Пешки

"В шахматах всё дело в позиции. В жизни — в композиции грехов." Белая клетка дрожала в воздухе, подобно раскалённому воздуху над асфальтом в летний полдень. Намджун опустил руку на её поверхность и почувствовал знакомое покалывание — предвестник Дня. Преображение было мгновенным: вены набухли золотом, кожа засветилась изнутри, словно в ней заключили маленькое солнце. Бессмертие распространилось по телу волной эйфории. "День сорок седьмой," — подумал он, ощущая, как в груди разрастается знакомое чувство. Гордость. Божественная, всепоглощающая гордость, превращающая кровь в жидкое золото. Белое поле простиралось перед ним — сияющий мир возможностей. Остальные шесть уже стояли там, каждый на своей клетке, каждый светился собственным внутренним светом. Семь Бессмертных Пешек, семь грехов, запертых в человеческих телах, семь возможностей свергнуть Короля. — Ты опоздал, — произнёс Юнги, не поворачивая головы. Его тусклое свечение, серебристо-серое, как лунный свет сквозь облака, выдавало в нём Уныние. — Впрочем, гордецы всегда приходят последними, любят эффектные появления. Намджун не ответил. В День его величие не нуждалось в оправданиях. Он занял свою позицию на доске, ощущая, как пульсирует сила в кончиках пальцев. Семь фигур замерли в ожидании начала новой партии. Новой попытки достичь противоположного края доски, где находился Король. — Два Ферзя движутся, — прошептал Чан, глаза которого горели алчным янтарным огнём. Жадность обостряла его чувства, делала почти звериными. — Они знают. Они всегда знают. По белым клеткам прошла рябь. В отдалении, словно размытые контуры теней, неясные силуэты. Чонгук и Хёнджин. Два Ферзя. Два хранителя тайны о том, как убить бессмертных. Тэхён вздрогнул, ощущая, как шевелится зависть в его сердце. Зелёное пламя мерцало в его венах при каждом ударе сердца. — Они не доберутся до нас, пока мы на белом, — произнёс он, но в голосе не было уверенности. — Днём мы неуязвимы. Чимин покачал головой, пурпурный свет струился от его кожи волнами. Похоть делала его прекрасным и смертоносным одновременно. — Ты забываешь правила, Тэ. Наши ходы ограничены. Рано или поздно нам придётся ступить на чёрную клетку. А Ночью... — он умолк, но все знали продолжение. Ночью их грехи становились их слабостями. — Партия началась, — внезапно объявил Феликс, оранжевый свет Чревоугодия пульсировал вокруг его фигуры. — Чувствуете? Они одновременно почувствовали еле заметную вибрацию, прошедшую по доске. Игрок сделал первый ход. Невидимая сила начала медленно подталкивать их в различных направлениях. — Этой ночью одна из Пешек падёт, — прорычал Джисон, окутанный багрово-красной аурой Гнева. — Я чувствую их голод. — Возможно, это будешь ты, — без всякой злобы заметил Намджун. — Агрессия делает тебя предсказуемым. А предсказуемость — это смерть. — Или бессмертие, — возразил Джисон, оскалившись. — Я хотя бы не боюсь сражаться. Намджун собирался ответить, но ощутил принуждение к движению — их направляли, расставляли по клеткам. Невидимый Игрок, управляющий их судьбами, отдавал беззвучные приказы, которым невозможно было противиться. — Вперёд! — скомандовал Чан, шагая на две клетки вперёд. — Я чувствую вкус победы! Другие последовали за ним, каждый в своём направлении. Семь светящихся фигур рассыпались по белой части доски. Но там, где белый свет, всегда есть тень. И в тени скрывались Ферзи, готовые начать охоту. Хёнджин наблюдал за движением Пешек с холодным интересом. Его статус Ферзя давал ему практически неограниченную свободу передвижения по доске, но эта свобода приходила с ценой — он был смертен. В отличие от Пешек, чьё бессмертие защищало их, пока они оставались на белых клетках. — Они ещё не понимают, — пробормотал он, обращаясь к своему партнёру. Чонгук стоял рядом, его тёмные глаза, лишённые всяких эмоций, следили за пульсирующим золотым светом Намджуна. — Они никогда не понимают, — ответил он. — Цикл повторяется снова и снова. Они забывают, что были здесь раньше, забывают, что умирали. — И всё же один должен достичь Короля, — задумчиво произнёс Хёнджин. — Таковы правила. Чонгук медленно кивнул: — Если только мы не изменим правила. Его слова повисли в воздухе, многозначительные и тяжёлые. Хёнджин бросил на него острый взгляд: — Ты что-то задумал. — Просто размышляю, — ответил Чонгук. — Мы знаем их слабости. Знаем, как обратить грехи против них самих. И всё же... — И всё же? — Что, если существует восьмая Пешка? — глаза Чонгука странно блеснули. — Пешка без греха. Хёнджин на мгновение застыл, затем рассмеялся — звук, похожий на шорох шахматных фигур по полированной доске: — Такова природа Игры. В ней всегда восемь пешек. Но семь грехов. Это значит... — Это значит, что один из них чист, — закончил за него Чонгук. — И я намерен выяснить, кто. Вместо ответа Хёнджин сделал шаг вперёд, погружаясь глубже в тень. Они были охотниками, и начиналась охота. Чёрная клетка лежала перед Тэхёном, неизбежная, как судьба. Игрок направлял его движение, и он не мог сопротивляться — только плавно перетекал из одной позиции в другую, медленно приближаясь к тьме. — Я буду первым, — прошептал он, чувствуя, как зелёный свет в его венах мерцает от страха. — Первым, кто шагнёт в Ночь. Из-за своей позиции на доске он видел остальных. Чимин и Юнги находились далеко слева, их свечение было едва различимо. Джисон и Чан образовали странный треугольник с Феликсом справа. А Намджун... золотое сияние Намджуна было прямо за ним, настолько близко, что Тэхён почти чувствовал жар его гордыни. — Не волнуйся, — голос Намджуна был мягок, но звенел от внутренней силы. — Ферзи не найдут тебя сразу. У тебя будет время. — Время для чего? — спросил Тэхён, не оборачиваясь. — Чтобы преодолеть свой грех, — ответил Намджун. — Мы все можем это сделать. Теоретически. Тэхён горько усмехнулся: — Ты в это веришь? Сколько циклов мы уже прошли? Сотни? Тысячи? И никто из нас не смог победить свой грех. Они всегда находят нас. Всегда. Намджун промолчал, и в его молчании Тэхён почувствовал признание правоты. — Я согласился на это, — продолжил Тэхён. — Когда-то. Хотя и не помню, когда и почему. Стать Бессмертной Пешкой. Принять грех как цену за шанс свергнуть Короля. Но есть ли у нас на самом деле этот шанс? — Должен быть, — твёрдо сказал Намджун. — Иначе какой смысл в этой Игре? Невидимая сила подтолкнула Тэхёна вперёд, и у него не осталось выбора. Его нога коснулась чёрной клетки. Изменение было мгновенным и болезненным. Зелёный свет исчез, оставив его обычным, уязвимым. Ночь обрушилась на него, как падение с огромной высоты, выбивая воздух из лёгких. Исчезло бессмертие. Осталась только зависть — горькая, ядовитая, теперь уже не источник силы, а открытая рана. — Будь осторожен, — донёсся до него голос Намджуна. — Они почувствуют твою слабость. Тэхён обернулся, чтобы ответить, но Намджуна уже унесло дальше по доске. Вокруг была только тьма чёрных клеток и смутно различимые силуэты других Пешек вдалеке. Он был один. Уязвимый. На охоте. И где-то в тенях скрывались Ферзи, готовые превратить его зависть в его погибель. Чан чувствовал, как золото течёт по его венам. Не настоящее золото, конечно — метафизическое воплощение его греха. Жадность превращалась в физическое ощущение веса и ценности внутри его тела. В День это было почти приятно — тяжесть, наполняющая его силой и целеустремлённостью. Но он помнил Ночь. Помнил, как та же тяжесть становилась оковами, тянущими его вниз. И он точно знал, что сегодня его снова затянет во тьму. — Они стратегически расставляют нас, — сказал он Феликсу, чьё оранжевое сияние Чревоугодия делало его похожим на тлеющий уголь. — Видишь? Тэхён уже в Ночи. Скоро и мы последуем за ним. Феликс кивнул, его глаза были полуприкрыты, словно он наслаждался каким-то невидимым пиршеством: — Я чувствую их голод. Ферзи голодны сегодня. — Ты всегда говоришь о голоде, — поморщился Чан. — О, подожди. Ты ощущаешь приближение Хёнджина. Феликс резко открыл глаза: — Не только Хёнджина. Я чувствую... что-то ещё. Кого-то ещё. — Восьмую Пешку? — Чан подался вперёд, его алчность мгновенно отозвалась на упоминание о чём-то скрытом, тайном, потенциально ценном. — Не знаю, — Феликс выглядел обеспокоенным, что было необычно для его обычно расслабленного состояния. — Но что-то изменилось в этом цикле. Что-то нарушило равновесие. Чан хотел было расспросить подробнее, но невидимая сила повела его к чёрной клетке. В отличие от Тэхёна, он не сопротивлялся — бесполезно бороться с Игроком. Лучше сохранить энергию для настоящей битвы. Шаг в Ночь был, как всегда, мучительным. Его янтарное свечение погасло, словно задутая свеча. Золото в венах стало тяжёлым, как свинец. Жадность превратилась из силы в слабость. — Интересно, — раздался мягкий голос откуда-то справа, — как твоя жадность сделает тебя слабым на этот раз? Чан резко повернулся и увидел Хёнджина, одного из Ферзей, стоящего всего в нескольких