Кровь на струнах

Глава 1: «Первая нота под дождём» Дождь лил как из ведра, размывая очертания улиц в серую дымку. Феликс стоял под навесом старой автобусной остановки, чувствуя, как холодные капли стекают за шиворот. Его светлые волосы намокли и липли к вискам, а сумка с танцевальными туфлями отяжелела от воды. Он опоздал на последний автобус — глупо, конечно, задержался в студии, отрабатывая па до изнеможения, и теперь расплачивался за это. Город вокруг казался чужим: пустые окна домов, тусклые фонари, лужи, в которых отражалось небо — всё это давило на него, как будто напоминало, что он здесь один. Он уже собирался плюнуть на всё и пойти пешком, когда услышалеё. Сначала тихо, как шёпот ветра, — мелодия, вплетающаяся в шум дождя. Скрипка. Кто-то играл в подворотне через дорогу, и звук был такой пронзительный, что Феликс невольно затаил дыхание. Это не была классика, которую он слышал в студии, — это была буря, дикая и необузданная, с нотами боли, рвущимися из струн. Он шагнул под дождь, не думая. Вода стекала по его лицу, но он шёл вперёд, ведомый музыкой, пока не увиделего. Высокий парень в чёрной толстовке с капюшоном стоял под тусклым фонарём, прижимая скрипку к подбородку. Его длинные пальцы двигались по струнам с какой-то яростной грацией, а тёмные волосы падали на глаза, скрывая взгляд. Дождь стекал по его запястьям, капли срывались с грифа скрипки, но он не останавливался. Казалось, он играл не для кого-то, а против мира. Феликс замер. Его ноги сами остановились в нескольких шагах, и он просто смотрел, как заворожённый. Музыка текла через него, цепляясь за сердце, как колючая проволока. Она была красивая и страшная одновременно — мелодия, которая могла бы заставить звёзды упасть с неба. Парень резко оборвал игру, опустив смычок. Тишина ударила по ушам, и только дождь продолжал свой бесконечный ритм. Он поднял голову, и Феликс впервые увидел его глаза — чёрные, глубокие, с чем-то диким внутри. Их взгляды столкнулись, и воздух между ними будто сгустился. — Что уставился? — голос парня был резким, с хрипотцой, словно он давно не говорил. — Ты… это было… — Феликс замялся, подбирая слова. — Я никогда не слышал ничего такого. — И не услышишь, — парень фыркнул, отворачиваясь. Он начал складывать скрипку в потрёпанный футляр, движения его были быстрыми, почти злыми. Феликс шагнул ближе, не понимая, зачем. — Я Феликс, — выпалил он, чувствуя себя глупо под этим взглядом. — Танцую. А ты кто? — Никто, — парень защёлкнул футляр и выпрямился. Он был выше Феликса, и от него пахло дождём и чем-то терпким, как смола. — Уходи, танцор. Здесь не театр. Но Феликс не ушёл. Он не мог объяснить почему, но ноги будто приросли к земле. — Сыграй ещё, — попросил он тихо. — Пожалуйста. Парень замер. Его пальцы сжали футляр так, что побелели костяшки. А потом он вдруг шагнул к Феликсу — быстро, слишком быстро, — и тот отступил, пока не упёрся спиной в мокрую кирпичную стену подворотни. Хёнджин — он ещё не знал его имени — навис над ним, прижимая его к стене одним взглядом. — Ты не знаешь, о чём просишь, — процедил он, и в его голосе было что-то опасное, почти звериное. А потом его рука легла на горло Феликса — не сжимая, но удерживая, холодная от дождя. Их лица оказались так близко, что Феликс почувствовал его дыхание — резкое, с привкусом сигарет. Время застыло. Хёнджин смотрел на него, как будто решал, сломать его или отпустить. А Феликс, вместо того чтобы оттолкнуть, вдруг поднял руку и коснулся его запястья — осторожно, почти нежно. — Тогда