Один шаг за тобой

Прошло пять лет. Война окончена. Раны затянулись — по крайней мере, у тех, кому повезло. Отец умер в Азкабане. Мать же сидит в беседке, ведя тихий разговор со своими розами. Она всегда так делала. Первый букет, что подарил ей отец, был из чёрных роз. Странно, правда? Откуда он их достал? Где вообще можно было найти подобные цветы? Мама не знала, но с того самого дня она стала выращивать их сама, рассадила по саду, бережно ухаживала за каждым стеблем, каждым бархатным лепестком. Теперь в Малфой-Меноре раскинулась целая клумба — целый километр густых, как ночное небо, цветов. Чёрные розы, застывшие во времени, рядом с белой беседкой, обвитой старыми вьющимися лозами. Их лепестки плавно осыпались на землю, смешиваясь с первыми весенними цветами. Рядом с беседкой озеро, гладкое, словно зеркало. Вода в нём казалась неподвижной, только редкие круги расходились от лёгкого дуновения ветра. Скорпиус любил сюда приходить, заворожённо разглядывая отражение неба, и несколько раз чуть не шагнул вперёд, увлечённый игрой света на поверхности. В воде плавали лебеди, а по идеально подстриженному газону неторопливо вышагивали павлины. В лучах заходящего солнца их хвосты вспыхивали всеми оттенками синего и зелёного, переливаясь, словно драгоценности. Они почти не появлялись на открытом пространстве — Скорпиус слишком часто гонялся за ними, в детском восторге пытаясь схватить хотя бы одно перо. Теперь они прятались в густых кустах, избегая маленького Малфоя. Все раны зажили. Кроме одной. Пять лет. Пять лет чего? Пять лет боли. Какой? Потери. Она мертва уже пять лет. Пять лет — слишком мало для вечности, но слишком много для тех, кто остался жить. Он любил Асторию, или, по крайней мере, научился любить её. Она родила ему сына, и ради него он был готов отдать всё. Но это не заглушило боли. Потому что настоящую любовь не заменишь. Потому что без неё жизнь так и не обрела вкуса. Как должен чувствовать себя человек, который, спустя пять лет, впервые осмелился прийти к могиле той, кого он по-настоящему любил? Весна уже заявляла о себе. Март. Воздух пропах талым снегом, в котором отражались последние отблески зимы. По краям аллеи, ведущей к кладбищу, пробивались первые полевые цветы — хрупкие, маленькие, но упрямо тянущиеся к солнцу. Он стоял. Долго. Но не смотрел туда, куда должен. Наконец, с трудом опустив взгляд, он увидел: там, под землёй, где покоилось её тело, пробились полевые цветы. Маленькие, хрупкие, но удивительно живые. Фиалки. Чуть темноватые, с глубоким фиолетовым оттенком — такие же, как она. Драко всегда верил, что тело после смерти становится пылью, растворяется в земле, и из него рождаются цветы. Жизнь никогда не исчезает бесследно. Она просто меняет форму. И теперь он знал: эти фиалки произошли из неё. Но только сейчас он заметил их соседей. Чуть в стороне, у самого основания надгробия, расцвели хризантемы. Белые и розовые, нежные, словно её кожа, когда заливалась румянцем. Он помнил этот цвет — едва уловимый, почти прозрачный. Если бы он тогда осторожно коснулся её щеки, на мгновение осталось бы белое пятнышко, которое тут же наполнилось бы жаром. Да, теперь он был уверен: эти цветы — её продолжение. Хризантемы. Единственные цветы, которые могли её описать. Ни один другой не смог бы. Он вспомнил, как однажды подарил ей букет хризантем. Первый и последний раз. Тогда он ещё не знал, что она исчезнет. Но спустя полгода он увидел её снова. Он увидел, как его собственная тётя прижимает её к полу, вырезая ножом страшные слова. Ему было приказано ненавидеть её. У него не было выбора. У него никогда не было выбора. Всё должно было происходить так, как требовали другие. Так, как было выгодно кому-то, но не