Вспоротая гортань

Наш с тобою первый снег

Проще пустить себе пулю в висок, чем захлебнуться от щелочного моющего средства для посудомоечной машины в собственной глотке. Не очень приятно, когда внутреннюю сторону щеки расщепляет гидроксид натрия и выковыривать из плоти с десяток штук скрепок, тоже не прикольное занятие. Но многостороннее воображение человека, готово с особым энтузиазмом подкинуть новые изощрённые идеи как можно потешиться со столь живучим телом. О грани сознания Хёнджин резался с особым усердием. Изощрял до невозможного простую пытку в благословение дьявола, что смерть казалась ключом к вознесению. Только дело никогда не доводилось до конца, верёвка рвалась за несколько секунд до повреждения спинного мозга, таблеток до критического снижения артериального давления не хватало, а расфаршированные вены были чистой прихотью.

Хёнджин так и не научился не думать о смерти. В 10 лет, на пороге своего дома маленький Хёнджин нашел подарок, нет, подношение. Ошмётки истерзанного кусками мяса, будто его глодала целая колония. Гематомы, месиво вместо конечностей, и постарались распороть брюхо, со всеми вытекающими органами. Отец ушёл на охоту, задерживался, но это было не в первой, так что все смиренно ждали. А он и вернулся, только не в лице ворчливого, но заботливого мужчины, а сгустком разодранного мяса. С ним игрались, даже не ради трапезы, страдание лучшее утоляло жажду мести, чем свежеиспечённая кровь врага. Но лицо особо не трогали. Должны же были опознать! Незадолго до этого, Хёнджин с отцом ходили на охоту вместе, и тогда мальчика схватили за лодыжку, намеривались сожрать. Отец отрубил руку вампиру, и спас сына. В следующий раз охота была на них. Но до чего же злопамятные твари. А Хёнджин тоже не отличался особой милостью. Спустя несколько лет он истребит всех до единого всех отправителей и причастных. В 14 лет его сбила машина. В наушниках играла «Pumped Up Kicks», ноги бессознательно передвигались по пешеходной дороге, а водитель не уследил за управлением. Словно как шар для боулинга, сбивший все кегли, Хёнджин чувствовал будто сам рассыпался сломанными костями по асфальту. В хирургическом кабинете над ним достаточно поглумились, восстановление целостности костей дело не то чтобы приятное, но когда тебе кости фиксируют спицами, винтами и пластинами, всё равно приходит на ум как тебе разрезали мясо, чтобы добраться, до этих самых костей. И проснувшись, Хёнджин удивился, что дышит. Его будто заново пересобрали. Вроде как должен был умереть, а всего лишь обзавёлся парой металлический костей. Вот это удачное невезение! В 17 лет сознание кажется понемногу слетало с катушек. Ориентация в пространстве, времени и в собственной личности давно уже потеряли точку опоры, чувствовались туманно и размыто. Ещё не выявленная патология личности тоже была рядом. Голова постоянно разваливалась, а Хёнджину было плевать. Подкидывая новые образы, звуки и подобии трупов, он всё ещё оставался до ужаса спокойным. А город выл от мертвецов. Вампиры, не скупившись на сердцебиения, безудержно жаждали крови. Их мучительно привлекала жизнь – она валюта, в их вечной смерти. И когда белокипенные клыки сомкнуться на твоей шее, считай сделка завершена. Они выбрасывали потроха на улицы, словно подношения, глодали до полированных костей, слизывая до капли, и всюду оставляли щедрые улыбки, когда были сыты. У Хёнджина отвратительная память на лица, но руки механически целятся в горло. Чувство, когда выдираешь клыки вампиру, совсем не отличалось, когда выдергиваешь молочные зубы у пятилетнего ребёнка. Иногда казалось, что у них артерии резиновые, кости то точно стойкие, а вот сердце нежное. Хочется остриём лезвия распороть грудную клетку, и раскроить сердечную ткань по швам, чтобы больше не сокращалась. Была безупречна мертва. Как и носитель, в общем-то. И неизменным оставалось его милое одиночество. Оно совсем не придавало тоски, и ничуть не заставляло убиваться. В школе к нему никто не подходил, опасались. В тихом омуте, черти водятся, а в Хёнджине только устойчивое безразличие ко всему и врождённая ненависть к живым покойникам. Однажды к его запястью прикоснулся металлический браслет, будто лезвием по телячьей коже: - Привет, я Феликс – и вот с этого момента кажется личность Хван Хёнджина начинает стремительно выходить из строя. Казалось, что парень который первый протянул ему руку, мог стать лишь причиной мигрени. Но к удивительной случайности, стал причиной сердечной недостаточности. Феликс вцепился в него, как оголодавшие волки в свежее мясо, которые возбуждённо мнут в зубах позвоночник жертвы и сдирают с него ценные куски. Он ходил за ним постоянно, тараторил без умолку, делился ручками и шутками, фактами про астрофизику, помогал где пригодиться и ждал когда приходилось. Научил делать бумажные самолётики и не доводить прохожих до белого каления. Причудливый в общем-то. А кто в здравом уме прилипнет к нестабильной отчуждённой конструкции походившие на подобие живого человека? Хорошо, а кто в здравом уме пойдёт развлекаться с серной кислотой, чтобы посмотреть на глубину ожогов и отметины повреждённых клеток. Ладно, Хёнджину стоит думать поменьше. Ведь он привязался. Это получилось как-то само-собой. Словно верёвкой за шею, а второй конец он добровольно вручил милому парню с веснушками. И если бы Феликса запечатлели на чёрно-белую фотоплёнку, то их бы точно спутали с кровью. Всё, теперь точно Хёнджину следует думать поменьше. 