сыграй для меня, — прошептал он, и его голос дрогнул. Хёнджин резко отпрянул, будто обжёгся. Его грудь тяжело вздымалась, а глаза потемнели ещё сильнее. Он молчал несколько секунд, а потом бросил: — Хёнджин. Меня зовут Хёнджин. Завтра. Здесь же. Если не передумаешь. И ушёл, растворившись в дожде, оставив Феликса одного с бешено колотящимся сердцем. Той ночью Феликс не спал. Он лежал в своей маленькой комнате, слушая, как капли стучат по подоконнику, и прокручивал в голове каждую секунду той встречи. Мелодия Хёнджина звенела в ушах, как навязчивый призрак, а пальцы всё ещё помнили холод его руки на своём горле.Кто он такой? Почему я не ушёл?Эти вопросы крутились в голове, но ответов не было. Только странное чувство, что он наткнулся на что-то важное — или опасное. Он думал о том, как Хёнджин смотрел на него — с этой смесью злости и боли, будто хотел прогнать его, но не до конца. И тот момент, когда их взгляды столкнулись, — Феликс не мог это забыть. Его щёки горели от стыда, когда он вспоминал, как глупо прозвучало его «сыграй ещё». Но в глубине души он знал: он вернётся завтра. Потому что иначе не сможет дышать. Хёнджин тоже не спал. Он сидел на полу своей крохотной квартиры, заваленной нотными листами и пустыми бутылками, и смотрел на скрипку, лежащую рядом. Его пальцы ныли — струны снова разрезали кожу, оставив тонкие красные полосы, но он привык к этой боли. Она была частью его, как дыхание. Он не хотел, чтобы этот танцор приходил. Феликс — так он сказал, да? — был слишком светлым, слишком живым для его мира. Хёнджин видел таких раньше: чистые, открытые, с глазами, в которых ещё есть надежда. Он ненавидел их за это. Но когда Феликс коснулся его запястья — еле-еле, как будто боялся сломать, — что-то внутри Хёнджина дрогнуло. Это было слабостью, а он не мог себе её позволить. Зачем я сказал ему прийти?Он сжал кулак, чувствуя, как кровь сочится из свежих порезов. Может, потому, что в глазах Феликса он увидел не просто любопытство, а что-то настоящее. Или потому, что ему давно никто не говорил «пожалуйста» так, как этот парень — тихо, с дрожью. Хёнджин фыркнул сам на себя.Дурак. Он не придёт. И хорошо. Но где-то в глубине он надеялся, что придёт. На следующий вечер дождь стих, оставив после себя тяжёлый, влажный воздух. Феликс пришёл в подворотню первым. Он чувствовал себя нелепо, стоя там с сухими волосами и чистой футболкой, но в груди всё равно колотилось. Он не знал, чего ждёт — музыки, Хёнджина или того странного напряжения, что было вчера. Хёнджин появился через несколько минут, шаги его были лёгкими, но уверенными. На нём была та же рваная куртка, только теперь капюшон был откинут, и Феликс впервые разглядел его лицо целиком — острые скулы, тёмные круги под глазами, губы, сжатые в тонкую линию. Он выглядел уставшим, но красивым — пугающе красивым. — Пришёл, — Хёнджин остановился в паре шагов, скрестив руки. Его голос был насмешливым, но глаза внимательно изучали Феликса. — Не думал, что у тебя хватит смелости. — Ты обещал сыграть, — Феликс постарался звучать твёрдо, но вышло неубедительно. Он нервно переступил с ноги на ногу. — Или ты передумал? Хёнджин усмехнулся, доставая скрипку из футляра. — Не передумал. Но ты пожалеешь, — сказал он, и в его тоне было что-то угрожающее, но Феликс почему-то не испугался. Первая нота была мягкой, почти ласковой, но потом мелодия взорвалась — резкая, грубая, полная ярости. Феликс почувствовал, как его тело само начало двигаться. Он танцевал прямо там, на мокром асфальте, под