клетках от него. Его сердце болезненно сжалось. — Убирайся, — прошипел он, инстинктивно отступая, хотя знал, что Ферзь может двигаться быстрее и дальше, чем он. Хёнджин улыбнулся: красивая, почти доброжелательная улыбка, не вязавшаяся с холодным блеском его глаз: — Ты же понимаешь, что не можешь убежать от меня? — Я переживал Ночь и раньше, — огрызнулся Чан, хотя и не был уверен, правда ли это. Память о предыдущих циклах всегда была размытой, фрагментарной. — Верно, — кивнул Хёнджин. — Но каждая Ночь уникальна. В этот раз я предлагаю тебе сделку. Алчность внутри Чана мгновенно отозвалась, как зверь, почуявший добычу. — Сделку? — переспросил он, пытаясь скрыть внезапный интерес. — Расскажи мне о восьмой Пешке, — предложил Хёнджин, делая шаг вперёд. — И я позволю тебе пережить эту Ночь. Чан застыл. Восьмая Пешка... Он знал, что она существует — теоретически. В шахматах у каждого игрока есть восемь пешек. Но он никогда не встречал восьмую. Только семь грехов. Только семь Бессмертных Пешек. — Я... я не знаю, — честно признался он. Глаза Хёнджина сузились: — Не лги мне, Чан. Я знаю, что твоя жадность простирается не только на материальные ценности. Ты коллекционируешь информацию. Тайны. Ты должен был заметить его. — Кого? — Чан ощутил, как внутри него разгорается настоящий пожар любопытства и желания знать. — Чанбина, — произнёс Хёнджин, и само имя, казалось, изменило плотность воздуха между ними. — Восьмую Пешку. Пешку без греха. Чан открыл рот, но не смог произнести ни слова. Имя вызвало в нём странную реакцию — словно он должен был помнить кого-то с этим именем, но все воспоминания были стёрты, оставив только фантомное ощущение узнавания. — Если ты поможешь мне найти его, — продолжил Хёнджин, делая ещё один шаг вперёд, — я дам тебе то, чего ты жаждешь больше всего. Знание. Абсолютное знание о том, как эта Игра работает. Как она началась. И как её можно закончить. Жадность Чана взревела внутри, требуя согласиться. Но что-то ещё — возможно, инстинкт самосохранения — заставляло его колебаться. — Откуда мне знать, что ты сдержишь слово? — спросил он, выигрывая время. — Ферзи известны своим коварством. Хёнджин рассмеялся: — Мы не можем лгать. Это привилегия Пешек. Мы можем только... недоговаривать. Он протянул руку: — Так что? По рукам? Чан смотрел на предложенную ладонь, разрываясь между жадностью и недоверием. Согласиться — означало предать других Пешек. Но информация... знание о самой сути их существования... Он уже почти протянул руку, когда воздух между ними задрожал, и появилась фигура, окутанная багрово-красным сиянием. Джисон. — Отойди от него, — прорычал Джисон, обращаясь к Хёнджину. Его глаза полыхали Гневом, даже здесь, на границе Дня и Ночи. Хёнджин ухмыльнулся: — А вот и спасение прибыло. Как героично. Как... предсказуемо. Он отступил на несколько шагов, растворяясь в тени: — Подумай о моём предложении, Чан. Оно остаётся в силе. Когда Хёнджин исчез, Джисон повернулся к Чану: — Ты что, совсем идиот? Верить Ферзю? Чан моргнул, приходя в себя. Жадность, подстёгнутая обещанием знания, затуманила его разум. — Он говорил о восьмой Пешке, — сказал он, всё ещё пытаясь осмыслить услышанное. — О ком-то по имени Чанбин. Джисон нахмурился, его гнев на мгновение сменился замешательством: — Чанбин? Это имя... оно кажется знакомым. — Мне тоже, — признал Чан. — Но я не могу вспомнить. Они стояли на границе света и тени, Джисон всё ещё окутанный своим красным сиянием Дня, Чан погружённый в уязвимость Ночи. И оба чувствовали, что правила Игры только что изменились. Чимин скользил по доске, его пурпурное сияние оставляло за ним шлейф, похожий на дым экзотических благовоний. Похоть делала его движения более плавными, почти танцевальными. В День его грех преображался в магнетическое притяжение, в гипнотическое очарование, которому было трудно сопротивляться. Даже другие Пешки часто поддавались его влиянию, прежде чем вспоминали, что он такой же, как они — несвободный, связанный своим грехом. Он видел, как Тэхён исчез в темноте чёрной клетки. Видел конфронтацию между Чаном и Хёнджином, прерванную Джисоном. И он чувствовал приближение собственной Ночи. — Не боишься? — голос Юнги прозвучал справа от него, серебристо-серое свечение Уныния было почти незаметно рядом с насыщенным пурпуром Чимина. — Чего именно? — Чимин повернулся к нему, позволяя своей улыбке расцвести, словно ядовитый цветок. — Ночи? Ферзей? Смерти? — Всего вышеперечисленного, — ответил Юнги, его голос был монотонным, но не лишённым своеобразной мелодики. Чимин пожал плечами: — Смерть — это просто ещё одно приключение. Если меня поймают, в следующем цикле я вернусь. Мы все возвращаемся. — Не уверен, что это работает именно так, — задумчиво произнёс Юнги. — Иногда мне кажется, что каждая наша смерть — окончательная. А в следующем цикле появляется новая версия нас, с теми же грехами, но без памяти о прошлом. Чимин фыркнул: — Это твоё Уныние говорит. Всегда видишь в жизни худшую версию. — А твоя Похоть заставляет тебя думать, что всё сводится к удовольствию момента, — парировал Юнги без злости. — Мы оба пленники своих грехов, Чимин. Даже в День, когда они кажутся благословением. Невидимая сила подтолкнула Чимина к чёрной клетке, и он почувствовал мгновенное сопротивление. Пурпурное свечение вокруг него усилилось, словно в последней попытке удержаться за День, за бессмертие. — Я бы хотел, чтобы ты пошёл со мной, — сказал Чимин, глядя на Юнги. — В Ночи лучше не быть одному. Юнги едва заметно улыбнулся: — Мы всегда одни, Чимин. Особенно в Ночи. С этими словами сила окончательно вытолкнула Чимина на чёрную клетку. Пурпурное сияние погасло, словно кто-то задул свечу. Чувство потери было физически болезненным — как будто с него содрали кожу. На мгновение он забыл, как дышать. Похоть, которая в День была его силой, теперь стала жгучей, неутолимой потребностью. Его тело горело желанием, которое невозможно было удовлетворить. Каждый нерв кричал от напряжения. — Впечатляющее зрелище, — раздался спокойный голос позади него. — Переход всегда такой... драматичный. Чимин медленно обернулся, каждое движение было пыткой для его сверхчувствительной кожи. Перед ним стоял Чонгук, один из Ферзей. Красивый, опасный, с тёмными глазами, в которых не отражался ни один из грехов. — Ты пришёл убить меня? — спросил Чимин, с трудом удерживаясь, чтобы не прикоснуться к себе, не попытаться утолить горящее внутри желание. Чонгук наклонил голову, изучая его: — Возможно. Это зависит от твоих ответов. — На какие вопросы? — Чимин попытался сосредоточиться, но его разум затуманивался. Тело настойчиво жаждало удовлетворения, и это требование становилось всё громче. — Расскажи мне о Намджуне, — предложил Чонгук, делая шаг вперёд. — О его гордыне. О том, насколько сильна она в нём. Чимин невольно подался назад: — Зачем тебе это? — Скажем так, — Чонгук улыбнулся, — я изучаю природу грехов. То, как они проявляются в каждом из вас. То, как они могут быть... использованы. — Чтобы убить нас, — закончил за него Чимин. Чонгук пожал плечами: — Или спасти. Всё зависит от перспективы. Он сделал ещё один шаг к Чимину, теперь между ними было всего ничего — расстояние вытянутой руки. Чимин почувствовал, как его тело реагирует на близость другого, как Похоть усиливается до невыносимой степени. — Я могу дать тебе то, чего ты хочешь, — почти шёпотом произнёс Чонгук. — Облегчение. Освобождение от этого огня внутри тебя. По крайней мере, на время. Его рука поднялась, почти касаясь лица Чимина. Тот задрожал, разрываясь между отчаянным желанием прижаться к этой руке и инстинктом самосохранения. — Всё, что тебе нужно сделать, — продолжил Чонгук, — это ответить на несколько вопросов. Рассказать мне о других. О Намджуне. О Тэхёне. И особенно... о Чанбине. Имя было словно удар по голове. Чимин вздрогнул, в его глазах на мгновение отразилось узнавание, словно кто-то зажёг спичку в тёмной комнате. — Чанбин, — повторил он, словно пробуя имя на вкус. — Восьмая Пешка. Тот, кого мы не помним. Глаза Чонгука загорелись интересом: — Так ты знаешь его? — Нет, — честно ответил Чимин. — Но имя... оно вызывает... что-то. Образ. Ощущение. Словно я должен его знать. Чонгук убрал руку, и Чимин едва сдержал стон разочарования. — Интересно, — пробормотал Ферзь. — У каждого из вас разная реакция на это имя. У некоторых — почти никакой, как у Тэхёна. У других — сильная, как у тебя. — Что это значит? — спросил Чимин, изо всех сил пытаясь сохранить ясность мышления, несмотря на пожар, бушующий в его теле. Чонгук улыбнулся загадочно, почти нежно: — Это значит, что ты был ближе к нему, чем другие. В предыдущих циклах. Или, возможно, даже до начала Игры. — До начала Игры? — повторил Чимин. — Ты помнишь, что было до? Вместо ответа Чонгук внезапно положил ладонь на щёку Чимина. Контакт был словно электрический разряд — настолько сильным было ощущение. Похоть превратилась в цунами, грозящее