Невидим – Невéдом – Не ведóм

Он был одинок. Одинок в своих мыслях и действиях. В своей тревоге и чувстве вины. Одинок в своём сумасшествии. Одинок бесконечно и навсегда. Это одиночество он разводил в стакане воды и пил на завтрак. Оно растекалось по венам вместо крови, расплывалось тенями под глазами, рассвечивалось в глубине зрачков. Оно было неповторимо в своей метаморфозе, превращая мысли в лезвия, а психику искорёживая и перевоплощая до самого основания. Одновременно изящное и непомерно разрушительное по своей природе. Он его любил. Любил так, как любят самые страшные шрамы на теле, как любят повреждённые органы и кровавые порезы на запястьях. То есть не любил вовсе. Но и убить не смел. Себя убивать сложно. Но ещё сложнее убивать лишь часть себя. А одиночество было этой его частью. Неотъемлемой и порочной. Само по себе - безвыходное. Или безвыходное. Оно складывалось из аритмии и неловких пауз. Оно выливалось слезами из глаз, выговаривалось словами изо рта. Оно гнило в сердце и разрасталось на груди ликорисами. Оно было постоянным, но не вечным. Ведь когда умрет он, оно погибнет вместе с ним. Своеобразная преданность. Изысканно-изощренная пытка. Можно ли считать, что оно настоящее? Он не знал. Но чувствовал. Ощущал его всегда, при себе, за пазухой. Носил у сердца и тихо ненавидел. Это одиночество прививалось с детства. Как черенок к дереву. Как вакцина в вену. Так оно и прижилось. Размножилось. Возросло. Для него оно было налетом на легких, разводами на теле, пылью в глазах. Звездной. Но все-таки пылью. Мешалось, растворялось, стачивалось. Убеждало и отговаривало. Умертвляло. Он сходил с ума. Съезжал с катушек. На них наматывались нити, лески, кабели и нервы. Они перекатывались где-то в его бессознательном подсознании. Сталкивались, ломались, терялись, старели, выцветали, изнашивались. Он страдал и жаловался. Жаловался и страдал. Жаловался на собственные жалобы. Страдал из-за страданий. В этой маленькой гениальности - замкнутом круге - было скрыто большое сумасшествие. По ночам оно мешало ему спокойно спать, ворочаясь где-то под языком. Или это была змея. Гигантская, бесконечная, ядовитая. Отравляющая кровь и жизнь. Так или иначе, он не мог сказать точно. Также, как не мог спать. А если все же удавалось провалиться в дымку дремоты, он видел сновидения. Они путались лабиринтами сосудов, артериями, кровавыми нитками, нитями крови, рваными ранами и ветвистыми порезами. Во снах его резали, расчленяли и потрошили. Он называл это цветением. После таких снов на его белых и мокрых от пота футболках распускались алые бутоны крови. Сны слишком сильно напоминали явь. Явь, в которой он истязал себя мыслями и чувствами. Мучал тревогой и одиночеством. Резал виной и совестью. Убивался. И убивал. Каждый час, каждую секунду, каждый миг. Нескончаемо. Постоянно и вечно. Он убивал часть себя.