фонарём, отдаваясь музыке так, как никогда раньше. Его движения были то плавными, то рваными, как будто он пытался поймать эту бурю, которую Хёнджин выплёскивал через струны. Он не думал о том, как выглядит со стороны, — просто танцевал, и всё. Когда мелодия оборвалась, они оба молчали, тяжело дыша. Хёнджин опустил смычок, и Феликс заметил кровь на его пальцах — струны снова резали кожу. — Ты сумасшедший, — хрипло сказал Хёнджин, глядя на него с чем-то новым в глазах — удивлением, может быть. — Зачем тебе это? — Потому что я чувствую, — Феликс вытер пот со лба, пытаясь отдышаться. Его сердце колотилось так, что казалось, выскочит из груди. — А ты? Почему ты играешь так, будто… будто ненавидишь это? Хёнджин не ответил сразу. Он смотрел на Феликса, и в его глазах мелькнуло что-то — боль, тоска, что-то, чего Феликс не понял. А потом он бросил скрипку на землю — футляр остался открытым, как рана, — и шагнул к нему. — Ты слишком много спрашиваешь, — прорычал он, и в следующую секунду прижал Феликса к стене. Это было грубо, без предупреждения: его руки сжали плечи Феликса, пальцы впились в кожу, а губы врезались в его с такой силой, что тот задохнулся. Поцелуй был яростным, почти болезненным, с привкусом крови и дождя. Феликс вцепился в куртку Хёнджина, не понимая, сопротивляется он или тянется ближе. А потом всё изменилось. Хёнджин отстранился — чуть-чуть, чтобы вдохнуть, — и его ладонь скользнула к щеке Феликса, смягчаясь. Второй поцелуй был другим — медленным, глубоким, почти нежным, как последняя нота его мелодии. Феликс почувствовал, как слёзы жгут глаза, но не понял, чьи они — его или Хёнджина. — Уходи, — прошептал Хёнджин, отстраняясь. Его голос был хриплым, сломанным. — Пока можешь. Феликс смотрел на него, тяжело дыша. Его губы ныли, а сердце билось где-то в горле. Он хотел сказать что-то —нет, я останусьилипочему ты так боишься?— но слова застряли. Хёнджин отвернулся, поднимая скрипку, и Феликс заметил, как дрожат его руки. — Завтра, — тихо сказал он, не оборачиваясь. — Если захочешь. И ушёл, оставив Феликса одного под фонарём, с горящими щеками и чувством, что он только что шагнул в пропасть. Следующие дни были странными. Феликс ходил на репетиции, танцевал, улыбался друзьям, но всё это было механическим. В голове крутился Хёнджин — его музыка, его грубость, его прикосновения. Он злился на себя за то, что не может выбросить это из головы, но каждый вечер возвращался в ту подворотню. Иногда Хёнджин был там, иногда нет. Когда был, он играл, а Феликс танцевал, и каждый раз между ними что-то вспыхивало — то грубое, то нежное, но всегда настоящее. Однажды Хёнджин сказал: — У меня есть место. Там никто не мешает. Пойдёшь? Феликс кивнул, не спрашивая, куда. Они шли молча через тёмные улицы, пока не дошли до заброшенного склада на окраине города. Хёнджин толкнул тяжёлую металлическую дверь, и Феликс шагнул внутрь, оглядываясь. Пространство было огромным, но уютным в своей запущенности. Пахло пылью, ржавчиной и чем-то сладковатым, как старые свечи. В углу стоял продавленный матрас, накрытый потёртым одеялом с выцветшими звёздами. Над ним Хёнджин прикрепил к стене несколько вырванных нотных листов, исписанных карандашом, — его почерк был резким, с зачёркнутыми строками. На полу валялись пустые бутылки из-под пива, пара пачек сигарет и старый фонарь с треснувшим стеклом. Вдоль стены тянулся длинный деревянный стол, заваленный всяким хламом: обрывками струн, баночкой с канифолью, потрёпанным томиком стихов с закладкой из обёртки от