День рождения, пошедший не по плану

      Завтра её день рождения. Никогда, за все прошедшие годы со знакомства, не забывал о нём. И о ней. Всегда в мыслях и крайне редко наяву. В каждом сне, в каждой встречной брюнетке, в каждой надежде на лучшее – везде она. Его Тамрико.       Приехав в Тбилиси поздно ночью, сразу же началась подготовка. Явиться к ней без букета – непозволительная наглость, которую допустить он никогда не мог и не сможет. Такой женщине букеты нужно преподносить постоянно, без причин и повода. Она их заслуживает своим существованием. Созвонившись со знакомым – владельцем цветочной базы под городом, – договорился о букете самых красивых, свежих и пахнущих красных роз, что когда-либо видел свет. 101 красная роза – слишком просто, но она их любит и никогда не смела назвать цветы чем-то ненужным или тривиальным. Для неё это важно и ценно.       После цветов в подготовку входил ресторан, потому месяц назад был зарезервирован зал в ресторане в самом центре Тбилиси. Резервировать стол не стал, ведь хотелось провести этот день исключительно вдвоём. Поэтому лучшим решением стал выкуп всего зала. За это потребовали баснословные деньги, но, услышав, для кого это делается, цена была снижена вдвое. Она не любит пользоваться своей популярностью и любовью зрителей, но в Тбилиси она была всенародной любимицей не из-за статуса и званий, а из-за происхождения. Все жители города гордились своей землячкой, прославившей не только себя, но и город, страну и её жителей на весь мир.       Пройдясь по гостиничному номеру, присел на дальнее кресло, стоявшее вблизи интерьерного камина, и задумался. В голове начали роиться мысли о том, что всё происходящее сейчас ей не нужно, чуждо, да и не обрадует появление бывшего во всех смыслах мужчины. Сердце громыхало в груди, в ушах появился писк, а голова становилась ватной. Не хотел вновь думать о прошлом, о том, как всё у них не сложилось, и размышлять над тем, что он во всём виноват. Слишком много времени прошло. Много всего изменилось, и время, потраченное на самобичевание, уже никогда не вернёшь, поэтому тратить его на это снова не хотелось совсем.       Расстегнув первые три пуговицы на рубашке, поднялся на ноги, направляясь в сторону ванной комнаты, находившейся в номере.       Контрастный душ сумел привести мысли в норму и увести их в приятное русло – он увидит её, а это уже счастье. То, как она отреагирует, – проблема будущего, а может, и вовсе не проблема, а благо, что она ему подарит. Цель, поставленная в душевой кабине под ледяными струями воды, – добиться её улыбки. Большего и не нужно, но, если получится рассмешить, счастье станет безмерным и всеобъемлющим.       Уже в постели, пребывая в приподнятом настроении и стараясь поскорее уснуть, вновь в голову полезли ненужные и гнетущие мысли. Они не виделись три года. Она уехала из России и отказывалась от любых выступлений там. Он же остался на родине, стараясь выкинуть из головы ту, что прописалась там уже чересчур давно. Сейчас, в номере тбилисского отеля, за час до её дня рождения, за одиннадцать часов до встречи с ней, мысли о том, чтобы выкинуть её из головы, были чем-то совершенно неправильным. Хотелось убить себя за эти мысли. Она – муза, зеленоглазая фурия, мечта, звезда на небосклоне его жизни и та, с которой хотелось разделить всю жизнь. Но, увы. Столько лет прошло, а мечты всё те же. Почти все они никогда уже не будут реализованы. Ни с ней, ни с какой-либо другой…       Около часа в подобных думах вызвали лишь головную боль. В очередной раз перевернувшись на левый бок, взглянул на электронные часы, стоявшие на прикроватной тумбе. Без пяти минут двенадцать. Через каких-то пять минут наступит её день. Желание написать большое и проникновенное сообщение, которое писал ей каждый год, появилось моментально. Но удержался. Желание сотворить сюрприз было выше. Зная женщину, понимал, что приедет как раз к её пробуждению и сможет сказать всё лично, ведь сообщения она всегда читала с опозданием, а ночные и подавно.       