чем суббота грозит командору

      Громыхнуло ведро с водой.       Эрвин поднял взгляд от документов.       Леви не ответил своим — поправив только косынку, покрывающую голову.       Будто он — служитель культа.       Ни за что не примешь, верно?       Сколько ни старайся, а Эрвин не сойдёт — и ростом велик, и плечами снесёт книжный стеллаж — стоит крутануться со шваброй.       Титаны живут и внутри стен.       — Ты, кажется, не в духе, — заметил Эрвин, откинувшись на спинку кресла. — Что-то случилось?       — Сегодня суббота.       — Да, я знаю.       — Значит, в курсе, что новобранцы где-то надыбали эль и вчера ужрались в хлам? — упёр Леви руку в бок.       — Нет. Об этом… — покопался в бумагах на столе Эрвин, — донесения от командующих отрядами не было.       Леви лишь кивнул, прицыкнув       сраный захариус       наклонился к ведру и ухватился за скобу ручки.       — Постой, Леви, — вскочил Эрвин из-за стола. — Постой. Я помогу. Ты же не будешь один всё это намывать…       — Намывать? Нет, — фыркнул он — точно кот, ткнувшийся в пыльный угол. — Отмывать блевотину в казарме они будут сами. Вместо тренировок.       — Зачем тогда…       — На этаже грязно. В кабинетах. Да везде, — поводил он черенком швабры у плеча.       Эрвин взглянул на него       не примешь меня в свой культ?       почесал затылок.       На всякий случай проверил — не выпустил ли он когти.       Верно, у новобранцев все лица в ссадинах.       Проверять       и тебе достанется       Эрвин не хотел.       Хватило. Те, что были, зажили — остались только шрамы.       Оживают, бывает, ночью — да их не всем       никому       покажешь.       — Я хочу помочь, — промолвил он, заглянув Леви в глаза. — Ты позволишь?       — У тебя дел, что ли, нет? Документов? — покосился он на стол.       — Может быть.       — Отчётов?       — Что-то было.       — Приглашений к столичным жмотам на приёмы?       — В прошлый раз тебе понравилось, — заметил Эрвин с лёгкой улыбкой.       — Да. Закуски были ничего.       — А основное блюдо?       Подавали, правда, в коридоре       эрвн-да-хрш-ща-увидт       до сих пор на языке остался привкус.       — Десерт мне понравился больше, — ухмыльнулся Леви — шагнул в коридор.       Эрвин глянул ему вслед. На ведро.       Поднял       ну ты идёшь?       скоба ещё хранила тепло его руки.       Вышел следом, склонив голову, — не за служителем культа.       За его основателем.

* * *

      Согласился посвятить — выдав пару тряпок.       Одна — для пыли, другая — на лицо.       Не перепутаешь?       Поглядел на него, словно на неразумное дитя, — и пропал в соседнем кабинете.       Эрвин принялся вытирать поверхности — шкафы-полки-тумбочки.       Легче, чем валить титанов.       Чуял отчего-то — что пока.       Потом — пожалеешь, что не пустили рубить шеи девиантам.       — Путь к сердцу мужчины лежит через половую тряпку? — раздался голос — Майка — за спиной.       Он ухмыльнулся, стоило Эрвину обернуться, — махнул сшитой папкой перед собой.       — Мне не до этого.       — Вижу, — оглядел он кабинет — поискал взглядом Леви. Начал с Эрвиновых рук. — С чего бы ты втянулся?       — Леви расстроен. Он всегда затевает уборку, когда…       — А ты тут при чём?       — Леви расстроен, — повторил Эрвин, скрестив на груди руки. — Что за случай с новобранцами?       — Как раз тащу отчёт об этом маленьком инциденте, — вздохнул Майк, прихлопнув себя папкой по бедру.       — Под чьим командованием?       — Почитаешь. А вообще…       — Наследить пришёл? — хмыкнул за Майковой спиной Леви.       Тот потеснился — выпрямившись. Покосился на швабру в его руке — словно магический жезл.       И даже в глаза побоялся глянуть.       Не искрится ли чего?       — Здесь ещё не вымыто, — заметил Майк, принюхавшись.       — Повезло тебе, — хохотнул Эрвин, отвернувшись.       Искры в Левиных глазах подсказали — ты тоже не отлынивай.       Заколдую. Я ведь умею.