смыть разум Чимина. — Я могу дать тебе облегчение, — прошептал Чонгук. — Или смерть. Выбор за тобой. Чимин закрыл глаза, не в силах сопротивляться. В этот момент он даже не был уверен, чего хочет больше — освобождения от желания или освобождения от бесконечного цикла смертей и возрождений. — Пожалуйста, — выдохнул он, не уточняя, о чём просит. Пальцы Чонгука нежно скользнули по его лицу, спустились к шее. Чимин почувствовал, как все нервы его тела превращаются в оголённые провода. Ещё немного, и он потеряет сознание от перегрузки чувств. — В другой раз, — внезапно сказал Чонгук, отстраняясь. — Ты слишком ценен, чтобы убивать тебя сейчас. Особенно если ты можешь привести меня к Чанбину. Он отступил в тень: — Береги себя, Чимин. Ночь только начинается. И Хёнджин не так... сдержан, как я. Когда Чонгук исчез, Чимин рухнул на колени, его тело сотрясалось от неудовлетворённого желания. Похоть превратилась в пытку, в персональный ад. Но где-то в глубине разума, за завесой желания, он продолжал прокручивать имя, которое пробудило в нём странные, фрагментарные воспоминания. Чанбин. Восьмая Пешка. Тот, кто, возможно, мог изменить правила Игры. Юнги наблюдал за окружающим миром сквозь серебристо-серую дымку своего Уныния. Даже в День, когда другие Пешки сияли яркими, насыщенными цветами своих грехов, его свет был приглушённым, словно лунный отблеск в мутной воде. Он видел, как одного за другим его собратьев утягивало в Ночь. Сначала Тэхёна, потом Чана, затем Чимина. Они исчезали во тьме, их свечение гасло, оставляя их уязвимыми перед Ферзями. Юнги не боялся смерти. Если его грех и давал какое-то преимущество, то именно это — абсолютную готовность к худшему. Уныние делало его реалистом, лишённым иллюзий. Он знал, что рано или поздно его настигнет тот же конец, что и других. Ферзи найдут его, используют его грех против него, и он умрёт. Чтобы возродиться в следующем цикле, возможно даже не помня о предыдущем. Но у него было преимущество — его грех был менее очевиден, чем у других. Гордыня Намджуна, Похоть Чимина, Гнев Джисона — эти грехи были яркими, бросающимися в глаза. Его Уныние было тихим, почти незаметным. И это давало ему возможность наблюдать, анализировать, понимать суть Игры лучше, чем остальные. — Тебе не скучно? — раздался голос возле него. — Просто стоять и смотреть? Юнги медленно повернул голову и увидел Феликса, чьё оранжевое сияние Чревоугодия пульсировало, как огонь в печи. — Мне всегда скучно, — ответил он. — Это часть моего проклятия. Феликс улыбнулся — открытая, почти детская улыбка, не вязавшаяся с хищным блеском в его глазах. — Ты самый странный из нас, — заметил он. — Как можно чувствовать уныние, будучи бессмертным? Имея такую силу? Юнги пожал плечами: — А как можно ощущать голод, будучи бессмертным? Мы не едим, не пьём, не нуждаемся ни в чём материальном. И всё же твоя сущность — вечное желание потреблять. Феликс прикрыл глаза, словно в экстазе: — Я потребляю не только пищу. Впечатления. Ощущения. Эмоции. Моё чревоугодие распространяется на всё, что можно поглотить. — Включая других Пешек? — тихо спросил Юнги, не сводя глаз с собеседника. Феликс мгновенно распахнул глаза, в которых мелькнуло что-то, похожее на страх: — Что ты имеешь в виду? — Ничего особенного, — ровным голосом ответил Юнги. — Просто мысли вслух. Он знал, что задел чувствительную струну. Каждая Пешка несла в себе не только свой грех, но и страх перед тем, как этот грех могут использовать против неё. Даже здесь, в относительной безопасности Дня, Феликс насторожился, почувствовав угрозу. — Ты так и не ответил на мой вопрос, — сказал Феликс, явно желая сменить тему. — Почему просто стоишь и смотришь? Почему не пытаешься достичь Короля? Юнги позволил себе лёгкую улыбку: — Потому что я знаю то, чего не знаете вы. Я помню то, что вы забыли. — О чём ты говоришь? — Феликс подался вперёд, его Чревоугодие мгновенно отозвалось на намёк о скрытом знании. — О Чанбине, — просто ответил Юнги, и произнеся имя, он почувствовал, как что-то внутри него отзывается — тихое, едва заметное эхо. Феликс застыл: — Чанбин? Почему это имя кажется... — Знакомым? — закончил за него Юнги. — Потому что он один из нас. Восьмая Пешка. Пешка без греха. — Но как... — начал Феликс, но в этот момент невидимая сила потянула его в сторону, к чёрной клетке. Его оранжевое сияние внезапно вспыхнуло ярче, инстинктивно сопротивляясь. — Нет, подожди! — воскликнул он, глядя на Юнги. — Ты должен рассказать мне больше! Юнги наблюдал, как его утягивает всё дальше: — Может быть, в следующем цикле, — сказал он, хотя знал, что Феликс, скорее всего, не доживёт до конца этого. Игрок был неумолим, и Феликс, несмотря на всё сопротивление, был вытолкнут на чёрную клетку. Его сияние моментально погасло, оставляя его обычным человеком, полным неутолимого голода. Юнги повернулся и увидел Намджуна, всё ещё окутанного золотистым светом Гордыни. Они были последними, оставшимися в Дне. — Они все падают, один за другим, — сказал Намджун, подходя ближе. — Скоро и наша очередь. — Знаю, — кивнул Юнги. — Но на этот раз всё иначе. Ферзи ищут восьмую Пешку. Намджун нахмурился: — Восьмую? Но нас только семь. По числу грехов. — Нет, — Юнги покачал головой. — Нас восемь. Всегда было восемь. Но мы забываем. С каждым циклом мы забываем всё больше. Особенно о нём. — О ком? — Намджун подошёл ещё ближе, его золотистые глаза сверкали от желания знать, обладать информацией, превосходить других своим пониманием. — О Чанбине, — ответил Юнги. — Пешке без греха. Единственном из нас, кто действительно может достичь Короля. Намджун застыл, его сияние на мгновение мигнуло, словно свеча на ветру. — Чанбин, — повторил он медленно. — Я... я помню это имя. Смутно, словно из давнего сна. — Мы все помним, — сказал Юнги. — Но по-разному. Некоторые, как ты, только имя. Другие чувствуют более сильную связь. Я помню... фрагменты. Моменты из жизни до Игры. — До Игры? — переспросил Намджун. — Ты помнишь, кем мы были... раньше? Юнги кивнул: — Не всё. Только обрывки. Но достаточно, чтобы понимать: Чанбин — ключ. Если он достигнет Короля, Игра изменится. Намджун выглядел потрясённым: — Но почему ты никогда не говорил об этом раньше? — Говорил, — грустно улыбнулся Юнги. — В каждом цикле. Но вы забываете. Всегда забываете. Единственная константа в этом бесконечном повторении — моё Уныние, которое не даёт мне отпустить правду. Невидимая сила начала тянуть его в сторону, к чёрной клетке, ожидающей своей жертвы. — Найди его, Намджун, — сказал Юнги, позволяя себя увлечь. — Найди Чанбина, прежде чем это сделают Ферзи. И помоги ему достичь Короля. Его серебристо-серое сияние мерцало всё слабее по мере приближения к границе Дня и Ночи. В последний момент он обернулся: — И помни — Игра всегда была больше, чем просто шахматы. Мы не фигуры. Мы люди. Мы друзья. Мы... Он ступил на чёрную клетку, и его слова оборвались вместе с угасшим светом. Уныние, бывшее его силой, теперь стало его тюрьмой, погружая в бездну меланхолии настолько глубокой, что она лишала воли к жизни. Намджун остался один в Дне, золотистое сияние Гордыни окружало его, как королевская мантия. Он смотрел вслед исчезнувшему Юнги, пытаясь удержать в памяти его последние слова. Найти Чанбина. Помочь ему достичь Короля. Но как найти того, кого даже не помнишь? Тэхён двигался осторожно, стараясь держаться ближе к границе света и тени. Уже долгое время — часы, дни или годы (он не мог сказать наверняка), — он избегал встречи с Ферзями. Его Зависть, лишённая защиты Дня, превратилась в постоянную боль, в неутолимую жажду того, чем обладали другие. Он завидовал даже другим Пешкам, их грехам. Гордыня, Похоть, Гнев — все они казались ему предпочтительнее его собственного бремени. По крайней мере, они могли приносить удовольствие. Зависть никогда не приносила удовлетворения, только вечную жажду большего. Вдалеке он увидел смутную фигуру, бредущую по чёрным клеткам. Силуэт был знакомым — поникшие плечи, медленная походка. — Юнги, — прошептал Тэхён, узнавая товарища по несчастью. Он колебался, не зная, стоит ли приближаться. В Ночи каждый был сам за себя. Объединение могло быть опасным — оно увеличивало шансы привлечь внимание Ферзей. Но одиночество было ещё хуже — медленная пытка для разума, лишённого якоря в этом сюрреалистическом мире. Решившись, Тэхён направился к Юнги, стараясь двигаться тихо, насколько это было возможно. — Юнги, — позвал он, когда был достаточно близко. — Это я, Тэхён. Юнги медленно повернулся, его глаза были тусклыми, почти безжизненными. Уныние в Ночи превращало его в подобие живого мертвеца. — Тэхён, — произнёс он безэмоционально. — Ты всё ещё жив. — Как и ты, — Тэхён подошёл ближе. — Ты видел остальных? Юнги покачал головой: — Нет. Но я чувствую, что некоторые уже пали. Чимин... его похоть сделала его уязвимым для Чонгука. Феликс... его вечный голод заставил его искать утоления там, где его не