Уснув в половине первого и проведя беспокойную ночь, проснулся за час до будильника – в шесть утра. Удивляясь своей бодрости, решил претворять план в жизнь. Быстрый душ, лёгкий завтрак, и без четверти восемь выдвинулся к цветочной базе. В ней творились чудеса, прямо на глазах из десятков роз делали шедевр. Букет был из только что прибывших бордово-красных цветков, чей аромат заполнил собой немалых размеров комнату. Капли воды на лепестках играли на свету, а бутоны даже издалека привлекали своей бархатистостью и нежностью. Сомнения в выборе цветов отпали полностью.       Забирая букет и благодаря флористов за оперативность в очередной раз за утро, нервно взглянул на часы – без двадцати минут десять утра. Нужно было спешить, оставалось всего ничего до её предполагаемого пробуждения, а ехать около получаса. Донеся тяжёлую, но приятную ношу до автомобиля, забрался сам внутрь и дал по газам.       Звонок, раздавшийся в большом светлом доме неподалёку от Черепашьего озера, озадачил его владелицу не на шутку. Часы только-только пробили десять утра, и гостей сегодня не ожидалось. Предупредила заранее всех друзей и близких, что свой шестьдесят третий день рождения хочет справить в одиночку. Мало кто это поддержал, но перечить грузинской женщине невозможно, в любом случае будет так, как она пожелает. Тем более окружение артистки её уважало и не смело нарушать покой, когда она об этом просит. Единственное, что было позволено всем, – отправить сообщение с поздравлением. Поэтому, зная, что никто не явится поздравлять её с этой внушительной датой, никуда не торопилась, никого не ждала и собиралась музицировать весь день – музыка спасает от всего и всегда.       Быстрым шагом дойдя до входной двери дома, рядом с которой на стене располагалась система по управлению воротами с экраном, увидела на нём того, кто был главным подарком и проклятием её жизни. Нажав пару кнопок и разблокировав дверь, ведущую на территорию дома, не знала, что и делать. Находясь сейчас в лёгком пеньюаре, халате и тапочках, понимала одно – переодеться точно не успеет, да и нужды особой в этом нет. Вспоминая ситуации прошлого – самые раскованные, горячие и далёкие, осознавала, что он видел всё. Он видел её в тех состояниях и образах, в которых не видел никто. Его она не удивит нахождением в домашнем.       За мыслями о прошлом проходит пара минут, и вот он – стук в дверь, три ровных и ритмичных удара костяшками о деревянную поверхность. Затаив дыхание, глубоко вдохнув и выдохнув, открыла дверь.       Три года друг без друга. Последний звонок – больше полугода назад. Последнее сообщение – на Новый год. Все взаимодействия практически сошли на нет, а те, что остались, были формальностями, поздравлениями или выражениями своих эмоций и похвалы по отношению к новым проектам друг друга. Он писал про её песни, она – про его фильмы.       Как только преграда в виде двери была пройдена, улыбка, что всё утро была на лице Дюжева, стала в разы сильнее. Глаза загорелись, щёки, начинающие краснеть от январского мороза, сводило.       – Здравствуй, Тамрико… – смотря на неё сверху вниз, на такую домашнюю, немного сонную и родную, казалось, что всех лет разлуки и не было вовсе. Стойкое ощущение, что встал он с их общей постели, поехал за цветами и вернулся обратно домой, будто это было обыденным делом.       – Здравствуй, Дима…       Она стояла, сильнее укутавшись в шёлк халата, тем самым стараясь спрятаться от холода улицы и взгляда, устремлённого прямо на неё. Как только глаза их встретились, всё перестало иметь значение. Холод, неподобающий внешний вид, возраст, статус – всё, что когда-либо беспокоило, меркло. Ничего не было кроме них. Даже время замерло, давая обоим толику на осознание встречи.       