* * *

      К обеду вычистили коридор и пару кабинетов.       На Леви — ни пылинки. Эрвин — запястьем вытер лоб.       На коже отпечаталась чернота.       Вздохнул — пока его не было.       Жалеешь, что вступил в культ?       Кабы вечером ты не принёс меня в жертву.       Неведомому богу, с которым знался ещё в Подземье. Тот       за жертвоприношения?       наградил нежными устами да ласковыми рученьками.       Напевать заклинания — расчерчивать их по чужому телу.       Эрвин почесал меж лопаток — кажется, там ещё остались       с позапрошлой ночи?       следы.       С позапрошлой.       — Устал? — поинтересовался Леви, остановившись в дверях кабинета.       Звякнула чайная пара да тарелка со съестным на подносе.       — Нет. Совсем нет. Мне приятно тебе помочь.       Леви улыбнулся — едва-едва.       Затаил на языке язву.       Не суйся целоваться — вскроется.       Эрвин покосился только на кресло — да решил остаться на кромке стола, куда привалился бедром.       Не то преклонишь голову       от заклинаний?       навестят неведомые сны.       Некрепкие — как чай в его чашечках. И пальцем не продеть ручку.       У него получалось — словно воспитан средь зал с зеркальными полами да мраморных статуй.       Вот что ещё подарил тебе твой бог.       Перекусывали бисквитами — свой Эрвин умял быстрее.       Чтоб он не слышал — как в животе гудит.       — Майк принёс отчёт, — обронил Эрвин, хлебнув из чашки. Почти остыл. — Ну, о том, что там было. В казарме.       — Надеюсь, они всё там вычистили. Воняло так, что керосинка гасла, — фыркнул Леви, не глядя на него.       Эрвин хохотнул — привлёк внимание.       — Смешно тебе? — прищурился Леви.       — Так, кое-что вспомнил… Это стандарт для новобранцев. Ритуал посвящения.       — Ты тоже такой проходил?       — Да. Давно.       — И в чём суть? — склонил он голову к плечу.       — Ты напиваешься. Ты напиваешься и делаешь всё, чтобы тебя не вывернуло.       — Мерзость. Не представляю…       — Лучше и не стоит, — улыбнулся Эрвин, покосившись на тарелку.       Леви — следом.       Следом — на него.       — Доедай, — пододвинул тарелку он, словно голодному зверю. — А я пока сменю воду.       Сжалился — будто погладил вдоль шерсти на загривке. Почесал за ухом.       Впору бы завилять хвостом.