ему. А теперь? Теперь она мертва. Её нет. И в его жизни больше не будет счастья. Нет, будет. У него есть сын. Маленький Скорпиус — тот, за кого он без раздумий бы отдал всё. Но всё же... Как бы он хотел, чтобы этот ребёнок был её. Чтобы у него были её глаза. Её улыбка. Её доброта. Но её больше нет. Он стоял, не двигаясь, не моргая, разглядывая вырезанные на камне буквы. Гермиона Джин Грейнджер 19.09.1979 – 03.05.1998 Больше всего ему хотелось, чтобы на этом камне было высечено другое имя. Чтобы вместо «Грейнджер» там было «Малфой». Как бы это было правильно. Как бы это было естественно. Он даже представил, как эти буквы выглядят, как они ложатся на серую, холодную поверхность камня. Маленькая, едва заметная деталь, но она бы изменила всё. Она бы стала подтверждением, что Гермиона принадлежала ему. Что он не отпустил её. Что судьба не украла её у него. Но всё это было иллюзией. Она ушла слишком рано. Слишком несправедливо. Слишком жестоко. Она не заслужила этого. Она не должна была стать именем на камне среди сотен таких же. Она не должна была стать призрачным воспоминанием, которое невозможно ни потрогать, ни обнять, ни услышать. Она должна была жить. Должна была смеяться, говорить, злиться, спорить, делать всё, что делала раньше, а не быть холодной тенью, растворённой в прошлом. Она — ангел. Но даже ангелы не защищены от боли и утраты. Даже ангелы, оказывается, могут умереть. И когда они уходят, мир теряет свет. Становится серым, безжизненным, тусклым, словно кто-то выкрутил яркость в его глазах. Но даже если её тело исчезло, даже если жизнь покинула её, он знал: она всё равно осталась ангелом. Такой же прекрасной, с тем же мягким, едва уловимым выражением лица, с той же глубиной во взгляде. Он мог закрыть глаза и увидеть её. Живую. Настоящую. Драко никогда не забудет этих карих глаз, которые смотрели на него с чем-то, что она всегда пыталась скрыть. Это было странное выражение, едва уловимое, но от него внутри всё переворачивалось. То ли ожидание, то ли сомнение, то ли что-то более глубокое, о чём они оба боялись говорить. Но он знал. Знал, что она чувствовала. И она знала тоже. Просто они родились не в то время. Не в том мире. Не в тех обстоятельствах. Какая же жестокая шутка. Судьба словно играла с ними, подбрасывая крошечные моменты счастья, а затем отбирая их обратно. Как ребёнок, который даёт игрушку, но тут же отнимает её, смеясь над тем, как другой тянется к ней, надеясь вернуть. Ей было смешно. Им — нет. А если бы всё было иначе? Если бы Гермиона была чистокровной? Если бы их семьи не были врагами? Если бы не было войны? Если бы им позволили быть вместе? Если бы он мог видеть её каждое утро, просыпаясь рядом? Если бы у него был шанс держать её за руку без страха, что это разрушит их жизни? Ему было бы наплевать на всё. Был бы Поттер великим героем или просто никем, был бы Уизли богатым или бедным, было бы всё, как предначертано, или полностью наоборот — это ничего не значило. Важна была только она. Только Гермиона. Ангел. Его ангел. Любимая. Красивая. Желанная. Та, без которой этот мир перестал быть миром. Он вспоминал её в деталях. Как она сидела впереди него на уроках, как её густые, непослушные кудри падали на плечи, мешая ему видеть доску. Как они становились его единственным зрелищем, которое он хотел наблюдать. Он мог бы злиться, мог бы раздражаться, но ему это нравилось. Ему нравилось, как они дрожали от малейшего движения её головы, как завитки чуть подпрыгивали, цепляясь друг за друга, как свет пробегал по этим прядям, создавая на них медовые блики. Иногда он не мог удержаться. Тихонько, чтобы она не заметила, он касался одного завитка, подушечками пальцев ощущая его упругость. Игрался с ним, словно