На глазах грузинки навернулись слезы, объяснить которые она сама была не в силах. Тело пробила мелкая дрожь, и природа её была непонятна, то ли холод, то ли нервы. Руки, крепко держащие края халата, дрожали, а костяшки от силы сжатия побелели.       Замечая состояние стоящей напротив дамы, сердце сжалось. Видеть её такой, а тем более сегодня, невыносимо. За долгие семнадцать лет их знакомства наблюдал её в подобном состоянии всего пару-тройку раз, и каждый из них был словно пуля в висок, нож в спину и главная трагедия жизни. Поэтому, лишь заметив солёную влагу, скопившуюся в уголках её невыносимых зелёных омутов, хотелось броситься к ней в ноги и просить прощения. За что – неважно, только бы не видеть её слёз. Только бы не знать, что их причина – ты.       – Тамрико, я могу войти? – даже в такой ситуации не мог позволить себе ввалиться в дом без приглашения, без дозволения. И, получив лёгкий кивок в ответ, за шаг оказался в доме, закрыл дверь и прижал женщину к себе. Без каблуков на ней разница в росте ощущалась куда явственнее. Сильно сгорбившись, обнял её, утыкаясь носом в шею, рука, свободная от букета, прижалась раскрытой ладонью к спине. Рваный вздох Гвердцители и руки, схватившиеся за спину, сминая выглаженный синий пиджак.       Слёзы. Не таким он представлял это утро, как и она, впрочем. Горячие капли лились из глаз женщины, содрогающейся в объятиях мужчины. Эмоции, давно таившиеся в женщине, вырвались наружу так неожиданно, так резко и отчаянно, что Гвердцители сама не могла понять, чем же они были вызваны. То ли появление Дюжева – такое внезапное и нужное, то ли общее состояние перманентного одиночества, в котором единственным спасением становилась музыка, излечивающая душу и дающая силы справляться со всеми испытаниями судьбы, коих за последние годы было немало. Посильнее сжав ткань на спине актёра, прижалась всем телом. Солёные капли, стекавшие по щекам певицы, оседали на крепком мужском плече. Его руки, по возможности, крепко, но нежно сжимали женщину в объятиях. Та, в которой всё это время находился увесистый букет именинницы, уже успела затечь, а запястье ощутимо ныло, но это совершенно не имело никакого значения. Он всё стерпит. Всё ради неё.       – Тамрико… Дорогая моя, что случилось? – спустя какое-то бесчисленное количество времени, когда всхлипы стихли, плечи перестали дрожать, а хватка на спине немного ослабла.       – Я… Я не знаю. Честно, я сама не ожидала, что так расплачусь, – заикаясь, немного заплетающимся, тихим и крайне опечаленным тоном произнесла женщина, совсем отпустив пиджак мужчины и начав поглаживать его спину и поясницу.       – Расскажи мне всё, что тебя терзает, – прерывая фразу и обдумывая, говорить ли следующую фразу или нет, добавил он. – Я чувствую, как ты дрожишь.       – Дима… – немного отстранившись от мужчины, она подняла голову, вновь заглядывая в такие невозможно притягательные и дорогие глаза. Видела в них всю ту заботу, переживания и нежность, что мужчина всегда проявлял и проявляет к ней даже спустя столько лет разлуки. Одна из ладоней Гвердцители проскользнула от спины по плечу и шее к щеке, поглаживая ту большим пальцем. Дмитрий, словно кот, тянется к ласке, такой долгожданной и нежной, что сердце заходится с новой силой. Сам же зеркалит жест артистки, перехватив перед этим букет в другую руку. Стирает пальцами солёные дорожки с её кожи. Такая бледная, тихая и смущённая, грустная и умиротворённая, что хочется отгородить её ото всех проблем этого жестокого мира, принёсшего ей так много боли. Губы медленно и нежно прикасаются к её лбу. Прикосновение губ к своему лицу в женщине вызывает лишь приятные эмоции, от наслаждения прикрывает глаза и глубоко вдыхает, ощущая аромат духов мужчины. Узнаёт их моментально.       – Ты до сих пор пользуешься ими? – смущённая улыбка озаряет лицо женщины, а щёки рдеют.       – Ты про духи? – отпрянув от лба Тамрико и немного нетактично ответив вопросом на вопрос, но, увидев кивок с её стороны, продолжил: – Да, я теперь только их и покупаю. Не могу никакими другими пользоваться.       В груди грузинки разлилось тепло. Ей было крайне приятно слышать такие слова от мужчины, особенно от любимого. Этот аромат она подарила ему на день рождения лет пять назад. Долго выбирала композицию и не ожидала, что она настолько понравится Дюжеву, что он не сможет пользоваться никакими другими духами.       – Мне это льстит… – призналась, не сумев скрыть от него данное признание. Скрывать его и не хотелось.       – Это чистая правда. Ни один аромат не сравнится с этим. У тебя отличный вкус абсолютно во всём, – заглянув ей в глаза и улыбнувшись так искренне и заразительно, что, не удержавшись, она рассмеялась своим самым-самым смехом. Он был схож с колокольчиком, позвякивающим на ветру, – такой же нежный и мелодичный.       Всё это время они продолжали стоять в объятиях друг друга, и сколько бы они ещё так простояли – одному Богу известно, поэтому, когда хоть и приятное, но молчание между ними затянулось, Дмитрий решил, что букет всё-таки должен быть подарен, а планы не должны отменяться, как он уже начал думать.       – Тамарочка, я бы так стоял с тобой вечно, но цветы успеют завянуть гораздо раньше, – отстраняясь от дамы сердца всего на полшага назад, протянул ей букет.       – Боже, я его и не заметила почти! – вскидывая руки и складывая их на груди, вновь звонко засмеялась.       – С днём рождения, дорогая Тамарочка!       – Спасибо, Дима… Мне безумно приятно! И то, что ты приехал – это самый ценный подарок! – принимая от него букет своих любимых роз, вдыхая их аромат, что также почувствовала только сейчас, хотя букет источал настолько сильный аромат, что он заполнил собой всё пространство первого этажа. Прижимая к себе довольно тяжёлый букет, улыбалась как ребёнок. Смущение и счастье сливались воедино, вызывая улыбку и краснеющие щёки.       – Его надо поставить в воду, – слегка придя в себя после такого подарка, решила перевести разговор и действия в другое русло. – Ты разувайся, проходи. Я буду на кухне – прямо и направо, – разворачиваясь и уходя на кухню.       – Да, сейчас… – смотрел ей вслед, до сих пор стараясь осознать, что он здесь, рядом с ней, что она только что была в его объятиях, и, как бы то ни было, она плакала. Это вновь заставило сердце забиться быстрее, а также ускориться рукам, снимающим обувь. Не хотелось оставлять её сейчас, а тем более в таком непредсказуемом эмоциональном состоянии. Скидывал пиджак на ходу и вешая его на спинку ближайшего стула.       Заходя на кухню и попутно закатывая рукава рубашки, чтобы они не намокли, не заметил женщину, отошедшую в маленькую каморку за вазой и выбирающую подходящую из их бесчисленного количества. За годы выступлений их скопилось так много, что можно было бы открывать музей. Дюжев, услышав шаги недалеко от себя, немного успокоился и решил, дабы помочь, обрезать стебли цветов. Задача предстояла не из быстрых.       Первым же препятствием к выполнению было воспитание. Негоже рыться по чужому дому, а уж тем более по кухне – месту для каждой грузинской женщины священному. А отношение Тамрико к ней Дмитрий знал, и оно таковым являлось на все сто. Оглядевшись по сторонам, шумно выдохнул, приблизившись к столешнице. На стене висело магнитное приспособление для ножей, что висели на нём красивым рядком. Выбрав один из ножей, вернулся к букету. Развязывая толстую ленту, удерживавшую стебли вместе, думал лишь о том, что будет дальше.       