шоколадки. Над столом висела верёвка с прищепками, где сушились несколько полароид-снимков — размытые силуэты, закаты, чья-то тень с гитарой. В дальнем углу стояла маленькая газовая горелка с чайником, а рядом — жестяная банка с остатками кофе. Свет шёл от старой лампы, которую Хёнджин повесил на крюк в потолке, — её жёлтый свет дрожал, отбрасывая длинные тени на бетонные стены. На одной из них кто-то — наверное, он сам — нарисовал чёрной краской грубый контур птицы с расправленными крыльями, а рядом мелом было написано: «лети или сгори». Это место было хаотичным, но живым — как будто Хёнджин вырвал кусок своей души и разбросал его здесь. — Это моё убежище, — сказал он, бросив футляр со скрипкой на стол. Его голос был небрежным, но Феликс уловил в нём что-то личное. — Тут можно орать, играть, да что угодно. Никто не лезет. Феликс прошёл глубже, касаясь пальцами нотных листов на стене. Они были холодными, чуть влажными от сырости. — Ты сам это всё сделал? — спросил он, оглядываясь. — Ага, — Хёнджин пожал плечами, зажигая сигарету. — Когда достаёт всё, прихожу сюда. Лучше, чем дома. Феликс кивнул, чувствуя, как тепло разливается в груди. Это место было странным, но оно тянуло его — как Хёнджин. Той ночью парень играл долго, а Феликс танцевал, пока ноги не задрожали от усталости. Музыка была резкой, почти болезненной, но в ней было что-то, что заставляло его двигаться дальше. Когда мелодия стихла, Хёнджин бросил смычок на стол с глухим стуком и шагнул к нему. Напряжение между ними висело в воздухе, густое и тяжёлое, как дым от его сигареты. Феликс видел, как дрожат его пальцы, как блестят капли пота на его шее — и это сломало что-то внутри него. Хёнджин замер в шаге от него, и на секунду их взгляды столкнулись — тёмные глаза против светлых, буря против пламени. Он медленно протянул руку, коснувшись груди Феликса через футболку, и его пальцы задержались там, чувствуя, как бьётся его сердце. Феликс задохнулся, ощущая тепло через ткань, и шагнул ближе, не в силах сопротивляться. Хёнджин наклонился, его губы скользнули по шее Феликса — сначала легко, почти дразняще, оставляя горячий след на холодной коже. Феликс вздрогнул, чувствуя, как по телу пробежала дрожь, и его руки сами потянулись к Хёнджину, цепляясь за его куртку. — Ты хоть понимаешь, что со мной делаешь? — прошептал Хёнджин, его голос был низким, хриплым, и от него по спине Феликса побежали мурашки. Его ладонь скользнула ниже, к краю футболки, и он медленно задрал её вверх, открывая бледную кожу живота. Холодный воздух склада ударил по телу, но тут же горячие пальцы Хёнджина прошлись по его рёбрам, сжимая их с лёгкой грубостью. Феликс ахнул, когда Хёнджин рванул его к себе, и их губы снова встретились — яростно, жадно, с привкусом пота и крови от его порезанных пальцев. Хёнджин толкнул его на матрас, и тот скрипнул под их весом, старые пружины впились в спину через одеяло. Его колено раздвинуло бёдра Феликса, прижимая его к месту, и Феликс почувствовал, как жар его тела пробирается сквозь джинсы. Хёнджин сорвал с него футболку полностью, бросив её в сторону, и его руки прошлись по груди Феликса, сжимая, царапая ногтями, оставляя красные полосы. — Хён… — имя сорвалось с губ Феликса, дрожащее и хриплое, и это будто подожгло Хёнджина. Он рванул ремень на его джинсах, пальцы дрожали от нетерпения, и ткань соскользнула вниз, оголяя бёдра. Хёнджин замер на секунду, глядя на него сверху вниз, и в его глазах было что-то хищное, почти безумное. Он наклонился, его губы нашли