ребёнок, который впервые увидел что-то новое, что-то странное, но прекрасное. Он наблюдал, как прядь возвращается в свою форму, как завивается обратно, и почему-то это его завораживало. Как будто это был целый мир, маленькая вселенная, которую он мог держать в пальцах. Она никогда не замечала. Или просто не подавала виду. Но ему казалось, что она знала. Так же, как знала о всём остальном. Он наконец-то опустился на землю, осторожно, словно боялся нарушить этот холодный покой. Колени прижались к груди, а руки обхватили их, как будто так он мог сдержать ту боль, что разрывала его изнутри. Он снова посмотрел на надпись, выгравированную на камне, и, кажется, прочитал её уже в сотый раз. «Гермиона Джин Грейнджер» Как это могло быть правдой? Как вообще могли эти буквы существовать в таком порядке, вырезанные на могильной плите? Он не верил. Он не мог верить. Он пять лет не приходил сюда. Пять лет он пытался осознать, что её больше нет, что он никогда её не увидит, что всё, что у него есть теперь, – это её имя на холодном камне. Он думал, что если не прийти сюда, если не увидеть это своими глазами, то, может быть, это не будет правдой. Но вот он здесь. И она – там. Под землёй. Там, где никто не может её достать, никто не может вернуть её назад. Он хотел бы оказаться там вместо неё. Отдал бы всё, лишь бы повернуть время вспять, лишь бы в тот момент, когда её жизнь оборвалась, забрали его, а не её. Он не был достоин жизни, но она... она была достойна всего самого лучшего. И разве не должен был мир это понимать? Разве не должны были высшие силы, будь они прокляты, оставить её в живых? Она ничего не сделала. Никому не причинила зла. И за что ей досталась такая судьба? Она должна была жить. Должна была улыбаться, должна была прожить долгую, прекрасную жизнь. Он потерял её. Не впервые. Когда-то он уже терял её, но тогда у него была надежда. Тогда он мог хотя бы думать, что, возможно, всё будет иначе. Что однажды у них появится шанс. Сейчас – нет. Сейчас его мир рухнул окончательно. Да, у него была жена. Да, у него был сын. Да, у него была мать. Но не былоеё. Не было той, ради которой он был бы готов отдать жизнь. Той, ради которой он бы положил весь мир к её ногам. Той, одной, единственной. Не было Гермионы. И эта мысль, эта пустота внутри него, не давала дышать. Он долго не мог найти слов. Пять лет. Пять долгих, мучительных лет он пытался подобрать эти слова. Он думал, что скажет, когда наконец соберётся с духом и придёт сюда. Он воображал этот момент сотни раз. Представлял, как стоит перед её могилой, как начинает говорить... Но сейчас, когда он здесь, слова застревают в горле. Потому что всё, что он хотел сказать, не имело смысла. Потому что она его не слышит. И всё же он должен был попробовать. Он выдохнул, попытался собраться, попытался вспомнить то, что репетировал тысячи раз. Но в тот момент в его памяти всплыл другой образ. Его мать. Он помнил, как семья Малфоев приходила на могилу Люциуса. Помнил, как мать всегда оставалась дольше всех. Он несколько раз оставался вдалеке, наблюдая за ней, слушая, как она говорит с отцом. Она рассказывала ему обо всём. О том, как растёт Скорпиус. О том, каким он стал. О том, каким идеальным был бы внуком для Люциуса. О том, что он поступит на Слизерин. О том, что у него есть дар. О том, что он прекрасен. Она говорила это, будто он мог её услышать. Как будто мог ответить. Драко всегда думал, что это бессмысленно. Но теперь, сидя здесь, перед её могилой, он понимал, почему она это делала. И, возможно, она тоже понимала. Скорпиус... Его сын. Частичка его. И... частичкаеё? Нет. Нет, это не может быть правдой. Но всё же... Скорпиус родился с гетерохромией. Его правый глаз был серым. Точно