Часть 1
1 марта 2025 г., 18:10
Мирон нередко замечал, как на него косятся в местном посёлке городского типа: ну ещё бы, бывший студент Оксфорда, интеллигент из Петербурга, а теперь — водитель дребезжащего ПАЗика. Со стороны он выглядел так, будто только что сошёл с афиши «Концерта классической музыки», в аккуратном шарфике и с книжкой под мышкой. Местные обитатели, привыкшие к бутылкам, «впискам» и мутным делишкам, не особо понимали, как этот человек вообще сюда затесался.
***
В тот день Мирон сидел на остановке «Магазин “ВсегдаДёшево”», копался под капотом своего ПАЗика, проклиная рычаг переключения скоростей, который решил подклинивать именно в час пик. Заводить автобус приходилось «с толкача», точнее, с пинка, потому что «вотчина» водителя была старая, разбитая и любила забастовать на ровном месте. Пассажиры потихоньку подтягивались, поглядывая на Мирона с недоумением: никогда ведь не скажешь, что этот худощавый, благовоспитанный мужчина регулярно под капотом возится. Но им нужен был транспорт, а альтернатив не наблюдалось — до райцентра почти час езды через леса и бездорожье. Именно здесь, у этой остановки, в салон вскочил Слава Карелин, вечно куда-то бегущий парень, выглядящий как результат неудавшегося эксперимента по скрещиванию лося и беременной цапли. «Ну чё, поехали уже!» — с ходу бросил он, озираясь, словно его вот-вот нагонят. Рванул в середину салона, застучал по окошку: «Давай, жми!» Мирон вздохнул, взглянул на приборную панель (где половина лампочек не работала) и повернул ключ. Двигатель взревел, автобус закашлялся и с неохотой двинулся.***
Через несколько минут пути что-то громко брякнуло на пол. Слава, похоже, спеша и подгребая свои «скарбы» из карманов, уронил книгу. Не телефон, не пачку сигарет, а именно книгу. Мирон удивлённо приподнял бровь — нечасто встретишь в ПГТ человека, таскающего с собой литературу. Да ещё и Дину Рубину. — Что это у тебя? — спросил он, переглядываясь с Славой в зеркало заднего вида. — Книга, — буркнул Карелин, поднимая томик с пола. — Просто дали почитать. Там, короче, кеки и лолы выписываю. — Кеки… лолы? — Мирон чуть усмехнулся, вспоминая, как в своё время штудировал Чосера и Шекспира в оригинале. — Это ж типа смешные моменты, — пояснил Слава. — Выписываю их карандашом. Нравится мне. — Эх, в моё время мы карандашом выписывали всякие цитаты из «Мастера и Маргариты», — ответил Мирон. — Чего? — Слава недоумённо прищурился, но продолжать разговор не стал.***
Когда автобус затормозил на очередной остановке у придорожного киоска, пассажиры повыходили на перекур или за едой. Слава остался в салоне — видимо, опасался, что его кто-нибудь «примет» на улице. Мирон вспомнил, что забыл передать сдачу одной из бабушек, пошёл искать её в хвосте салона, и вдруг заметил, что книга Дины Рубиной лежит на сиденье, открытая ровно на том месте, где Слава подчеркивал свои «кеки и лолы». Любопытство взяло верх: Мирон полистал страницы и увидел на полях странные пометки. В одном месте: «ЛОЛ!», в другом — «ШТА?», дальше — «КЕК!». Вдруг на глаза Мирону попалась цитата, знакомая по классической русской литературе: речь шла о снах и зеркалах. Мирон тут же машинально вытащил из кармана карандаш и аккуратно подчеркнул это место, оставив еле заметный восклицательный знак. — О, а вы, я смотрю, тоже почитываете? — раздался голос Славы за спиной. — Прости. Не удержался. Увидел знакомый мотив. Это похоже на… — Мирон запнулся. Он собирался сказать «Сильвию Плат», но понял, что это сравнение будет абсолютно лишним в данной обстановке. — …короче, классическая тема про отражения.***