30 ноября. 06:25. Утро. Хёнджин более получаса пялил в потолок, будто глазницы к нему гвоздями прибиты. Форточка окна приоткрыта, холодный воздух кусает кожу так, что можно стать похожим на мертвеца. От скуки он бы распорол вены зубами. Запрокинул голову, если бы кровь лилась через горло. Хруст сухожилий был в такт скрипу кровати, когда с бесконечным усилием Хван отодрал себя от постели. Переступая вымученные половицы, бредёт на кухню. Чуть не спотыкается о коллекцию компактных дисков, и наконец идёт заваривать кофе. Кофе с тремя ложками сахара, чтобы убить в себе сразу две личности. И закусывает горкой нейролептиков, с концами кончая с третьей. Он запускает тонкие пальцы в скальп, оттягивает волосы, зажмуривается, и голова проваливается на стол. Когда веки со скрипом открылись, он оказывается в кабинете физики. Старые часы показывают 13:32, парта в разводах от ручки, а место рядом пустует. Где Феликс? Видимо он настолько врос в Хёнджина с корнями, что в анализ окружения беспрекословно ворвался милый мальчик с веснушками. В голове каша с комочками, хочется лишь поскорее её разбить, раздробить, что угодно лишь бы перестала функционировать. Взгляд мутнеет, и на ватных ногах Хёнджин еле-еле выходит из кабинета. И если рассудок ещё не вышел через ушную раковину, то обязательно ручьём польётся через ноздри. Об окончании урока оповещает дисгармоничный звон, и вялый Хван, будто его обмакнули в смесь воска с канифолью, тащиться по протяжному кабинету и открывая дверь валиться с ног. Когда голова соприкасается с подушкой в своей личной помойке, мысли клубком пряжи запутываются по сознанию. Не контролируя время, беспечно закрывает глаза и засыпает, надеясь во сне уйти в город, в котором нельзя умереть. *** И если тебе покажется, что кто-то хочет тебя убить, твой ход должен быть первым. И если тебе действительно покажется, что тебя вот-вот убьют, сделать это надо быстрее, чем твой соперник. И не понятно, что имела ввиду подвыпившая мать, толи экстренный самовыпил, толи бесцеремонное убийство, когда грозила пальцем, изрекая жутко-оберегавшие советы. Хёнджин даже не слушал, в памяти невольно они выскакивали, как нерешаемая задача, в шутку написанная в детских учебниках: «прячь в рукаве нож, пока в гробу не спрятали тебя». И в таком состоянии, эта женщина могла часами говорить правила в подобной манере из несуществующего сборника «как не стать потенциальным покойником в свои молодые годы». Хёнджин даже иногда ему следовал – удивительно. Хотя, возможно надо было чаще слушаться мать. Тогда первое убийство он совершил бы гораздо раньше. Тени с острыми клыками таились в дряхлых улицах, а город сам их покрывал. Возможно, сделка с дьяволом, или взаимообмен кровавых подношений на безличность, но все были сыты и довольны. И когда ледяными руками личина города, хотела забрать его к себе, обвив шею, Хёнджин проснулся. Откашлялся, выстоял, и не успев поймать за нить ясность сознания ринулся на улицу с курткой. Идёт снег. 1 декабря. 0:24. Сейчас ему больше всего на свете хотелось увидеть снег и умереть. Переступая сквозь серые улицы, идёт к ларьку, в котором круглосуточно моргала уставшая вывеска. Его трясло, будто ветер нещадно вбивал деревянные ставни в старые стены домов. Но ветра не было, только хлопья снега падали на незащищённую шапкой голову. Казалось, что он совсем не был против уснуть в сугробе наглотавшись снега и соды. В горле ужасно першило, поэтому хотелось перебить, чем-то едким, ядерным. Или Феликсом. Хёнджин не сразу угадал запах сигарет с ментолом, и потупил взгляд прежде, чем заметил человека в спортивной толстовке. - С зимой – выдыхает с мятным никотином Феликс. – Я должен был поздравить тебя первым. Сердцебиение замедлилось то ли от холода, то ли от Феликса. Хёнджин подошёл ближе, вынул из плена карманов руки и стряхнул снег с его макушки. Феликс неловко отвернулся, отбросил бычок сигареты и откинулся к стене. - И тебя, - Хёнджин отошёл на шаг назад, почесал влажный нос, и почувствовал странное. Возможно, его помутнённому рассудку показалось, но