таким же, как у Драко. Но левый... Левый был... другим. В сером свете мерцали золотисто-коричневые пятна, словно кто-то смешал два цвета, словно кто-то хотел оставить в этом мальчике напоминание о той, кто ушёл. О той, кого он любил. Её карие глаза всегда сводили его с ума. И даже в глазах его сына... Даже там этот цвет продолжал жить. В груди у него разрасталось странное, едкое чувство, которое медленно поедало его изнутри, заполняя каждую клетку тела. Оно было похоже на ядовитый плющ, оплетающий сердце, не давая вдохнуть полной грудью, не позволяя ни на секунду забыть, почему он здесь. Он слышал легенды о болезни Ханахаки. Говорили, что это проклятье неразделённой любви — или же любви к тому, кто больше не существует в этом мире. Цветы, вырастающие из лёгких, вплетающиеся в кожу, разрывающие человека изнутри, отравляющие его болью и тоской. Когда он был моложе, он думал, что это красивая сказка. Но теперь... Теперь ему казалось, что если бы эта болезнь действительно существовала, она выбрала бы именно его. Стоило ли удивляться, что он всё ещё дышит? Ведь чтобы выжить, нужно, чтобы объект твоей любви ответил тебе взаимностью. А Гермиона больше не могла. Он представил, как цветы пробиваются сквозь его рёбра, распускаются кровавыми лепестками из горла, заполняют лёгкие, лишая возможности дышать. Он представил, как они станут его последним дыханием, его последними словами. Но, возможно, это даже к лучшему. Если он умрёт, то окажется рядом с ней. Он никогда не верил в рай и ад. Ему было всё равно, что ждёт после смерти. Но если всё же что-то там есть... Если всё же его душа после этого обречена попасть в ад... Он бы сделал всё, чтобы добраться до неё. Потому что она, он был уверен, в раю. И если ради того, чтобы увидеть её снова, ему придётся сжечь небо дотла, он сделает это. Сделает без раздумий. В конце концов, он всегда был разрушителем. Он закрыл глаза, собираясь с силами. А затем наконец заговорил. Голос его был хриплым, сорванным, пропитанным болью, но он всё же произнёс: —У меня остался один шаг за тобой. Это были единственные слова, которые он мог сказать. Последние слова. Прежде чем уйти, он взмахнул палочкой, создавая безупречно прекрасный букет хризантем. Нет, не один. Пять... десять... может, больше. Он даже не считал. Это было слишком мало, слишком ничтожно по сравнению с тем, что он хотел бы сделать. Все приносят цветы к могилам. Но она не былавсеми. Она была особенной. Та, которую нужно было носить на руках, чтобы этот жестокий мир не посмел обжечь ей кожу. Темнота окутала землю, и всё вокруг стало таким глубоким, что казалось, весь мир замер. Звезды сияли, как тысячи огоньков, сверкающих в бескрайнем космосе. Они были окружены светом Луны, который, казалось, протекал через небеса, распространяя сияние, создавая такую атмосферу, что все вокруг стало одновременно таинственным и прекрасным. Гермиона и Драко были теми же звездами, что и на небе. Он был тьмой, а она — светом. Она пыталась осветить его, залить его мрак своим сиянием, своим присутствием. Но это свечение было доступно только ему, лишь он мог увидеть этот свет. Это было похоже на Инь и Ян, их взаимоотношения. Два противоположных начала, которые, тем не менее, не могли существовать друг без друга. Он всегда был мраком, тенью. Его взгляд, как серое небо, закрытое облаками. Она же была Землей. Живой, теплой, наполненной светом и красотой. Если он любил тьму, она была светом. Если он тянулся к бурному морю, она предпочитала спокойное и тихое. Он всегда любил море. Особенно, когда шторм. Шторм был чем-то живым, чем-то, что отражало его душу, полную противоречий и боли. Звук волн, которые разрывают берег, как грохот молний, как рёв старых