могло быть. — Откуда ты знаешь? — изумился Тэхён. — Я всегда знаю, — ответил Юнги. — Моё Уныние связывает меня со смертью ближе, чем остальных. Я чувствую, когда одна из Пешек исчезает. Тэхён поёжился, внезапно ощутив холод, которого не должно было быть в этом метафизическом пространстве. — Что происходит в этом цикле? — спросил он. — Ферзи охотятся на нас с большим рвением, чем обычно. Они спрашивают о ком-то... о Чанбине. При упоминании этого имени Юнги впервые проявил эмоцию: лёгкую улыбку, почти незаметную, но всё же. — Значит, ты тоже начинаешь вспоминать, — сказал он. — Это хороший знак. — Вспоминать что? — нахмурился Тэхён. — Я не знаю никакого Чанбина. Но Ферзи, кажется, одержимы им. — Потому что он ключ, — объяснил Юнги, его голос стал чуть живее. — Восьмая Пешка. Пешка без греха. Единственный из нас, кто может действительно изменить правила Игры. Тэхён почувствовал, как внутри него шевельнулась Зависть — мгновенная, острая реакция на мысль о ком-то, кто свободен от бремени греха. — Если он существует, — медленно произнёс он, — почему мы никогда его не видели? Почему он не с нами? — Потому что он скрыт, — Юнги посмотрел вдаль, словно видя что-то недоступное взгляду Тэхёна. — В каждом цикле он появляется в новом месте, с новой стратегией. Ферзи ищут его, чтобы уничтожить, прежде чем он достигнет Короля. А если он достигнет... — Что случится, если он достигнет Короля? — спросил Тэхён, не в силах сдержать любопытство. Юнги повернулся к нему, его глаза внезапно стали ясными, пронзительными: — Игра закончится. Мы все станем свободными. Вернёмся... домой. — Домой? — повторил Тэхён, и слово отозвалось странной болью в его груди. — Куда? — В реальный мир, — тихо сказал Юнги. — Туда, где мы были до того, как стали Пешками. Туда, где мы были просто людьми, друзьями, братьями. Тэхён застыл, чувствуя, как что-то внутри него откликается на эти слова — слабое эхо воспоминаний, которых у него не должно было быть. — Я не понимаю, — прошептал он. — Поймёшь, — Юнги положил руку ему на плечо. — Когда найдёшь Чанбина. Когда вспомнишь, кем мы были. В этот момент воздух вокруг них задрожал, словно от жара. Тэхён инстинктивно обернулся и увидел приближающуюся фигуру, окружённую аурой власти и безжалостной грации. Хёнджин, один из Ферзей. — Какая трогательная сцена, — протянул он, приближаясь. — Два греха, утешающие друг друга в Ночи. Тэхён отступил, его Зависть мгновенно превратилась в паническую потребность обладать той же неуязвимостью, что и приближающийся Ферзь. — Чего ты хочешь? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. Хёнджин улыбнулся, его красота была холодной, расчётливой: — То же, что и всегда, Тэхён. Вашу суть. Ваши грехи. Вашу... смерть. — Беги, — неожиданно сказал Юнги, становясь между Тэхёном и Ферзём. — Найди Намджуна. Найди Чанбина. Я задержу его. — Но... — начал Тэхён. — Беги! — в голосе Юнги впервые прозвучала настоящая эмоция: не уныние, а решимость. Тэхён на мгновение замер, разрываясь между страхом и нежеланием бросать товарища, н о инстинкт самосохранения оказался сильнее. Он развернулся и бросился прочь, петляя между чёрными клетками. Позади послышался смех Хёнджина: — Думаешь, твоё Уныние сможет противостоять мне? Мне, кто знает его суть? — Нет, — спокойно ответил Юнги. — Но я могу выбрать смерть на своих условиях. Даже в рамках Игры у нас есть выбор. Тэхён не слышал ответа Хёнджина. Он бежал, гонимый своим страхом и Завистью, желая обладать скоростью ветра, невидимостью ночи, силой, которой у него не было. И где-то в глубине разума билась мысль, посеянная Юнги: найти Чанбина, восьмую Пешку, того, кто может всё изменить. Намджун стоял на белой клетке, последний оплот Дня среди расползающейся Ночи. Его золотистое сияние Гордыни делало его похожим на маленькое солнце, затерянное в пустоте. Он чувствовал, как умирают другие Пешки. Не так остро, как Юнги с его Унынием, но всё же каждая исчезнувшая жизнь отзывалась в нём, словно потеря части самого себя. Феликс пал первым, его вечный голод использовали против него: он попытался поглотить нечто, что не мог переварить. Затем Чан: его Жадность заставила его принять сделку, которая оказалась ловушкой. Юнги встретил свой конец с достоинством, которого Намджун не ожидал от носителя Уныния. Остались только он сам, Тэхён, Джисон и Чимин. И таинственный Чанбин, которого Намджун всё ещё не мог полностью вспомнить, несмотря на все усилия. — Упорно держишься за свой маленький остров света? — голос Чонгука прозвучал из тени, на границе с белой клеткой. Намджун не повернул головы: — Как долго, по-твоему, ты сможешь оставаться там? Игрок не позволит тебе задерживаться на белом вечно. — Игрок, — Намджун позволил своей Гордыне засиять ярче. — Тот, кого мы никогда не видим. Тот, кто движет нами, как марионетками. Кто он для тебя, Чонгук? Бог? Хозяин? Или просто ещё одна фигура в игре большего масштаба? Чонгук вышел из тени, остановившись на границе света: — Ты всегда был самым мыслящим из Пешек, Намджун. Даже твоя Гордыня принимает форму интеллектуального превосходства, а не просто тщеславия. — Ты не ответил на мой вопрос, — заметил Намджун. — Как и ты на мой, — парировал Чонгук. — Сколько ты продержишься в Дне, прежде чем Игрок вытолкнет тебя в Ночь? Намджун пожал плечами: — Неважно. Что будет, то будет. — Философское отношение для того, кто олицетворяет Гордыню, — заметил Чонгук, делая шаг ближе, почти касаясь света. — Знаешь, я мог бы позволить тебе жить. Из всех Пешек ты, пожалуй, самый... интересный собеседник. — А я думал, что этот титул принадлежит Юнги, — Намджун улыбнулся, но его глаза оставались настороженными. — Впрочем, он уже мёртв, верно? — Верно, — кивнул Чонгук. — Хёнджин... не отличается терпением. — И что же ты предлагаешь? — Намджун скрестил руки на груди. — Жизнь в обмен на информацию? Это стандартная сделка для Ферзей. Чонгук удивлённо поднял брови: — Ты отвергаешь мою сделку ещё до того, как я её предложил? — Нет, — спокойно ответил Намджун. — Я просто называю вещи своими именами. Ты хочешь знать о Чанбине. О восьмой Пешке. Теперь настала очередь Чонгука удивляться: — Так ты знаешь о нём? — Всё и ничего, — Намджун позволил своему свечению немного угаснуть, словно приглушая свет для доверительной беседы. — Я знаю, что он существует. Что он не несёт греха. Что если он достигнет Короля, Игра изменится. — Или закончится, — тихо добавил Чонгук. Намджун внимательно посмотрел на него: — Ты боишься этого? Конца Игры? — А ты нет? — Чонгук наклонил голову. — Разве не твоя Гордыня питается самим существованием Игры? Разве не она даёт тебе ощущение исключительности, власти, превосходства? — Мой грех и я — не одно и то же, — возразил Намджун. — Гордыня — часть меня, но не вся моя сущность. Что-то промелькнуло в глазах Чонгука — понимание, уважение или, возможно, просто тактический расчёт. — Тогда скажи мне, — он сделал ещё один шаг, теперь почти касаясь белой клетки, — кто ты, если не твой грех? Кем был Намджун до того, как стал Пешкой? Вопрос застал Намджуна врасплох. Он моргнул, пытаясь найти ответ, которого у него не было. Кем он был до Игры? Были ли у него воспоминания о том времени? Лица, имена, места? И тогда, словно вспышка в тёмной комнате, пришло воспоминание — яркое, чёткое, невозможно реальное. Семь молодых мужчин в ярком свете сцены. Музыка. Танец. Пот, стекающий по лицу. Чьи-то руки на его плечах — поддержка после изнурительной репетиции. Смех. Дружба. Семья, созданная не кровью, а общей мечтой. — Я... — Намджун запнулся, пытаясь удержать ускользающее видение. — Я был лидером. Чонгук замер, его глаза расширились: — Что ты сказал? — Лидером, — повторил Намджун, сам не до конца понимая, что это значит. — Я вёл их. Всех семерых... нет, всех восьмерых. Я отвечал за них. Защищал их. Невидимая сила внезапно обрушилась на него, толкая к границе света и тьмы. Игрок, наконец, решил вывести его из безопасности Дня. — Нет! — воскликнул Чонгук, и в его голосе прозвучала неподдельная тревога. — Ещё не время! Но было поздно. Намджун почувствовал, как сопротивляется изо всех сил, но сила была неумолима. Один шаг, ещё один — и он оказался на чёрной клетке. Его золотистое сияние мгновенно погасло. Гордыня, бывшая его силой, превратилась в его слабость — обостренное осознание собственной уязвимости, падения с высоты, утраты величия. — Так лучше, — раздался новый голос справа от них. — Теперь мы можем поговорить на равных. Хёнджин вышел из тени, его движения были плавными, почти хищными. — Я был занят, пока ты вёл светские беседы, Чонгук, — сказал он, приближаясь. — Зависть и Гнев уже нет с нами. Осталась только Похоть, затерянная где-то в темноте. И, конечно же, наш драгоценный носитель Гордыни. Намджун стоял прямо, несмотря на то, что каждая клетка его тела кричала от унижения потери бессмертия. — Я вспоминаю, — произнёс он, глядя на Хёнджина. — Мы все начинаем вспоминать. Ты не сможешь