* * *

      В штабе вместо птиц гнездился вечер — как перья, в окна просовывая солнечные лучи.       Эрвин вытерся запястьем, оглядев кабинет.       Ни пылинки.       Вся, казалось, осела на теле.       Отряхнуться бы, как искупнувшемуся псу, — мышцы затекли.       Он огладил Леви парой взглядов — порхал из кабинета в кабинет.       На нём — ни пылинки.       Словно только-только вылупившийся птенец.       Где прячешь скорлупу?       Упрячь на всякий случай. Тутошние звери, знаешь, сгрызут — и умыкнут всю твою силу.       Эрвину об этом       кажется       как-то привиделся сон.       Просыпаясь, чувствовал — как на зубах       казалось       хрустит.       Закончили к ночи — он направился в кабинет. Кое-как сладил с огнём в камине — и опрокинулся на спинку дивана.       Уставился в потолок.       Дымный?       Кажется только.       Слушал шаги — сперва в коридоре, после — проникшие в кабинет, следом       уловил запах — слабый — от Левиной одежды.       Сладковатый — успел вымыть руки столичным мылом.       А другим — брезговал.       Мной тоже?       Поэтому не касаешься.       Привалился только по ту сторону дивана — и Эрвин заглянул в его лицо, запрокинув голову.       — Снилось что-нибудь сегодня? — спросил — голоса своего не узнав.       — С чего такой интерес?       — Мне снилась яичная скорлупа.       — М-м… А мне — как ты в жопу меня дерёшь, — хмыкнул Леви, опёршись локтем о подголовник. — На раковине.       — На раковине?..       — М-м. Ещё и нагнул к зеркалу рожей. Какую-то дрянь шептал.       — Какую?       — Какую обычно, — отвёл он прядку волос с Эрвинова лба. — Ты на мой зад даже во сне молишься.       Предмет твоего культа.       Хотел выронить — язык не шевельнулся.       Своим прищёлкнул в камине огонь — старик-ханжа.       — Спасибо, что помог мне, — улыбнулся Леви — носом коснулся лба. — Тебе не следовало…       — Брось, Леви, я же…       — …но это было отважно с твоей стороны.       Легче завалить девианта.       Это — тоже сдержал при себе, словно наговор.       Озвучишь — и на поцелуях       в лоб-щёки-нос       он авось и сэкономит.       Сейчас — отчего-то транжирился.       — Я пойду в…       — Останься, — попросил Эрвин.       — А ужин? Не хочу всю ночь слушать, как у тебя в брюхе воет.       — Может, я тоже титан.       — Ну… в какой-то степени, — фыркнул Леви — выпрямился.       Исчезнешь?       Нет — движением ладоней попросил выпрямиться.       Устроились на плечах — будто вплавились.       Выкорчуешь?       Не получится. Да и неохота, правда.       Сомкнул глаза       пляшет пламя       чудится — самому бы пуститься в дикий пляс.       Такие знавали ещё во времена, когда не возвели ни одной стены.       И даже дома строили — из земли комьев.       Леви массировал ему плечи — ладони будто когда-то касались глины.       Проминал большими пальцами — мышцы едва поддавались, как сланец.       А если выкапывать поцелуями?       О, ты горазд. Только рано.       Пламя ещё не перекинулось с рук — целиком на него       на нас обоих       возгоралось лишь — Эрвин чувствовал, как теплеют щёки.       — Легче? — шепнул Леви       возле, что ли, самого уха       примкнул — носом к его кромке.       Кажется, в горле гудел мотив песни.       Словно когда-то он       принёс в жертву       проглотил птицу.       Нутро не выклевала — только передала ему силы.       Понимать птичий язык, словно сыну божества, — да парить высоко в небе.       Спустись ко мне.       — А-га, — запнулся Эрвин. Он — ничуть. — Ты поёшь.       — Может быть.       — Впервые слышу.       — Баюкаю.       — Колыбельная?       — Из Подземья.       — «Пташка ввысь…» и…       — «Кошка — брысь».       — Иди ко мне.       — Кошка — брысь.       — Иди, Леви.       Заклинание?       Приворотное, наверное, — плечи перестало жечь.       Теперь — бёдра.       Леви опустился на них — вплотную, да вгляделся в лицо — так?       Этот взгляд — тоже утащил из Подземья.       Такие не дарят птицы. Только кошки. Да ещё, может быть, женщины — которым недостаёт ласкового слова.       Засыпать тебя ими?       Вместо цветов. Они не увянут.       Руки шевельнулись едва — Эрвин оставил их на его чреслах.       Тёплые, словно нагие. Может…       Нет — свет пламени подсказал, что одеты.       И что весь он — трепещет       мурашки на запястьях       здесь, у шеи?       дай разгоню.       Примкнул губами — они заострились лишь, налившись поцелуем.       Вдох.       Свой? Леви?       От него пахло моющими средствами — тёплой кожей — по́том?       Сладковатым — хоть губами, как нектар       божий       сбирай.       — Ты устал, — шепнул он — прижался, обхватив Эрвинову голову руками.       — Ничуть.       — Как без костей.       — Да брось.       — И воняешь.       — Ополоснусь.       — Не спеши.       Поцеловав кромку уха, он корябнул кончиком носа висок       ниже — щёку       ставил точкой       многоточием? нежно больно       поцелуи — один-другой-третий.       