титанических существ, бушующих в сердце океана. Он думал, что она бы не разделила этого восхищения. Гермиона всегда любила спокойствие, мир, тишину. Она была олицетворением мирного, закрытого мира, в котором не было места бурям, в котором не было разрушающих сил. Когда она говорила о море, её глаза светились, как отражение вечернего солнца, спокойно ложившегося в воды. Она любила сидеть на пляже, смотреть, как солнечные лучи рисуют на воде золотые пятна. В её мире было всё так гармонично, всё имело смысл. И всё же, в их отношениях они были одним целым. Как два элемента, которые невозможно разделить, как две стороны одной медали. Драко не мог забыть, как любил море. Он помнил все эти моменты, когда, сидя на скале, он смотрел на шторм, который бушевал на горизонте. Каждое движение волн напоминало ему о своей жизни, полной бурь и противоречий. И вот теперь, среди этих размышлений, он вспомнил её. Он вспомнил её взгляд, её глаза, полные света, такие мягкие и теплые, как спокойное море. Подняв взгляд к небу, он заметил падающую звезду. Это был знак. Он зажмурился, и в его сердце родилось одно желание. Он закрыл глаза, выдохнул и тихо прошептал, даже не зная, услышит ли его кто-то: «Я хочу быть похороненным рядом с ней» Его желание было тихим, но глубоко укоренившимся в его душе, таким искренним, что даже мир вокруг него будто замер. Желание стать частью того, что он потерял, той самой части его жизни, которую он больше не сможет вернуть. Драко знал, что у него есть маленький сын, который растет, и ему нужно не только внимание, но и любовь отца. Но как он мог дать это своему ребенку, когда его сердце было заполнено такой болью? Как он мог научить его любви, если сам был поглощен потерей, которая оставила его в темном, холодном пространстве? Он не знал, как описать это, как объяснить сыну, что несмотря на все, он все равно его любит. Он знал, что когда-то сын, возможно, назовет его плохим отцом, потому что тот так много времени потерял, и не был тем, кто мог бы ему по-настоящему научить жизни, на которой он сам когда-то сосредотачивался. Но он был готов на это. Пусть он станет плохим отцом в глазах своего сына, если только его возвращение к Гермионе и возможность быть рядом с ней смогут сделать его хоть немного более целым. Он бы отдал все ради того, чтобы снова быть с ней. Он бы принял все последствия, любые осуждения, даже если его сын будет смотреть на него с обидой. Он знал, что это не будет легко, что он навредит своему ребенку, но не мог бы выбрать ничего другого. Это была его правда, его реальность. Он понимал, что теперь ничего не будет, как прежде. Он не мог быть хорошим отцом в привычном смысле, потому что он был сломлен. Он был слишком поглощен своим внутренним миром, горем, которое не отпускало его. Он был готов отдать свою жизнь, свою роль в семье, чтобы только снова быть рядом с Гермионой, чтобы хотя бы в своей душе он нашел покой. Он был готов оставить все ради этой несбыточной мечты. Пусть его сын простит его за это. Пусть простит его за то, что не смог стать тем, кто он был прежде, за то, что не смог быть хорошим отцом, потому что его сердце всегда оставалось с Гермионой. Это было варварство, да, но в этом была его истина. Он был готов жить с этим, если только мог бы быть рядом с тем, что он потерял. До точки аппарации оставалось совсем немного. Но Драко не успел сделать и шага. И вдруг, как удар в спину, он почувствовал тот зловещий импульс — Сектусемпра. На самом деле? Во второй раз? В первый раз это сделал Поттер, теперь вот снова кто-то из тех, кто не забывает старые обиды. Тело безвольно рухнуло на каменную дорожку, и резкая боль в лице не заставила себя ждать. Лицо впечаталось в твердые камни, и он