удерживать нас в Игре вечно. Хёнджин рассмеялся: — Вечность — понятие относительное, мой дорогой Намджун. Особенно в мире, где время течёт циклами, а смерть — лишь переход к новому началу. Он обернулся к Чонгуку: — Ты сказал, что хочешь его для себя. Я не возражаю. Но не затягивай. Мы всё ещё должны найти Чанбина, прежде чем он достигнет Короля. С этими словами Хёнджин снова растворился в тени, оставив Намджуна наедине с Чонгуком. — Ты вспомнил, — тихо сказал Чонгук. — Не полностью, но достаточно, чтобы начать понимать. — Кто ты на самом деле? — спросил Намджун. — Не Ферзь, не фигура в Игре. Кто ты за пределами доски? Чонгук сделал шаг к нему, его глаза были наполнены странной смесью печали и надежды: — Я тот, кто пытается вернуть вас домой. Всех вас. Но правила Игры ограничивают меня, как и тебя. Он протянул руку, и она зависла в воздухе между ними — не угрожающий жест, а предложение: — Я могу показать тебе. Если ты готов рискнуть. Намджун смотрел на протянутую руку, разрываясь между недоверием и отчаянным желанием узнать правду. Его Гордыня кричала, что это ловушка, что Ферзь не может хотеть ничего, кроме его смерти. Но что-то ещё, что-то глубже и древнее, чем его грех, подталкивало его принять предложение. В момент абсолютной ясности Намджун понял — он может сделать выбор. Даже здесь, даже в рамках Игры, у него есть свобода воли. Он протянул руку и сжал ладонь Чонгука. Мир вокруг задрожал, расплываясь, словно отражение в потревоженной воде. Чёрно-белые клетки исчезли, сменяясь вспышками цвета, звука, ощущений. И Намджун вспомнил. Яркий свет. Семь молодых мужчин на сцене. Нет, восемь. Намджун стоит в центре, его сердце колотится от адреналина и гордости. Они сделали это — выступили перед тысячами фанатов, покорили ещё одну вершину. Рядом Чонгук — самый младший, но такой талантливый, что иногда Намджун чувствует укол зависти. Тэхён — с его уникальным голосом и странным чувством юмора, который так хорошо дополняет их группу. Чимин — перфекционист до мозга костей, чья страсть к танцам граничит с одержимостью. Юнги — молчаливый гений, чьи тексты пронизаны меланхолией и мудростью. Джисон — энергичный, эмоциональный, словно постоянно горящий изнутри. Чан — лидер другой группы, но сегодня они выступают вместе, коллаборация, которую фанаты ждали годами. И Феликс — с его глубоким голосом и солнечной улыбкой, который так любит угощать всех приготовленными им блюдами. А где-то за кулисами — Чанбин. Восьмой участник. Тот, чьи рэп-партии заставляют толпу взрываться криками. Маленький, но с такой мощной энергетикой, что кажется больше всех на сцене. Они — не Пешки. Они — артисты. Идолы. Друзья. Но потом что-то идёт не так. Вспышка света, ярче прожекторов. Головокружение. Падение. Темнота. И новое пробуждение — уже на шахматной доске, каждый связанный с одним из грехов. Не помнящие, кем были. Играющие в бесконечную Игру, где правила всегда против них. Только Чонгук и Хёнджин оказываются в роли Ферзей — могущественных, но ограниченных собственными правилами. А Чанбин... Чанбин исчезает. Становится тенью, призраком, скрытой фигурой. Восьмой Пешкой без греха. Намджун резко отдёрнул руку, возвращаясь в реальность Игры. Он тяжело дышал, словно пробежал марафон. — Мы... мы были... — он не мог подобрать слова. — Да, — тихо подтвердил Чонгук. — Мы были группой. Двумя группами, если быть точным. BTS и Stray Kids. Мы выступали вместе на концерте, когда это случилось. — Что случилось? — требовательно спросил Намджун. — Как мы оказались здесь? Почему стали... этим? Чонгук покачал головой: — Я не знаю всей истории. Только то, что в какой-то момент нас затянуло в Игру. Возможно, это какой-то портал, или измерение сна, или даже коллективная галлюцинация. Но мы все здесь, и Игра реальна. Как и последствия. — Но почему я и остальные забыли, а ты и Хёнджин помните? — Потому что мы стали Ферзями, а не Пешками, — объяснил Чонгук. — В Игре Ферзи обладают большей свободой, большей силой. И меньшими ограничениями в памяти. Но даже мы связаны правилами. Я не могу просто рассказать вам правду — вы должны вспомнить сами. — А Чанбин? — Намджун чувствовал, как в его сознании продолжают всплывать образы прежней жизни, словно пузырьки воздуха из глубины на поверхность. — Почему он стал восьмой Пешкой? Почему без греха? — Я думаю, — осторожно произнёс Чонгук, — это потому, что он был последним, кого затянуло в Игру. Он не успел получить грех. Или, возможно, он каким-то образом сопротивлялся этому. В любом случае, именно поэтому он может всё изменить. — И ты хочешь помочь ему? — с подозрением спросил Намджун. — Разве не задача Ферзей убивать Пешки? — Это роль, которую нам дала Игра, — Чонгук горько усмехнулся. — Не обязательно то, чего мы хотим на самом деле. — А Хёнджин? Он тоже хочет помочь? Чонгук помедлил: — Хёнджин... сложный. Он помнит больше меня. Иногда мне кажется, что он знает правила Игры лучше, чем сам Игрок. Но его цели не всегда ясны. — Он убил Юнги, — Намджун почувствовал внезапный приступ гнева, несвойственный его греху. — И Тэхёна. И остальных. — В рамках Игры, — возразил Чонгук. — В следующем цикле они вернутся. Если только... если только Чанбин не достигнет Короля раньше. Тогда мы все можем вернуться домой. В наш мир. К нашей жизни. Намджун пристально смотрел на него, пытаясь увидеть ложь, подвох, ловушку. Но видел только искренность и что-то, похожее на отчаяние. — Почему ты рассказываешь мне всё это сейчас? — спросил он. — Почему не в предыдущих циклах? — Потому что что-то изменилось, — ответил Чонгук. — В этом цикле все вы начали вспоминать раньше и ярче. Юнги практически полностью восстановил память перед... перед концом. И Чанбин... — он замолчал, словно прислушиваясь к чему-то. — Чанбин ближе к Королю, чем когда-либо. Намджун почувствовал, как внутри него разгорается надежда — чувство, которое его Гордыня обычно подавляла как недостойное. — Что я должен делать? — спросил он. — Как я могу помочь? Чонгук улыбнулся — впервые по-настоящему, и Намджун увидел в нём того молодого парня, которого знал в другой жизни. — Найди Чимина, — сказал он. — Он единственный, кто остался, кроме тебя. Помоги ему вспомнить. А затем найдите Чанбина. Он где-то на доске, скрытый от Ферзей, но не от других Пешек. Особенно от тех, кто начал вспоминать. — А Хёнджин? — напомнил Намджун. — Он не позволит нам просто так бродить по доске. — Я займусь Хёнджином, — в глазах Чонгука мелькнула решимость. — У меня есть свои способы отвлечь его. Он шагнул назад, в тень: — Иди, Намджун. Найди их. Верни нас домой. И он исчез, оставив Намджуна одного в Ночи, с новообретёнными воспоминаниями и целью, которая теперь казалась яснее звёзд. Чимин бежал через бесконечные чёрные клетки, его тело горело от неутолимой Похоти. Каждый шаг был пыткой, каждый вдох — напоминанием о том, что без защиты Дня его грех превращался в его проклятие. Он не знал, сколько времени провёл в Ночи. Только то, что стал свидетелем смерти Феликса — яркой вспышки, когда Хёнджин нашёл способ обратить его Чревоугодие против него самого. Затем Юнги — тихий уход, почти добровольный. И Тэхён — его Зависть заставила его стремиться к тому, чего он не мог иметь, и это стало его погибелью. Теперь Чимин чувствовал себя последним выжившим в апокалипсисе. Разве что Намджун, возможно, всё ещё держался где-то на белых клетках, защищённый своей Гордыней. И Джисон... Чимин не был уверен. Гнев делал Джисона и сильным, и уязвимым одновременно. Он остановился, тяжело дыша. Похоть превращала каждое ощущение в искажённую версию желания, делая даже простое существование мучительным. В День это было преимуществом — повышенная чувствительность, интуитивное понимание желаний других. В Ночи это становилось проклятием. — Чимин, — голос был тихим, почти неразличимым. Он резко обернулся, готовый бежать снова, если это Ферзь. Но из тени выступил Намджун, без золотистого сияния Гордыни, уязвимый, как и он сам. — Ты... ты в Ночи, — выдохнул Чимин. — Когда? — Недавно, — ответил Намджун, приближаясь. — Игрок решил, что я слишком долго оставался в безопасности. Чимин невольно отступил — близость других в его нынешнем состоянии была почти невыносимой. — Осторожно, — предупредил он. — Моя Похоть... она сильнее в Ночи. Я могу... не контролировать себя. Намджун понимающе кивнул: — Я знаю. Но у меня есть то, что может помочь. Информация. Воспоминания. — О чём ты? — Чимин нахмурился. — О том, кем мы были до Игры, — просто ответил Намджун. — Я вспомнил, Чимин. И ты тоже можешь. Чимин замер, его пурпурные глаза расширились: — Ты говоришь о Чанбине? О восьмой Пешке? — Не только о нём, — Намджун сделал ещё один шаг ближе. — О всех нас. О том, что мы не всегда были Пешками. Что у нас была другая жизнь. Настоящая жизнь. Что-то в его словах отозвалось в Чимине — не похоть, а более глубокое, чистое чувство. Желание знать, понимать, вспоминать. — Как? — спросил он. — Как ты