ты меня любишь, — он продолжил притворяться незаслуженно обиженным. Что за тиран будет ожидать любви от пленённого генерала мятежной армии? Что за генерал будет дарить ему желаемое? Чу Ваньнин была глупой, слабой, беспомощной, влюблённой. Сверкающая путеводная звезда мира совершенствующихся? Те, кто нарекли её так, её совсем не знали, не представляли, сколь легко она поддавалась чувствам. Даже исполнить учительский долг и превратить Тасянь-цзюня в лучшего правителя она не могла. Совершенномудрый бесчеловечен. Он бесстрастно судит всех. Она сама была бесконечно далека от этой мудрости. Разве она не поддавалась тому же безудержному гневу, что и Тасянь-цзюнь, когда видела преступления, совершаемые уважаемыми людьми? Да, Чу Ваньнин не могла отрешиться от мира и его скорбей. С этого и начался её путь, приведший к поражению и пленению. А худшим было то, что внутри неё голос шептал: это счастье — выйти замуж за любимого человека, подарить ему ребёнка и оставаться на его стороне, несмотря ни на что. — Ты обещал меня согреть, — сказала она, чтобы заглушить этот голос и потому что по телу бежала дрожь: то ли от холодных волос Тасянь-цзюня, то ли от его пылающего взгляда. — Да, я всё сделаю, если моё золотце попросит. Наивные хитрости Наньгун Юя словно бы не изменились с тех времён, когда она его учила. Как он выживает в императорском дворце, окружённый волками и стервятниками? Но он ведь сам превратил Жуфэн… нет, Жуфэн всегда была такой. Но он сам решил тут остаться. Чу Ваньнин вонзила зубы в плечо Тасянь-цзюня. Тот застонал. Ему всегда нравилось, когда Ваньнин кусалась. — Ладно, я не против ждать. В конце концов, ты всегда вспоминаешь, как сильно меня любишь, — зашептал он, перемещая руку с живота Чу Ваньнин на её грудь. Жаровни полыхали по-прежнему ярко и по-прежнему впустую, не в силах развеять тень, которая затянула Чу Ваньнин в свои объятия. А ту слепило сияние глаз А-Жаня, разгонявшее ненадолго тени в её сердце. Не видя ничего перед собой, Чу Ваньнин согласилась: — Люблю. А-Жань засмеялся, и Чу Ваньнин вдруг совсем согрелась, но говорить об этом ему не стала. Она ведь всегда боялась холода. Но никогда — темноты.