Бармен

Громкая музыка била по ушам, яркий свет прожекторов резал глаза, выхватывая из полумрака то пьяные лица, то блестящие бокалы. Достоевский не ходил по подобным заведениям, а именно барам, – мир тишины и размышлений был ему ближе, – но в этот раз его сюда затащили несколько товарищей, мол, чего дома все время сидишь? Федор с трудом подавил вздох и, словно тень, присел у барной стойки спиной к толпе. Неоновое свечение переливалось на лакированной поверхности, отражаясь в его фиолетовых глазах. Кругом царил хаос, чуждый его душе. Он заказал какой-то терпкий коктейль и уже продолжительное время вертел его в руке, иногда отпивая. Неожиданно перед ним возникла фигура. Бармен, представившийся Николаем. Он походил на безумного арлекина, сошедшего с театральных подмостков. Его волосы, торчащие в разные стороны, словно языки пламени, на концах были выкрашены в неестественно яркий малиновый цвет. Ярко-красные губы, словно нарисованные кистью художника-авангардиста, бросались в глаза. Черные стрелки, удлиняющие и без того выразительные глаза, делали взгляд пронзительным и… неземным. —Что, философ, не привык к такому? – пропел Николай, его голос был хриплым, будто он кричал, надрывая горло. В прочем, так и было. Иногда парень уходил в толпу развеяться, поплясать, проорать любимые песни, в то время как его заменял другой брамен. Он с вызывающим интересом рассматривал Федора, склонив голову набок. —Здесь, знаешь ли, не книги читают. Здесь живут. Федор, слегка ошеломленный появлением этого странного существа, лишь молча смотрел на него, не в силах подобрать слова. Этот парень, казалось, воплощал собой все то, что он ненавидел и одновременно, в какой-то извращенной манере, находил невероятно притягательным. Наряд Гоголя словно кричал о его эксцентричности. Свободная рубашка, растегнутая чуть ли не до конца и открывающая накачанный пресс, порванные джинсы, украшенные цепями и булавками. На шее красовался кожаный черный чокер, а на пальцах – кольца. От него веяло какой-то неудержимой, почти безумной энергией. Николай привык быть собой, и именно поэтому выбрал работу в баре. Здесь никто не осудит, никто не посмотрит косо; здесь люди в полной мере наслаждаются жизнью, а в такие моменты не обращаешь внимание на других. —Федор, — представился брюнет, когда пауза затянулась. Не в силах сдержаться, Николай почти перевалился через барную стойку, желая быть как можно ближе к Федору. Тот не препятствовал, позволяя их носам разделять лишь миллиметры. —Ты уже десять минут просто сидишь. Не заскучал? Может быть, потанцуем? Не дождавшись ответа, Николай перепрыгнул через стол, оказываясь на стороне са́мого веселья. Он ухватил обе руки Федора, исписанные татуировками, что выглядывали из-под рукавов футболки. Достоевский не сопротивлялся, встал с высокого стула и вошёл в толпу, ведомый этим необычным парнем. Мигающий свет, чужие руки, скользящие от талии к бедрам, ласкающие шею губы — это все сводило блондина с ума. Не совсеми посетителями он вел себя так, разве что... с особо привлекательными, как этот брюнет, например. Ненавязчивые касания обоих переросли в более настойчивые, а затем вылились в страстный поцелуй. — Не против уединиться? — горячо прошептал Федор на ухо, обжигая кожу своим дыханием. Это был, скорее, риторический вопрос, ведь Достоевский уже настойчиво вел бармена к черной двери с надписью “WC”. Он и не ждал ответа, чувствуя, как тело Гоголя с готовностью отвечало на все ласки. Николай молча втолкнул Федора в одну из кабинок, прижав его спиной к холодной кафельной стене. Музыка стала приглушенной и ненавязчивой. Федор не успел ничего сказать, как Гоголь впился в его губы требовательным, почти