вспомнил? — Чонгук помог мне, — ответил Намджун. — Но я думаю, ты можешь вспомнить и сам. Имена. Юнги. Тэхён. Джисон. Чан. Феликс. Чанбин. Это не просто имена Пешек. Это имена наших друзей. Нашей семьи. Чимин закрыл глаза, позволяя именам проникнуть глубже, чем просто звуки. И что-то начало пробуждаться — образы, ощущения, эмоции, не связанные с его грехом. — Танец, — прошептал он. — Я помню... танец. Музыку. Сцену. Семерых... нет, восьмерых из нас, выступающих вместе. — Да, — подтвердил Намджун, в его голосе звучало волнение. — Мы были артистами, Чимин. Мы были частью групп BTS и Stray Kids. Мы выступали вместе на концерте, когда что-то случилось и затянуло нас в эту Игру. Чимин открыл глаза, и в них уже не было пурпурного огня Похоти — только человеческое удивление и пробуждающееся понимание. — Как долго мы здесь? — спросил он. — И почему мы стали... этим? — Я не знаю точно, — признался Намджун. — Чонгук сказал, что каждый из нас связан с одним из грехов, кроме Чанбина. Он стал восьмой Пешкой, Пешкой без греха. И если он достигнет Короля, мы все сможем вернуться домой. — Чонгук, — повторил Чимин, и имя вызвало новый поток воспоминаний. — Он был самым младшим. Мы называли его... Золотой Макнэ. Потому что он был хорош во всём. — Точно, — Намджун улыбнулся. — Ты вспоминаешь, Чимин. Ты возвращаешься. Чимин чувствовал, как внутри него происходит странная трансформация. Похоть, его грех, не исчезала полностью, но словно отступала, уступая место его истинной сущности. Он всё ещё находился в Ночи, всё ещё был уязвим, но уже не был полностью во власти своего греха. — А где Чанбин? — спросил он, оглядываясь вокруг, словно ожидая увидеть восьмую Пешку, выступающую из тени. — Если он ключ к нашему возвращению, мы должны найти его. — Именно этим мы и займёмся, — Намджун указал вперёд, туда, где чёрные клетки простирались, казалось, до бесконечности. — Он где-то там, скрывается от Ферзей. Но если мы вспомнили, значит, и он может нас вспомнить. Мы можем найти друг друга. Чимин кивнул, в его глазах загорелась решимость, не имеющая ничего общего с пурпурным огнём Похоти. — Тогда идём, — сказал он. — Пока Хёнджин занят чем-то другим. — Чонгук обещал отвлечь его, — Намджун начал движение, и Чимин последовал за ним. — Но я не знаю, насколько долго это продлится. Они шли по чёрным клеткам, два грешника в Ночи, но уже не просто Пешки, а люди, начинающие вспоминать свою истинную природу. И с каждым шагом границы Игры казались всё менее прочными, всё более проницаемыми. Где-то там, среди теней, их ждал Чанбин — ключ к их освобождению, последняя надежда на возвращение домой. Хёнджин стоял у края доски, глядя в пустоту, которая окружала их шахматный мир. Там, за невидимой границей, не было ни света, ни тьмы — только отсутствие всего, небытие. — Ты делаешь ошибку, — произнёс он, не оборачиваясь, хотя знал, что Чонгук стоит позади. — Возможно, — согласился тот. — Но это мой выбор. Хёнджин медленно повернулся: — Выбор? Ты думаешь, у нас есть выбор в рамках Игры? Мы все фигуры, Чонгук. Даже мы, Ферзи. — Тогда почему ты так боишься, что Чанбин достигнет Короля? — спросил Чонгук, делая шаг ближе. — Если всё предопределено, если у нас нет выбора, то исход Игры уже решён, разве нет? Хёнджин улыбнулся — не своей обычной холодной улыбкой, а чем-то более искренним, почти грустным: — Потому что есть разные уровни предопределённости. Разные слои реальности. Ты видишь только верхний — Игру, доску, фигуры. Я вижу глубже. — Что ты видишь, Хёнджин? — тихо спросил Чонгук. — Что заставляет тебя бояться Чанбина больше, чем остальных? Хёнджин отвернулся, снова глядя в пустоту: — Ты не поймёшь. Не сейчас. Возможно, когда-нибудь, если переживёшь конец Игры. — Если ты говоришь о Игроке... — Игрок! — Хёнджин рассмеялся, но в его смехе не было радости. — Ты думаешь, Игрок — это просто какая-то внешняя сила, двигающая нас по доске? Нет, Чонгук. Игрок — это лишь посредник. Инструмент. За ним стоит нечто большее. Чонгук нахмурился: — Ты говоришь загадками. — Потому что существуют вещи, которые нельзя объяснить прямо, — Хёнджин обернулся. — Даже если бы я хотел, правила не позволяют мне. Так же, как тебе не позволено просто взять и рассказать Пешкам всю правду — они должны вспомнить сами. — Но ты убиваешь их, — в голосе Чонгука прозвучало обвинение. — Каждый цикл. Снова и снова. — Как и ты, — парировал Хёнджин. — Разница лишь в том, что я не испытываю сожалений. Или, скорее, понимаю необходимость этого процесса. Чонгук покачал головой: — Нет никакой необходимости в бесконечных смертях. В бесконечном повторении одного и того же цикла боли. — А что, если это не бесконечность? — тихо спросил Хёнджин. — Что, если каждый цикл — это шаг к чему-то? Эволюция, которую мы не можем увидеть, находясь внутри? Чонгук замер, пытаясь осмыслить его слова: — Ты говоришь, что всё это имеет цель? Что наши страдания, наши смерти ведут к чему-то... большему? — Я не знаю, — неожиданно честно признался Хёнджин. — Я только знаю, что есть паттерн. И что нарушение этого паттерна может иметь последствия далеко за пределами нашего понимания. — Намджун вспомнил, — сказал Чонгук. — И Чимин начинает вспоминать. Они ищут Чанбина. — Я знаю, — кивнул Хёнджин. — Я позволил этому случиться. Отступил, когда мог их остановить. Чонгук удивлённо взглянул на него: — Почему? Хёнджин долго смотрел на него, словно решая, сколько можно раскрыть: — Потому что на этот раз что-то действительно изменилось. Восьмая Пешка никогда не была так близка к Королю. И воспоминания никогда не возвращались так ярко. Возможно... возможно, это тот самый цикл, который должен завершиться. — И ты готов позволить этому случиться? — недоверчиво спросил Чонгук. — После стольких циклов сопротивления? — Я готов наблюдать, — уточнил Хёнджин. — Что не значит, что не вмешаюсь, если решу, что это необходимо. Он сделал шаг в сторону, в тень: — Иди, Чонгук. Помоги им найти Чанбина. Я не буду мешать... пока что. — Почему я должен тебе верить? — Чонгук сузил глаза. Хёнджин улыбнулся — на этот раз по-настоящему, словно вспомнив что-то из своей жизни до Игры: — Потому что, несмотря на наши роли здесь, мы были друзьями, Чонгук. Творцами, а не разрушителями. Помнишь тот совместный концерт? Твоя группа и моя. Мы создавали что-то вместе, а не уничтожали. Чонгук застыл, поражённый внезапной искренностью в голосе Хёнджина. — Ты помнишь больше, чем показываешь, — произнёс он тихо. — Всё это время... — Память — опасная вещь в Игре, — Хёнджин отвернулся, глядя в бесконечность, окружающую доску. — Чем больше помнишь, тем сильнее страдаешь. Иногда забвение — это милосердие. — Или тюрьма, — возразил Чонгук. — Без памяти мы просто фигуры, движущиеся по заданным траекториям. С ней — мы те, кем были. Люди. Артисты. Хёнджин долго молчал, его профиль в полутьме казался вырезанным из обсидиана — тёмным, острым, неподвижным. — Иди, — наконец сказал он. — У тебя не так много времени. Я чувствую, что Чанбин приближается к Королю. Этот цикл может стать решающим. — А ты? — У меня свой путь, — Хёнджин повернулся, и Чонгук увидел что-то новое в его глазах: не холодный расчёт Ферзя, а человеческую усталость и решимость. — Есть вещи, которые должны свершиться, и я сыграю свою роль. Как всегда. Чонгук хотел спросить больше, но что-то в выражении лица Хёнджина остановило его. Вместо этого он просто кивнул: — До встречи на другой стороне доски. — Если другая сторона существует, — загадочно ответил Хёнджин, растворяясь в тени. Намджун и Чимин двигались через бесконечные чёрные клетки, каждый борясь со своим грехом. Гордыня Намджуна заставляла его страдать от каждого проявления слабости, каждого неуверенного шага. Похоть Чимина превращала каждое ощущение в болезненно острое желание, никогда не находящее удовлетворения. Но воспоминания, которые постепенно возвращались, служили им якорем в этом море страданий. Образы прошлой жизни, их настоящей жизни, становились всё ярче, всё конкретнее. — Я помню сцену в Лос-Анджелесе, — вдруг сказал Чимин. — Огромную, с этими движущимися платформами. Мы все были там. Даже Stray Kids. Совместное выступление, которого фанаты ждали годами. Намджун кивнул: — Это была наша последняя память перед... перед этим. Я помню, как свет стал слишком ярким. Как что-то пошло не так с пиротехникой. — А потом мы очнулись здесь, — Чимин обвёл рукой окружающую их тьму. — Как Пешки в чьей-то игре. — Не просто чьей-то, — тихо произнёс Намджун. — Я думаю... что мы сами создали эту Игру. Или, по крайней мере, стали её частью добровольно. Чимин удивлённо взглянул на него: — Что ты имеешь в виду? — Просто ощущение, — Намджун нахмурился, пытаясь сформулировать мысль. — Когда я прикоснулся к Чонгуку, когда он показал мне наши воспоминания... было что-то ещё. Словно эхо решения, которое мы все приняли. — Какого решения? — Войти в Игру. Принять грехи. Стать Пешками, — Намджун остановился, глядя перед собой