Выйдя через пару минут из комнаты, обомлела. Дмитрий обрезал розы. Мужчина стоял, сильно склонившись над столом, и ножом обрезал стебли каждого цветка. Это настолько поразило грузинку, что на протяжении пяти минут она была просто-напросто не в силах прервать Дюжева. Видеть, как мужчина занимается таким делом, как обработка подаренных цветов, – редкая роскошь.       Ощутив на себе взгляд женщины, решил не оборачиваться, интерес к тому, как она себя поведёт, был сильнее. Занимаясь цветами, старался обрезать стебли по стандарту – один сантиметр под сорок пять градусов. Для такой женщины хотелось всё делать идеально, чтобы видеть в её глазах только восхищение и радость.       – Дим, а что ты делаешь? – всё же задала вопрос женщина, безмолвно наблюдавшая за происходящим на её кухне действом. Подойдя ближе и поставив на стол крупную стеклянную вазу.       – Как «что»? Обрезаю стебли роз перед тем, как поставить их в вазу, – немного отвлёкшись от процесса, поднял глаза на хозяйку дома.       – Нет, я скорее о том, почему это ты делаешь?       – Обычно цветами занимался я, и сегодня не исключение, – продолжая обрезать стебли, почти закончил с ними.       – Спасибо…       Такой, казалось бы, необычный и странный жест со стороны мужчины напомнил Гвердцители их моменты. Моменты их общей жизни. Он всегда был таким – заботливым даже в тех моментах, когда это было не совсем нужно или уместно. Он всегда старался помочь, с чем только мог. А если и не мог сам, то находил посредников. Вспомнились и моменты, такие же как этот, почти в точности. И его слова: «Тамрико, любовь моя, я же тебе подарил этот букет, значит, сам должен позаботиться о том, чтобы он радовал твои ослепительные глаза!» Что тогда, что сейчас – греет душу такое его отношение к подаренным букетам. За всё их время вместе ни один букет – что от Димы, что от поклонников, от кого бы то ни было вообще, она самостоятельно не ставила в вазу и уж тем более не занималась их обрезкой. Всё делал он.       Небольшая немая пауза повисла в воздухе, натягивая обстановку, как струну. Тишину нарушал лишь звук разрезаемых стеблей. Всё это время Тамрико неотрывно следила за действиями Димы, всё больше и больше погружаясь в воспоминания. Они словно снежинки – красивые, захватывающие дух и разные, завораживающие и создающие невероятную картину мира, что оторваться – совершенно невозможно.       Но всё когда-либо заканчивается, и вот уже Дюжев забирает вазу и нож, двигаясь в сторону раковины. Тщательно вымыв столовый прибор и сполоснув вазу от небольшого слоя пыли, набрал в неё воды. Вспомнив о специальном средстве, что ему дали в цветочном, дабы цветы стояли дольше, удалился в гостиную за пиджаком.       – Тамарочка, я на секунду, – произнёс уже на выходе из кухни.       Перемену в настроении артистки нельзя было не заметить. Всё утро она поражала мужчину своими эмоциями, как стрелами в сердце. Если ещё каких-то пятнадцать минут назад женщина звонко смеялась, то уже сейчас её вновь что-то тревожит.       Всегда главным страхом было её молчание. Каждая ссора, даже не очень значительная, грузинским характером могла восприняться в штыки, и Гвердцители всегда знала, как Дюжев воспринимал молчание и забастовки. Он их до жути боялся. Как только Дмитрий осознавал, что новой «молчанки» не избежать, он вставал пред своей дивой на колени и молил о прощении. Выдерживать пытку отчуждения и тишины со стороны Тамары мужчина не мог. Она была выше его сил.              