жестоким поцелуем. Он целовал жадно, словно утоляя жажду, его руки скользнули под футболку Достоевского, оглаживая худое тело. — Что, передумал, Федор? — отстранившись, игриво спросил он, выделив имя. Тот, стараясь вернуть контроль над ситуацией и не отдавать всю инициативу Николаю, грубо положил руки на его ягодицы, после притягивая как можно ближе. —Ничуть, – прохрипел он, смотря прямо в двухцветный омут глаз. —Просто не ожидал такой прыти. Николай ухмыльнулся в его губы. Теплые руки бродили по груди Федора, задирая одежду. —А тебе не кажется это чем-то безумным? — спросил Достоевский, хотя сам прекрасно понимал, что именно это безумие его и привлекало. — Именно поэтому это так восхитительно, — ответил Гоголь, отстраняясь и скидывая свою вызывающую рубашку, демонстрируя идеальное тело. И вновь их губы слились в поцелуе, более страстном и неистовом, чем прежде. Руки Гоголя умело расстегивали ремень на брюках Достоевского, пока последний жадно скользил по бледному телу, иногда царапая. —Мм-м... — томно промычал Николай, когда чужие брюки упали на пол. Он прильнул к груди, что учащенно вздымалась и приторно-сладко прошептал, обжигая шею горячим дыханием: —Быстрый секс без обязательств, да? —А как же, — ответил Федор, сжимая и разжимая пышные бедра. С каждым касанием, с каждым поцелуем напряжение в кабинке росло, достигая предела. Отбросив всякие сомнения, Федор ответил на страсть Гоголя, срывая с него и себя остатки одежды. В узкой, грязной кабинке туалета двое мужчин, совершенно разных, потеряли голову в вихре безумной страсти, не обращая внимания на крики, музыку и правила, царящие за дверью. —Тц, чего сразу два-то? — недовольно зашипел Николай, как только Федор достаточно резко ввел в него два мокрых пальца. Брюнет лишь хищно улыбнулся, даже не планируя вести себя более обходительно. —Не скули и расслабься. Мне трудно тебя растягивать, когда ты напряжен. Гоголь прикусил его шею, стараясь с помощью этого хоть немного расслабиться. Федор стал двигать пальцами быстрее, по-разному шевелить ими внутри и, когда, наконец, попал в чувствительную точку, услышал сладкий громкий стон. —Ну тише, тише. Если нас заметят, то ты лишишься работы, — издевательски сказал он, продолжая гладить именно в том месте, но в добавок прибавляя третий палец. —Заткнись! Ах, боже, хватит трогать там! Николай подрагивающей рукой потянулся к чужой, но Федор и сам вытащил пальцы. В следующее мгновение, с жадностью и нетерпением, сжав белоснежные волосы на затылке бармена, мужчина надавил вниз, грубо опуская его на колени. Без лишних вопросов и колебаний Гоголь понял этот очевидный намёк и приступил к делу. Не было томных взглядов, игривых прикосновений и прочей прелюдии. Он не стал дразнить, водя головкой члена по своим губам или изнывая от предвкушения, – сразу взял его в рот. Сначала робко, наполовину, привыкая к размеру, а затем, уловив нетерпеливый стон, постарался принять во всю длину, давясь и сглатывая. “Умелый”, - пронеслось у Федора в голове, и тут же он задвигался в чужих губах, получая удовольствие, которого давно не испытывал. Спустя пару минут, Федор резко отстранил Николая, с силой дёрнув за волосы. —Можно было и нежнее, — саркастически заметил парень, проведя языком по своим губам. —Не умею нежно, уж прости, — нетерпеливо выпалил Достоевский, поднимая Николая с колен за косу. Гоголь упёрся полусогнутыми руками в кафельную стену, игриво прогнувшись в пояснице. — Я вхожу, — изволил предупредить Федор, опуская руку на бедро, а второй сжимая талию. Он медленно покрывал мокрыми, обжигающими поцелуями линию позвоночника от самой шеи до упругих ягодиц. Дыхание Николая участилось. — Сука… Мог и