Дальше у них случился короткий диалог на тему литературы. Мирон говорил, что Дина Рубина мастерски передаёт атмосферу, Слава отвечал, что ему «просто прикольно», и ржал над отдельными фразами. Любимую цитату Слава процитировать не мог, зато упомянул, что «там про любовь и всякие тонкие штуки, но написано бодро». А ещё добавил, что иногда берёт оттуда «крылатые фразочки» и вставляет в разговор с корешами, когда едет на вписку в райцентр. Ребята считают, что он «эрудит» — правда, сам Слава над этим хохочет, потому что половину смыслов всё равно не понимает.***
Вскоре автобус снова набился пассажирами, и Мирон вернулся к роли водителя. Слава же, видимо, вспомнил, что снова от кого-то прячется — начал оглядываться и прикидывать, не стоит ли выйти пораньше, дворами прошмыгнуть. Внешне это смотрелось, как если бы большой, нескладный лось попытался прятаться за тоненьким деревцем. Или беременная цапля, старающаяся раствориться в невысокой траве. — Карелин, ты чего там мельтешишь? — спросил Мирон с усмешкой. — Да так, одно тело ищет меня. Прошлый раз оно хотело мне нос сломать. Просто зацепились как-то по-пьяни, — Слава махнул рукой. — Я сейчас выйду, тут во дворы сверну. Когда он сходил, Мирон на миг задумался, как вообще оказался в этой дыре. Петербург, Оксфорд, а теперь «Магазин “ВсегдаДёшево”» — «Лесная» — «Тракторный посёлок» — «Городской вокзал». И ведь не так плохо: возле капота ПАЗика он читает книжки, которыми здесь мало кто интересуется. Люди смотрят на него словно на музейный экспонат — в куртке с аккуратным воротником, не жующий семечки на остановке и не пьющий пиво по утрам.***
Заметив в зеркале, что Слава исчез за углом полуразвалившегося дома, Мирон надавил на педаль газа. Автобус ухнул в очередную яму, чихнул, но поехал. Пассажиры зашумели, кто-то выругался, бабушка перекрестилась. А Мирон мысленно улыбнулся: представлял, как вернётся вечером в съёмную комнатёнку, распечатает чай из пакетика, достанет из сумки ту самую Славину Дину Рубину — и продолжит читать, подчеркивая карандашом новые «яркие моменты». Возможно, даже найдёт там ещё отсылки к классике. Никакого другого интеллектуального досуга в глубинке не было: телевизор ловил только местный «ГТРК», газеты приходили нерегулярно, а интернет работал через день. Но Мирону казалось, что даже в этом сером, почти забытом богом месте, открывалась своя романтика: люди хоть и странные, но живые — с горящими глазами, с весёлыми (а порой и грубыми) историями, которые позволяют ему всё глубже погружаться в реальность, столь далёкую от английской элегантности.***
Когда автобус, громыхнув, высадил последнюю парочку подростков у поворота к дачам, Мирон заглушил мотор и откинулся на сиденье. На обложке книги оставалась вмятина от ключей зажигания, но текст не пострадал. Перелистнув пару страниц, он снова увидел пометку Славы, это было жирное «LOL!» рядом с серьёзным лирическим отрывком про потери и воспоминания. Мирон усмехнулся и вытащил карандаш. Своим аккуратным почерком вписал рядом: «См. у Достоевского “Униженные и оскорблённые”». И вдруг испытал настоящее, почти детское удовольствие от мысли, что Слава наткнётся на его пометку и, возможно, решит узнать — о чём там Достоевский говорил. Да, наивно, но почему-то именно такие мелочи придавали ему сил. Он покосился на улицу: ветер гонял по дороге мусор и жёлтые листья, люди спешили по своим делам, а сам Мирон, возможно, впервые за весь день почувствовал покой. Может быть, «волей судеб» и не самый худший выбор, ведь не обязательно быть директором галереи или профессором в университете, чтобы продолжать открывать новое в книгах и — если повезёт — в людях. Даже если сейчас ты всего лишь водитель дребезжащего ПАЗика в российской глубинке.