Вернувшись на кухню через минуту-другую, не обнаружил хозяйку дома. Волнение и иррациональный страх начали накатывать волнами. Единственное, что успокаивало в данной ситуации, – это её дом, здесь ей не грозит никакая опасность. Глубоко вдохнув и выдохнув, предположил две версии того, где может быть женщина. Заглянув в кладовку, из которой Тамрико недавно появилась с вазой, не обнаружил пропажу. Вторым предположением был внутренний двор. Выход туда располагался прямо на кухне – панорамные окна-двери, занимавшие довольно большую часть дальних стен, открывали прекрасный вид на придомовую территорию со своим огородом, беседкой и большими садовыми качелями, на которых, забравшись с ногами и укрывшись пледом, сидела народная артистка двух стран и одной республики. Прижимая ноги к туловищу, а подбородок опустив на колени, она была такой трогательно нежной, беспомощной и ранимой, что хотелось одного – укрыть её от всего на свете, заставить вновь сиять и причём ярче прежнего. Отодвигая створку двери и осознавая за секунду всё: на дворе январь, она в домашнем халатике и пледе сидит на наверняка ледяных качелях, смотря в одну точку. Выходя на улицу прямо так, в тапочках и за пару шагов преодолевая расстояние до качелей, обходит их и, не теряя ни капли времени, поднимает артистку на руки, попутно посильнее укутывая ту в плед, чувствуя холод её тела.       – Тамрико, ты с ума сошла! Что же ты, январь на дворе… – без особого упрёка возмущался Дюжев, аккуратно занося женщину в дом. Сама же Гвердцители не могла понять своего порыва, как только Дмитрий скрылся за аркой кухни, бесшумно открыла дверь и почти побежала к качелям. Ни холод, ни гость в доме, ни приличия – ничего не останавливало на пути. Мысли, что последнюю треть часа кружились в её голове, были крайне противоречивы: счастье от приезда Димы перекликалось с болью и горем от воспоминаний их прошлого. Их совместного, счастливого и невозможного прошлого. Творческого и любвеобильного, нежного и страстного, невыносимого и желанного. Каждый раз, видя Дюжева где бы то ни было – по телевидению, в новостных статьях, на фотографиях, – вспоминала. Душа просто не позволяла забыть его. А ей этого и не хотелось забывать. Жизнь с ним была одним из лучших моментов во всей её жизни. Только с ним, только тогда она чувствовала себя по-настоящему любимой, защищённой, нужной и важной. Сердце с ним билось ровно, дыхание сбивалось только от страсти, а нервы сдавали только из-за работы. Период их жизни сейчас казался сном. Сном, что крайне быстро закончился по её же решению. Самому глупому и необдуманному решению в жизни.  Из мыслей вывел голос, самый важный и нужный.       – Тамрико… – позвал тихим, практически шёпотом, голосом, что от переживаний срывался, становясь более хриплым. Переживания заставляли задуматься о правильности всех своих действий по отношению к зеленоглазой бестии, что сидит перед ним на диване, на который сам же её усадил минутами ранее. Сидя перед ней на коленях, вспоминались похожие случаи в Москве долгие годы назад, когда она так же сбегала от него в сумраке холодной ночи, а он бежал за ней с единственным желанием: доказать. Что достоин её, что не боится предрассудков, что готов на всё, чтобы только быть с ней. В любом статусе. Муж, любовник, друг, да кто угодно.        – М? – большие глаза, что до этого момента были закрыты, распахнулись, обращая свой взор на мужчину. Таким переживающим и потерянным она его давно не видела.        – Что случилось? Почему ты…        – Я сама не знаю, понимаешь, твой приезд для меня – это счастье и одновременная боль… – опуская взор на свои руки, что достала из-под спущенного до талии пледа. – За эти годы моя душа сильно истёрлась от потерь, поэтому давние также сильно гложут, как и недавние. Боль никуда не уходит, а лишь тупится. Хотя ты и сама об этом прекрасно знаешь… – грустно усмехнулась грузинка, качнув волной чёрных волос, что ниспадали на лицо, закрывая его практически полностью.       