Что-то гудело в его горле — наружу просилась колыбельная.       Дай расправить крылья.       Не хотел словно — напевал только мотив       и сам едва давался — будто прощупав на Эрвиновых руках       лапах       когти.       Когда-то растерял.       Когда-то — когда шёл к тебе       путь не преграждали стены       по нюху — родной запах учуял только теперь.       Леви глянул на него — спустишься за ним?       Тут, у груди       дал ему расстегнуть рубаху       где птицей, как в клетке, пряталась колыбельная.       Тронешь?       Если пальцами — осыпятся пёрышки.       Словно упредил, голову склонив к плечу, — и Эрвин припал ртом.       Он приласкал затылок, направляя       ах-я       где молозиво точит?       Кажется — просто оттого что сладко.       Распробовал, ртом обминая сосок, — он вдохнул глубже.       Коснулся второго — не прищипывая, только скребнув верхушку, — выдохнул.       — Эрв-вин… — Голову поглаживал, словно похваляя.       Здесь, здесь, сильнее.       Можешь — даже прикусить.       Тогда — замироточит?       Напоит нектаром его культа — наконец посвятив в свои ряды.       — Если ты… — шепнул Леви — так и умолкнув.       Не давал посмотреть в глаза — надавливая на Эрвинов затылок       только ёрзал — словно сидел на битом титане       ты горишь       изнутри, снаружи — пламя из камина приручить не удалось.       Оно — своенравный пасынок, прочь дёрнувший от отчима.       — Пой мне, — попросил Эрвин, на миг отомкнувшись от его груди.       Оглядел — сосок набух, как перезрелая голубика.       Тронул не зубами       соком пойдёт же       языком — вкруговую, лакомясь.       Слушал — он проскулил       пташка ввысь       вместо песни       кошка брысь       а вслух не гнал.       Ногтями счёсывал Эрвинов затылок — будто зверя между ушами.       Хоро-оший, ла-асковый.       Не цапнешь?       Удерживал его только       в зубах будто — добычу       за бёдра — накатывающие ближе к Эрвиновым чреслам.       — Хчу-его… — обронил Леви — дрогнул только ремень под его пальцами       ширинка       резинка трусов       член — он обмял пальцами, будто впервые пробуя.       Годится? Или слишком велик?       — Я же устал, — поддел его Эрвин. — И воняю.       — Я сказал — хочу его, — надавил Леви.       Язык еле вязал.       Растерялись все петли — словечки из Подземья?       — Его — что? — придержал его за шею Эрвин.       — Твой член. Елду. Хрен, блядь, твой конский. Доволен? Возьму в рот и…       Глянул ему в глаза — не остановил.       Брат пасынка-пламени.       Сожжёт, если возразишь.       Эрвин валял во рту привкус его кожи — языком раздавливая на нёбе.       Он скользнул вниз — на коленки       меж колен       пихнул бедро — хоть и вмещался.       — Увалень, — хмыкнул.       И больше — ничего не сказал       занял рот       горячо горячо горячо       словно член окунул в пламя.       Не вынимал — наблюдал за ним. Как голова опущается-подымается — вместе со взглядом.       Упёрши в Эрвина, вколол в самые зрачки       резануло       в глазах, в низу живота       будто он заклинал и взором, и языком — вкладывал под шкурку.       — Леви… — Хватило только на шёпот.       Онемел не язык — весь рот.       Словно       поцеловав его однажды       напился колдовского эликсира.       Вдруг помрёшь?       Не от этого — от того, как член он оглаживал мокрыми губами, будто сласть.       Любовался даже будто       блеск в глазах подарило пламя       на Эрвина глядел, не пряча ухмылки       растаяла — вместе с его слюной — путь проложила от мошны до головки вслед языку.       Возьмёшь глубже?       Подчинился касанию руки       всего-то — щипнул за калёную щёку       объял головку ртом — насаживаясь насаживаясь насажи       живой?       в горле у него сипнуло.       Слышал — не видел, — откинувшись на подголовник.       Глаза сомкнул — чтоб блики растворились       прошили веки       как каждое его касание языком — член       мошну       головку — вновь, будто облюбовывал каждую венку.       Вот же твой культ. Вот — чему кланяешься       припадаешь, словно к святыне       ласкаешь — пальцами под-над мошной, будто взвешивая       очерчиваешь — языком       опоясываешь — губами       левиии       свой голос?       Едва признал.       Едва поднял голову — будто набилась войлоком.       Пустая. Ни мыслей, ни боли.       Поглядел на него — Леви вытирал платком щёку-нос-рот       румяный — словно в лихорадке.       Иди сюда.       В касание к ладони — в поцелуй       солоноватый, как крап пота       чувствовал ладонями — того гляди промнётся под пальцами кожа.       — Я-же-гворил… — пробормотал он.       — Да.       — …что не над-до.       — Да.       — Не надо целвать-псле…       — Но тебе нравится.       — Мерзость.       Эрвин глянул на него — точно?       В глазах густился ответ.       Вместе с пятнами тьмы — их-то ни за что не ототрёшь.