получше растянуть, — проворчал он, но в голосе звучало скорее возбуждение, чем недовольство. В ответ на ворчание Федор резко шлёпнул Гоголя по бедру, заставив прекратить жаловаться и коротко, удивленно выдохнуть. Николай вздрогнул, впиваясь пальцами в кафель, — Молчи, — прорычал Федор в самое ухо, отчего тот вздрогнул, — и не мешай получать удовольствие. Резким движением он вошёл до конца, получая в ответ сдавленный болезненный стон. — Федя… — выдохнул Николай, зажмурившись. Достоевский, не отвечая, начал двигаться, медленно, размеренно, позволяя обоим привыкнуть к ощущению. Но с каждым толчком стоны Николая становились всё громче, а движения Федора – всё более уверенными и страстными. —Ты местной шлюхой подрабатываешь, а? — вызывающе спросил мужчина, ускоряя темп и сильнее впиваясь чуть ниже талии бармена. Тот, естественно, не оценив шутки, зло оглянулся через плечо. Но, понимая, что в своем положении ничего сделать не получится, лишь показал средний палец. Федор сдёрнул красную резинку, отчего белоснежная коса распалась, рассредотачиваясь по всей спине. Намотав пряди на кулак, он дернул их на себя, запрокидывая голову Николая. — Господи… Амх! Полегче! — простонал белокурый, чувствуя, как тело буквально горит. — И не подумаю, — хрипло ответил Федор. Кабинка наполнилась невыносимой жарой от трения двух тел, дыхание окончательно сбилось, уступая место судорожным вздохам и прерывистым стонам. Федор играл с Николаем, меняя темп. Двигался то невыносимо медленно, дразня разгорячившегося парня, обещая наслаждение, но не давая его полностью. То вдруг резко входил до конца, выбивая из Николая громкие, сорванные крики, которые тот отчаянно пытался заглушить. — Быстрее, пожалуйста, быстрее… — прошептал Николай дрожащим голосом, прикрывая рот ладонью, чтобы сдержать слишком громкий стон. В ответ на его мольбу, Федор немедленно ускорился, чувствуя, как сам боле не может себя сдерживать. Прильнув грудью к спине, он обхватил его поясницу обеими руками, крепко прижимая к себе. — Сейчас, Коля... Сейчас… — бегло произнес Федор, ощущая приближение оргазма. Николай откинул голову назад, его тело пробивало мелкой дрожью, ноги готовы были вот-вот подкоситься. Достевский, чувствуя это, целовал его шею, плечи, впиваясь пальцами в бедра, из-за чего на них с большой вероятностью останутся синяки. Последний, отчаянный рывок, и оба взорвались в унисон. Николай издал протяжный стон, выгибаясь в спине, а Федор глухо застонал, изливаясь внутрь. Оба замерли, тяжело дыша, прижавшись друг к другу. В кабинке повисла тишина, нарушаемая лишь их прерывистым дыханием и приглушенной музыкой из бара. Федор медленно отстранился, продолжая придерживать партнёра, что еле стоял на согнутых ногах. Медленно выйдя, он в последний раз огладил дрожащую спину, после чего накинул на нее рубашку. —Это было... восхитительно, — признался Федор, натягивая свою одежду и не отрывая взгляда с Николая, который, более-менее пройдя в себя, тоже стал незамедлительно одеваться. Гоголь, спешно приведя себя в порядок, уже собирался покинуть кабинку, но внезапно замер, словно передумав. — Что с тобой? Больно? — спросил Федор, застегивая ремень на брюках. Вместо ответа Николай загадочно улыбнулся, сделал легкий шаг вперед и, словно в замедленной съемке, томно прикоснулся губами к его щеке. Щеке, которая до сих пор пылала, не поймешь, от жара ли страсти, или от смущения. Прежде чем Федор успел что-либо сказать или ответить на поцелуй, Коли и след простыл. Юркнув из кабинки, он наверняка уже растворился в толпе посетителей. Последним напоминанием о мимолетной встрече послужили следы красной помады по всему телу и визитка с номером телефона в руке.