Вспомнились их душевные разговоры о потерях. В частности, Диминых. Сестра, отец, мама. Он потерял всех – так рано и так быстро. Слушая его историю впервые, рыдала навзрыд, не представляя, какого это – потерять близких и дорогих людей. Сейчас же, пережив потерю родителей и отстранённость сына, могла, как и когда-то давно, лишь восхищаться стойкостью мужчины. Она не такая. Потеряв отца, а через год и маму, не понимала, как жить дальше. И даже спустя несколько лет после потерь не могла до конца оправиться и жить так, как раньше.       Молчание. Отвечать Дюжеву было нечего. Он так и смотрел на неё, не в силах оторваться. Также вспоминая их прошлое, хотелось вернуться туда, где они были счастливы. Но, увы, это было невозможно, как и отмотать время вспять и тем самым предотвратить ссоры, перепалки и вернуть счастье.        – Тамарочка… – женские руки, что успели заледенеть на улице, почти отогрелись, но холод всё ещё держал их в своих жадных оковах, что и почувствовал Дмитрий, накрыв ладони артистки своими. – Я понимаю твои чувства. Для меня нахождение рядом с тобой похоже на сон. Из которого я бы никогда не хотел выбираться.               Тамрико сама понимала одну из причин приезда Дюжева. Он хочет вернуть их.       – Димочка… – вскинув голову вверх, зелёным пламенем обжигали душу леденящим страхом очи, щёки стали пунцово-красными, а руки вновь ледяными. – нам с тобой уже поздно любить друг друга. Время прошло, мы изменились, всё изменилось… – обхватив ладонями лицо мужчины, смотрела прямо в глаза.       – Я люблю тебя так же, как и год, десять и семнадцать лет назад. Ты как была, так и остаёшься для меня несравненной богиней. Замены тебе нет. – накрывая её руки и смещая те к губам, касаясь мягким, чуть чувствующимся поцелуем внутренней стороны ладоней.        Слова мужчины потрясли, но не ошарашили. Все эти годы, что Тамрико пыталась выгнать артиста из сердца, он хранил любовь к ней и взращивал её в себе, с каждым годом укрепляя. Мужчине даже не приходило в голову такая возможность, как разлюбить – такую разлюбить невозможно. Конечно, боль, отчаяние, самобичевание – всё это не было чем-то позитивным и уж тем более приятным, но и изгнать насильно из себя чувства было сродни предательству самого себя и преступлению. Без любви к Тамрико Гвердцители жизнь перестанет таковой быть. Это схоже с зависимостью и помешательством, от которого, даже если бы была возможность, Дюжев не хотел бы избавляться. Она муза, богиня, мечта, самая заветная, желанная и несбыточная. Он часто использовал сравнение с Пигмалионом и Галатеей – он хоть и не создал такой шедевр, как она, но любил не меньше, чем скульптор своё творение. И с каждым годом надежда, что Венера появится и в их истории, но, увы, греческие боги оставались всесильными только в мифах и легендах.        Слёз уже не было. Наблюдая за действиями сидящего перед ней на коленях мужчины, понимала всё – и что собственные чувства никуда и никогда не могла задвинуть на задний план, и забыть его и о нём не могла, и разлюбить была не в силах, что однолюбкой стала в тот самый момент, как только встретила его в «Останкино».        – Дима, чего ты ждёшь от меня? Я не смогу тебе дать вообще ничего: ни семью, ни перспектив…       – Ты можешь дать мне себя… Свою любовь и заботу. Мне не нужно ничего, кроме тебя и твоей любви. Я готов на всё, лишь бы ты была счастлива… Пойми это хотя бы сейчас, родная… – делая большие паузы, заглядывая исподлобья в любимые глаза и расцеловывая кисти рук, отстраняя их от своего лица лишь на мгновения.        – Я поняла это давно… – притянув мужчину к себе за шею, уткнулась в её сгиб и, прижав ладони к его спине и затылку, перешла на шёпот: – Я люблю тебя. Не могу обещать тебе вообще что-либо, но за все годы я так и не смогла уверить себя в том, что ты «не тот».          А после была лишь тишина и безграничная любовь, что согревала и восстанавливала души, нуждающиеся друг в друге.