внутреннюю сторону бедра Феликса, и он куснул кожу — не сильно, но достаточно, чтобы тот выгнулся от резкой вспышки боли и удовольствия. Его рука скользнула ниже, пальцы медленно прошлись по ягодицам Феликса, сжимая их с грубой нежностью. Он размялся их, сдавливая кожу, пока Феликс не застонал тихо, кусая губу. Потом один палец осторожно скользнул внутрь, медленно, растягивая, входя и выходя с мучительной неспешностью. Феликс задрожал, чувствуя, как тело напрягается и расслабляется одновременно, жар растекается по низу живота. Хёнджин добавил второй палец, двигая их глубже, резче, и Феликс выгнулся сильнее, вцепившись в одеяло ногтями, его дыхание стало рваным, почти болезненным. — Чёрт, Феликс, — выдохнул Хёнджин, его голос дрожал от напряжения, и он наклонился ближе, кусая его за мочку уха. — Ты… ты слишком… Он не договорил, рванув свои джинсы вниз, и Феликс почувствовал его — горячего, твёрдого, прижимающегося к нему с такой силой, что воздух вышибло из лёгких. Хёнджин вошёл резко, без предупреждения, и Феликс вскрикнул, его тело сжалось от внезапного вторжения. Это было грубо, почти дико — каждый толчок вбивал его в матрас, заставляя одеяло скользить под спиной, а старые пружины скрипеть в такт. Хёнджин сжимал его бёдра, оставляя синяки, и его дыхание было горячим, рваным, прямо у шеи Феликса. Феликс цеплялся за его плечи, ногти впивались в кожу через куртку, и каждый его стон тонул в тяжёлом воздухе склада. Запах пота, сигарет и пыли кружил голову, а жар их тел сливался в одно — яростное, отчаянное, неудержимое. Хёнджин шептал его имя, низко и хрипло, прямо в ухо, и от этого голоса Феликс терял себя, растворяясь в этом безумии. А потом ритм замедлился. Хёнджин замер, тяжело дыша, и его ладонь скользнула к груди Феликса, останавливаясь над сердцем, чувствуя его бешеный стук. Его пальцы разжались, стали мягче, и он провёл ими по ключицам, шее, оставляя за собой дрожь. Он наклонился, касаясь губами его кожи — не грубо, а медленно, почти благоговейно, целуя каждый участок, который только что сжимал. Феликс задрожал сильнее, чувствуя, как нежность контрастирует с предыдущей яростью, и это было почти невыносимо. Он потянулся к Хёнджину, запуская пальцы в его влажные от пота волосы, и притянул его ближе, ловя его губы в долгом, глубоком поцелуе — таком, от которого перехватывало дыхание. Они лежали в тишине, тела всё ещё дрожали от напряжения. Хёнджин провёл рукой по спине Феликса — медленно, осторожно, словно боялся, что тот исчезнет. Феликс повернулся к нему, касаясь его лица, и заметил, как тот вздрогнул. — Почему ты всегда такой… далёкий? — спросил он, и голос его был хриплым от усталости. Хёнджин долго молчал, глядя в потолок. Его пальцы сжали одеяло, и свет лампы отразился в его глазах — таких тёмных, что Феликсу вдруг стало страшно. — Потому что я не тот, за кого ты меня принимаешь, — сказал он наконец, и в его голосе было что-то странное, почти горькое. Он повернулся к Феликсу, и его губы дрогнули в слабой улыбке. — Но ты всё равно придёшь завтра, да? Феликс замер, чувствуя, как сердце пропустило удар. Он не знал, что ответить, но кивнул — медленно, неуверенно. — Приду, — прошептал он. Хёнджин хмыкнул, отворачиваясь, и потянулся за сигаретой с пола. Дым закружился в воздухе, смешиваясь с запахом пыли и их пота. — Тогда готовься, танцор, — бросил он, выдыхая дым в потолок. — Я ещё не показал тебе настоящую бурю. Феликс смотрел на него, на этот склад, на птицу на стене, и чувствовал, что эта буря уже началась — внутри него.