невидящим взором. — Как будто это был единственный способ... справиться с чем-то. Преодолеть что-то. Чимин покачал головой: — Звучит безумно. Почему кто-то добровольно согласился бы на это? — Не знаю, — признался Намджун. — Но я чувствую, что в этом есть какая-то правда. И что Чанбин — ключ к пониманию. Они продолжили путь в молчании, каждый погружённый в собственные мысли и воспоминания. Чёрные клетки казались бесконечными, иногда создавая иллюзию, что они ходят по кругу. Внезапно Чимин замер, его рука схватила Намджуна за плечо: — Ты чувствуешь это? Намджун напрягся, пытаясь понять, что имеет в виду Чимин: — Что? — Здесь кто-то есть, — прошептал Чимин. — Не Ферзь. Что-то... другое. Намджун огляделся, всматриваясь в темноту. Сначала он не видел ничего, кроме бесконечных чёрных квадратов. Но затем, словно фокусируя взгляд на изображении в стереограмме, он заметил силуэт — неясный, размытый, но определённо человеческий. — Чанбин? — позвал он, едва осмеливаясь надеяться. Фигура не ответила, но, казалось, стала чуть более определённой, как будто само имя придавало ей реальность. — Это он, — выдохнул Чимин. — Должен быть он. Они осторожно приблизились к призрачной фигуре. По мере приближения она становилась всё более различимой — молодой мужчина, небольшого роста, но с мощной аурой. В отличие от других Пешек, он не светился никаким цветом. Вместо этого, он словно впитывал свет, создавая вокруг себя зону абсолютной тишины и покоя. — Чанбин, — снова позвал Намджун, теперь уже более уверенно. — Ты помнишь нас? Фигура медленно повернулась, и они увидели лицо — молодое, с умными глазами и чертами, которые казались странно знакомыми и чужими одновременно. — Вы... — голос был хриплым, словно долго не использовавшимся. — Вы не Ферзи. — Мы Пешки, как и ты, — сказал Чимин, делая ещё один шаг вперёд. — Намджун и Чимин. Твои... друзья. Чанбин моргнул, в его глазах мелькнуло что-то — искра узнавания? — Друзья, — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Я был один так долго. Скрывался. Двигался. — Ты направлялся к Королю, — утвердительно произнёс Намджун. — Ты знаешь, что произойдёт, если ты достигнешь его? Чанбин кивнул, и этот жест казался более реальным, чем всё его призрачное существо: — Игра закончится. Мы вернёмся домой. — Ты помнишь дом? — мягко спросил Чимин. — Обрывки, — Чанбин провёл рукой по лицу, и этот жест был таким человеческим, таким знакомым, что у Намджуна сжалось сердце. — Сцена. Музыка. Вы все рядом. И потом... катастрофа. — Какая катастрофа? — напряжённо спросил Намджун. Чанбин покачал головой: — Не знаю. Не могу вспомнить. Только свет, боль и потом... пустота. А затем — Игра. — Мы должны помочь тебе достичь Короля, — решительно сказал Намджун. — Это единственный способ всё исправить. — Невозможно, — тихо ответил Чанбин. — Ферзи всегда находят меня. Всегда останавливают, прежде чем я приближаюсь достаточно близко. — На этот раз Чонгук на нашей стороне, — объяснил Намджун. — И даже Хёнджин... кажется, что-то изменилось в этот раз. — Всегда есть изменения, — Чанбин грустно улыбнулся. — Маленькие детали, которые меняются от цикла к циклу. Но результат всегда один — я не достигаю Короля, и Игра начинается заново. — Ты помнишь все циклы? — изумлённо спросил Чимин. — Не все. Только фрагменты. Больше, чем вы, — Чанбин отвернулся, глядя в пространство перед собой. — Я единственная Пешка без греха. Это моё благословение и моё проклятие. Намджун обменялся взглядом с Чимином — в их глазах читалось одно и то же: решимость помочь, несмотря ни на что. — На этот раз всё будет иначе, — твёрдо сказал Намджун. — Мы пойдём с тобой. Прикроем тебя. Поможем достичь Короля. — Почему? — просто спросил Чанбин. — Почему вы рискуете собой? — Потому что мы не просто Пешки, — ответил Чимин. — Мы люди. Друзья. Братья. Что-то в этих словах, казалось, проникло сквозь туман забвения, окружавший Чанбина. Его силуэт стал чётче, обретая более конкретные черты. — Я помню, — прошептал он. — Нас было восемь. На сцене. Вместе. — Да, — подтвердил Намджун, чувствуя, как внутри разгорается надежда. — И мы снова будем вместе. Если сумеем добраться до Короля. Чанбин посмотрел на него, и впервые его взгляд был абсолютно ясным, человеческим: — Тогда идём. Король ждёт. Хёнджин стоял в тени, наблюдая за тем, как Намджун и Чимин находят Чанбина. Даже на таком расстоянии он мог чувствовать изменения, происходящие в Игре — словно невидимые струны, связывающие всех участников, начинали вибрировать на новой частоте. — Ты решил не вмешиваться? — голос Чонгука позади него был тихим, но не застал врасплох. — Пока нет, — ответил Хёнджин, не оборачиваясь. — Я хочу посмотреть, как далеко они зайдут. Чонгук встал рядом с ним: — Ты уже знаешь, чем всё закончится, не так ли? Хёнджин бросил на него быстрый взгляд: — У меня есть... предположения. Но даже я не могу видеть всего. — Что случится, если Чанбин достигнет Короля? — спросил Чонгук. — Правда. Хёнджин долго молчал, словно взвешивая, сколько может раскрыть. — Реальность, — наконец произнёс он. — То, что мы считаем реальностью, вернётся. Но не обязательно такой, какой мы её помним. — Что это значит? — Это значит, что катастрофа, которая привела нас сюда, не исчезнет просто так, — Хёнджин повернулся к Чонгуку всем телом. — Игра — это не просто произвольная тюрьма, Чонгук. Это убежище. Конструкт, созданный нашим коллективным подсознанием, чтобы справиться с тем, что произошло. Чонгук нахмурился: — Ты говоришь, что мы сами создали это место? — Не преднамеренно, — уточнил Хёнджин. — Скорее, это был инстинктивный защитный механизм. Когда реальность становится невыносимой, разум создаёт альтернативы. — Но какая реальность могла быть настолько ужасной, что мы предпочли... это? — Чонгук обвёл рукой окружающую их Игру. — Бесконечные циклы страданий и смертей? Хёнджин грустно улыбнулся: — Иногда определённость страдания предпочтительнее неизвестности. Здесь мы знаем правила. Знаем свои роли. В реальности... всё намного сложнее. — И всё же Чанбин пытается вернуть нас, — Чонгук посмотрел в направлении, где три фигуры медленно двигались по чёрным клеткам. — Цикл за циклом. — Потому что он — единственный, кто не был полностью интегрирован в Игру, — объяснил Хёнджин. — Единственный, кто сохранил достаточно своей человечности, чтобы помнить, что это не настоящая жизнь. — А мы? — тихо спросил Чонгук. — Ты и я? Почему мы стали Ферзями, а не Пешками? Хёнджин внезапно рассмеялся — короткий, горький звук: — Кто сказал, что мы не Пешки, Чонгук? Мы просто играем роль Ферзей в этом конкретном воплощении Игры. В предыдущих циклах мы были Пешками, Конями, Слонами... Игра меняется, но суть остаётся. — И какова суть? — требовательно спросил Чонгук. — Преобразование, — просто ответил Хёнджин. — Сублимация травмы через символизм. Игра — это метафора, Чонгук. Вот почему семь грехов, вот почему чёрные и белые клетки, вот почему всё это. Он сделал паузу, затем добавил тише: — И вот почему Чанбин всегда был ключом. Не потому, что он особенный, а потому, что он был последним. Последним, кого затянуло в Игру, когда наше коллективное сознание создавало этот конструкт. Чонгук смотрел на удаляющиеся фигуры Намджуна, Чимина и Чанбина, пытаясь осмыслить слова Хёнджина. — Ты позволишь им достичь Короля? — наконец спросил он. Хёнджин пожал плечами: — В этот раз, возможно. Возможно, мы все достаточно эволюционировали, чтобы вернуться в реальность и встретиться с тем, что нас ждёт. — И что нас ждёт? — в голосе Чонгука звучала настоящая тревога. Хёнджин положил руку ему на плечо — жест, который никогда раньше не делал за все циклы Игры: — Это нам предстоит выяснить вместе, когда выйдем отсюда. Если выйдем. Его взгляд снова обратился к трём фигурам, теперь уже почти скрывшимся из виду: — Пока же... пусть игра продолжается до своего естественного завершения. Король ждал на самом краю доски — огромная, статичная фигура, погружённая в вечные сумерки. Ни День, ни Ночь никогда не касались его — он существовал вне этих категорий, в своей собственной реальности. Чанбин, Намджун и Чимин стояли перед последним рядом чёрных клеток, отделявших их от цели. — Что происходит, когда мы пересекаем эту линию? — спросил Чимин, глядя на Чанбина. — Я никогда не заходил так далеко, — признался тот. — В каждом цикле Ферзи находили меня раньше. — Но теоретически? — настаивал Намджун. — Что должно произойти? Чанбин сосредоточенно нахмурился: — Если верить правилам шахмат, Пешка, достигшая последнего ряда, может превратиться в любую фигуру по выбору игрока. Обычно это Ферзь. — А в контексте нашей Игры? — спросил Чимин. — Возможно... возвращение к нашей истинной природе? — предположил Чанбин. — Освобождение от грехов, ролей, ограничений Игры? — Это звучит... хорошо, — Намджун выглядел неуверенно, как будто опасаясь надеяться. — Слишком хорошо, чтобы быть правдой, — пробормотал Чимин. Они стояли у