интуиция кричала о помощи. - Мы с тобой познакомились, когда шёл последний снег. - Я помню, ты тогда был в дурацкой шапке, которую просеял через неделю. – А ведь у Хёнджина отвратительная память, но вспомнилось само собой. Руки покраснели от холода, ещё чуть-чуть и превратились бы в замороженную красную смородину. Феликс любил ягодные джемы. Он сам, пытался натянуть маску мёртвого спокойствия, хотя обычно она доставалась второму. Получалось посредственно. Снег заботливо выполнял роль пушистого одеяла и патологоанатомического мешка. Прикрывал отмороженные ступни, укусы с оттёками и целовал в лоб. Вампиры, что зимой точили клыки о лёд, хотели крови. И родной запах, который знает каждый житель этого города, но предпочитает навсегда забыть, застыл в лёгких. - Нога сильно болела? - Было трудно восстанавливать руку? Один признался, а другой прозрел. Одновременно. И не удивительно. Феликс прожигал никотином считай уже мёртвые лёгкие. Распарывал Хёнджина взглядом, желая достать до внутренностей. И вспоминал как на самом деле было больно лишаться руки. Несло свежей кровью. - Я думал, что сожру тебя прям в школе, как только увижу. Голод был невыносимый. – Он выдохнул, и посмотрел на снег, стараясь не встречаться взглядом с Хёнджином, - вот и в школу не пришёл. Собственная холодная реакция была готова раздробить на осколки. Принятие давило на висок, подцепляя крючком рассудок. И на секунду показалось, что его хотят убить. Кинжал, которым убивают вампиров прямо в сердце, он всегда носит с собой. И талисман, и оберег, и фруктовые леденцы. Хотя половина вещей, что спрятаны по карманам, даже были не его. Магические и оберегающие – от мамы, сладкие и яркие – от Феликса. И только кинжал был от отца. - Для справочки, ты хочешь меня убить? - Не хотел, до этого момента. – Остриё уже примерялось меж грудных позвонков. Вот она, животная привязанность. Даже спустя годы и десятилетия, ты никогда не забудешь образ главного палача. Стоило лишь раз отпечататься в ледяном зрачке вампира, то навсегда останешься там погребён. Работает, кстати, в две стороны. Они накинулись одновременно. Били друг друга обо всё, что попадалось под руку, столб разбившегося фонаря, сыплющиеся штукатуркой стены, что поневоле пришлось глотать, стёкла одиноких бутылок. Им будто заново пересчитывали кости. Аксессуаром на виске Хёнджина выступала липкая кровь. Побитые щенки, таких лишь топить, ведь плату они берут только кровью. Хёнджин с хрустом прижал Феликса к стене. Желание вскрыть его грудную клетку, было наравне с поглаживанием по голове. Со светоотражающей сетчаткой, прорезанными металлическими клыками и восковыми руками, что обхватывали обнажённое горло – он был верхом изыска. Честно, под эти очаровательные глаза, Хёнджин и сам бы подставил горло. Сбившееся дыхание привело к промаху, лезвие оказалось на уровне живота, а не сердца. Хватка ослабла, Феликс прикусил губу, резанув клыками её до крови, неожиданно поменял их местами и оскалился: - А ты умеешь вгрызаться в сердце. Они стукнулись лбами, врезались с отточенным лязгом зубами, что смешалась кровь, но не сердцебиения. Одно еле-еле испускало дух, другое колотилось с бешенной скоростью. Прикосновение холодной ладони Феликса к щекам, ощущалось как холодная сторона подушки. Во рту чувствовались горечь, мята, и чужой язык. Своими поцелуями он мог без труда раскроить Хёнджинову пасть. Хван не успел удивиться, но механически прицелился остриём в мишень. Руки мертвеца были на щеках друга, а руки живого вонзали в его сердце кинжал. В один миг каждый достиг своей цели. Капли крови и правда можно спутать с веснушками. А ведь у вампиров она горькая. Последний раз сминая пухлые губы, Феликс отстранился, демонстрируя окровавленный оскал и почти ласково сворачивает шею. Двое падают на снег. *** Встаёт только один. Земля под снегом, будто секционный стол, а снег – тряпка, которой нас укроют, чтобы доставить в морозильник. Хёнджин просыпается в смятении, оттряхивает с себя снег и поворачивает голову чуть дальше. Палач в образе ангела неотрывно смотрит в небо. Из сердца выступает кинжал. Феликс правда был очень красивым, но теперь у него даже смерти нет. А Хёнджин проснулся с жуткой жаждой жизни. Хотя на самом деле был совершенно мёртв. Он не переставал думать о смерти, но, когда та его приняла, он ничего не почувствовал. Ночь не отпускала, снежинки падали вниз и всё же нашлось желание, посмотреть на первый снег. Вынимать холодное лезвие из сердца Феликса было тоскливо. А Хёнджин воткнул его в своё – добровольное подношение, и упал рядом с другом. Они вместе смотрели на небо, укрываясь пушистым снегом и отречённо встречали зиму, ведь жизнь от них отреклась. Под снежным пеленом, Встречу свою зиму Где рядом ты лежишь, И совсем не дышишь.