почувствовал, как что-то в носу хрустнуло. Потекла кровь — горячая и вязкая, ощущение было как будто вся жизнь вытекает из него, смешиваясь с этой болью. Тело пронзала такая жара, что, казалось, его кожа буквально горела, с каждым моментом огонь в спине становился все сильнее, словно его разрывает изнутри. Каждое движение было слишком болезненным, и рука, что пыталась дотянуться до спины, не могла даже пошевелиться. Сил не было. Он слышал тяжелые шаги, приближающиеся к нему, но не мог открыть глаза — их словно приклеила боль, они закрылись, не слушались. И тогда раздался голос, чужой, непонятный, но настолько уверенный и зловещий. Мужчина говорил с таким холодным безразличием, что каждое слово словно рубило его на части. — Твой папочка не смог мне вернуть долг, да? — звучало как проклятие. — Хорошо, я отомщу ценой твоей жизни, маленький щенок. Даже пусть за это, меня посадят в Азкабан. Его дыхание стало слишком тяжелым. Понимание того, что это конец, пришло быстро. Он не мог сопротивляться. В последний момент он услышал крик женщины — возможно, кто-то, кто нашел его, кто-то, кто почувствовал это, когда увидел кровь. И даже, сквозь закрытые веки, он увидел, как из палочки мужчины вырвался тот зловещий зеленый свет — непреклонный, не дающий ни малейшего шанса. Как будто сам мир отреагировал на это, все исчезло в мгновение ока. И тогда, когда его сознание поглощала тьма, Драко понял, что мечты, когда падает звезда, действительно сбываются. Но так ли это хорошо? Он задумался, почему не загадал это раньше. Почему не просил об этом, когда все было еще возможно, когда еще была хоть малейшая надежда? В какой-то момент он понял, что именно эта смерть может быть его оправданием. Он не сам убил себя. Его убили. Он был невинен. Хотя все равно уже не было значения. Скорее всего, его сын никогда не узнает, что он не пошел на это по своей воле. Но что из этого? Мечта-то исполнилась. И, возможно, это было единственным, что могло вернуть его к Гермионе. *** Там, на том месте, где когда-то стояла лишь одна надпись, теперь появились две. Гермиона Джин Грейнджер 19.09.1979 – 03.05.1998 Драко Люциус Малфой 05.06.1980 – 03.03.2003 Как ни странно, но оказалось, что если по-настоящему и без оглядки пожелать чего-то, это может сбыться. Если отдать все, что есть в душе, этому желанию, молить небо, чтобы оно стало реальностью. Так, словно ты готов отдать все, чтобы эта мечта стала частью жизни. Это было не просто желание. Это была абсолютная вера в то, что чудеса существуют. Он не знал, будет ли это правдой, но сейчас, глядя на надписи, он почувствовал странное спокойствие, уверенность в том, что все было не напрасно. Может, на самом деле рай существует? Кто может сказать точно? Может быть, это место, куда ведет смерть, не такое мрачное, как все говорят. Может быть, там, на том другом берегу, они встретились. Гермиона и Драко. Вместе, наконец-то. В этом маленьком, отделенном от всего мира уголке, где нет боли, нет разочарований и потерь, их души снова нашли друг друга. И, может быть, эти первые пять минут, которые они провели там, были полны счастья. Они стояли, обнимаясь, просто вглядываясь в друг друга, не говоря ни слова, потому что не было необходимости в словах. Всё, что было важно, — это момент, когда они снова могли быть вместе. Может, это был просто сон, но кто знает, что на самом деле ждет человечество после смерти? Может быть, есть места, где время не имеет значения, и где даже после всего, что было, можно найти покой и мир в том, что давно утратил смысл на Земле.

«Иногда мы просим о том,

что может нас уничтожить, не осознавая,

что в исполнении наших желаний кроется не спасение, а вечная тишина, рядом с теми,

кого мы любили.»