края, колеблясь, каждый погружённый в собственные мысли. Странное чувство дежавю охватило их — словно они уже были здесь, в этой точке, бесчисленное количество раз, всегда останавливаясь на самом пороге освобождения. — Что если это ловушка? — внезапно спросил Чимин. — Что если, достигнув Короля, мы просто... исчезнем? Перестанем существовать? — А есть ли разница? — тихо ответил Намджун. — Разве не в этом суть Игры — бесконечно умирать и возрождаться, не помня, кем мы были? Разве не лучше настоящий конец, чем бесконечное повторение? Чанбин молча смотрел на Короля. Его силуэт, ставший гораздо более определённым после встречи с Намджуном и Чимином, теперь казался почти полностью материальным — молодой мужчина со спокойным, решительным выражением лица. — Я должен сделать это, — наконец сказал он. — Независимо от последствий. Это моя роль. Моя цель. — Мы пойдём с тобой, — твёрдо сказал Намджун. — До конца. Чимин кивнул, его обычно красивое лицо было серьёзным: — Вместе. Чанбин благодарно посмотрел на них: — Спасибо. За то, что помогли мне вспомнить, кто я. Кто мы все. Он повернулся к последнему ряду чёрных клеток, отделявших их от Короля: — Что бы ни случилось дальше — это будет наш выбор. Не Игры, не Игрока, а наш собственный. Сделав глубокий вдох, он шагнул вперёд, на последнюю чёрную клетку. Намджун и Чимин последовали за ним, трое бывших врагов, ставших союзниками перед лицом неизвестности. Когда Чанбин сделал последний шаг, приблизившись к Королю, воздух вокруг них задрожал. Вся доска, казалось, пришла в движение — белые клетки становились ярче, чёрные — темнее. Где-то вдалеке послышался звук, похожий на треск ломающегося стекла. — Что происходит? — встревоженно спросил Чимин, оглядываясь. — Игра реагирует, — ответил Намджун, наблюдая, как по доске расползаются трещины. — Мы нарушаем правила. Чанбин стоял перед Королём, протянув руку — почти касаясь, но ещё не касаясь его. — Что нам делать? — крикнул Чимин сквозь нарастающий шум. Чанбин обернулся, его лицо было странно спокойным: — Вспомнить. Всё вспомнить. Кем мы были. Что случилось. Почему мы здесь. Он посмотрел на приближающиеся фигуры Чонгука и Хёнджина, спешащих к ним через разрушающуюся доску. — Все мы, — добавил он тише. — Все восемь. И он коснулся Короля. Мир взорвался белым светом, таким ярким, что казалось, он прожигает саму реальность. А затем — тьма. Свет прожекторов. Оглушительный рёв толпы. Восемь фигур на сцене, замерших в финальной позе эпического выступления. Намджун, в центре, его дыхание тяжёлое после интенсивного танца. Рядом Чонгук — младший, но один из самых талантливых. Тэхён с его уникальным тембром голоса. Чимин, чья грация в танце завораживает. Юнги — гений продюсирования, его талант отточен годами. Джисон — энергия в чистом виде, его рэп как словесный поток сознания. Феликс — глубокий голос, контрастирующий с солнечной улыбкой. И Чанбин — компактный, но мощный, его рэп-партии поражают силой и техникой. Два мира К-pop сошлись на одной сцене — BTS и Stray Kids, коллаборация, о которой мечтали фанаты. Исторический момент. А затем — что-то идёт не так. Странный звук из системы пиротехники. Искры там, где их не должно быть. Внезапная вспышка, яркая, слепящая... Последнее, что видит Намджун перед тем, как мир исчезает — испуганные лица товарищей, застывшие в момент осознания надвигающейся катастрофы. Больничная палата была залита мягким утренним светом. Тишину нарушал лишь ритмичный писк медицинских приборов и приглушённые голоса в коридоре. Намджун открыл глаза, моргая от неожиданной яркости. Его тело казалось чужим, тяжёлым, ограниченным. Он попытался пошевелиться и почувствовал острую боль, пронзившую левый бок. — Не двигайся резко, — голос справа от него был знакомым, но каким-то надтреснутым. — У тебя два сломанных ребра и сотрясение мозга. Повернув голову — медленно, осторожно — Намджун увидел Юнги, сидящего в кресле возле кровати. Его левая рука была в гипсе, а на лице виднелись заживающие порезы. — Что... — Намджун попытался заговорить, но горло было сухим, как наждачная бумага. Юнги подал ему стакан воды с соломинкой: — Пей медленно. Ты был без сознания пять дней. Намджун послушно сделал несколько глотков, чувствуя, как прохладная жидкость возвращает ему способность говорить. — Что случилось? — наконец спросил он. — Где остальные? Юнги помедлил, словно подбирая слова: — Авария на концерте. Неисправность в системе пиротехники. Взрыв. Намджун закрыл глаза, вспоминая — яркую вспышку, громкий хлопок, а потом... потом была Игра. Бесконечные циклы. Пешки. Грехи. Ферзи. — Это был не просто сон, — прошептал он. — Не просто галлюцинация. Юнги внимательно посмотрел на него: — Ты тоже помнишь? Игру? Намджун резко открыл глаза: — Ты был там. Уныние. Твой грех был Унынием. Юнги кивнул, его обычно бесстрастное лицо выражало странную смесь облегчения и тревоги: — А твоим была Гордыня. Мы все были там, Намджун. Все восемь. — Остальные? — Намджун попытался сесть, но боль заставила его откинуться на подушки. — Они в порядке? — Относительно, — Юнги провёл здоровой рукой по волосам. — Тэхён и Чимин в соседней палате. Ушибы, порезы, лёгкое сотрясение у Чимина. Джисон в реанимации, но уже стабилен. Чонгук и Хёнджин отделались синяками и порезами, их уже выписали. Он сделал паузу: — А Чанбин и Феликс... Намджун напрягся, ожидая худшего. — Они были ближе всего к эпицентру взрыва, — продолжил Юнги. — Феликс в критическом состоянии, но врачи говорят, что он выкарабкается. А Чанбин... — Что с ним? — требовательно спросил Намджун, чувствуя, как сердце болезненно сжимается. — Он в коме, — тихо ответил Юнги. — Четыре дня. Врачи не знают, проснётся ли он. Намджун закрыл глаза, его разум лихорадочно обрабатывал информацию: — Это связано с Игрой, — наконец сказал он. — Он достиг Короля. Он вернул нас. Юнги кивнул: — Я думаю, ты прав. Когда взрыв произошёл, мы все потеряли сознание. И оказались в Игре — конструкте, созданном нашим коллективным подсознанием, чтобы справиться с травмой. Но Чанбин... он каким-то образом остался частично здесь, в реальности. — Восьмая Пешка, — прошептал Намджун. — Пешка без греха. — Он стал нашим якорем, — продолжил Юнги. — Связью между Игрой и реальностью. И когда он достиг Короля... — Он вернул нас домой, — закончил Намджун. — Но сам остался где-то между мирами. Они помолчали, думая о товарище, который пожертвовал собой, чтобы спасти их всех. — Хёнджин знал, — внезапно сказал Намджун. — Он знал больше, чем говорил. О том, что случилось, о том, что Игра была... — Механизмом выживания, — кивнул Юнги. — Да, он приходил вчера. Рассказал, что помнит почти всё. Каждый цикл. Каждую попытку Чанбина достичь Короля. — И каждую его смерть от рук Ферзей, — горько добавил Намджун. — Он винит себя, — тихо сказал Юнги. — Хёнджин. За то, что так долго мешал Чанбину. Не понимал, что тот пытался нас спасти. Намджун хотел ответить, но дверь палаты открылась, и вошёл врач, сопровождаемый медсестрой. — А, мистер Ким, вы очнулись, — произнёс он, подходя к кровати. — Как вы себя чувствуете? — Бывало и лучше, — честно ответил Намджун. — Когда я смогу увидеть остальных? — Скоро, — заверил его врач, проверяя показатели приборов. — Сначала нам нужно убедиться, что с вами всё в порядке. Вы были без сознания довольно долго. Медсестра сделала какие-то пометки в карте, и они вышли, оставив Намджуна и Юнги снова одних. — Что теперь? — спросил Намджун, чувствуя, как усталость накатывает волнами. Юнги пожал плечами здоровым плечом: — Восстанавливаемся. Живём. Помогаем Чанбину вернуться. — А если он не вернётся? — тихо спросил Намджун. Юнги долго молчал, его взгляд был устремлён куда-то далеко. — Тогда мы сделаем то, что делали всегда, — наконец ответил он. — Будем помнить. Будем благодарны. И будем продолжать играть нашу музыку — для него. Для всех, кто слушает. Намджун кивнул, чувствуя, как глаза наполняются слезами — не от боли физической, а от понимания того, насколько хрупка жизнь, насколько драгоценны связи между людьми. — Больше никаких Пешек, — прошептал он. — Никаких грехов. Просто мы сами — несовершенные, уязвимые, но настоящие. Юнги позволил себе лёгкую улыбку: — Именно. И кто знает? Может быть, Чанбин ещё удивит нас всех. Он всегда был самым упрямым. За окном начинался новый день. Солнце поднималось над горизонтом, заливая палату золотистым светом, не похожим ни на День, ни на Ночь из их общего сна. Просто обычный земной свет — несовершенный, непостоянный, но настоящий. И где-то в глубине сознания Намджун чувствовал, что Игра не закончилась полностью. Что часть её всегда будет с ними — как напоминание о том, через что они прошли, как урок о силе коллективного духа, о природе времени и памяти, о тонкой грани между реальностью и иллюзией. А в соседнем отделении, в палате интенсивной терапии, веки Чанбина дрогнули — почти незаметно, но впервые за долгие дни. Пешка без греха начинала свой путь домой.