Тяжесть золота

***

      Последние дни борьбы с нелёгкой судьбой Амфореуса выдались неописуемо тяжёлыми, изнурительными до самого основания костей – и это без прикрас ради геройского словца. Путешествие в Кремнос, битва с Никадором, бесконечные дискуссии о будущем полиса, тяжелые решения и выборы – всё это высасывало из Фаенона силы, как море высасывает тепло из камня, оставленного человеком на берегу холодной ночью.       Несмотря на то, что затянутый бой с Титаном Раздора уже остался позади, а ядро пламени было под его личным присмотром, на душе всё ещё непосильным грузом висела тяжесть переживаний, а тело, переполненное напряжением минувших схваток, болезненно изнывало.       У Фаенона не было времени осознать случившееся. Всё произошло слишком быстро, хоть и в моменте казалось нескончаемым. Будни наполнились беспокойством за Амфореус и – особенно – за Мидея, вынужденного пережить долгую схватку один на один с его богом.       Если так паршиво было Фаенону, оказавшемуся в этот раз на второстепенных ролях, то каково сейчас Мидеймосу? Сколько раз он умер в битве, на кону которой раз за разом оказывалась его жизнь? Умел ли наследный принц Кремноса справляться с последствиями судьбоносных испытаний?       И, самое главное, не пожалел ли Мидей о том, что отдал право владения ядром Фаенону, когда по сути являлся единственным, кто действительно его заслуживал?       Фаенон со вздохом садится на кровати, отрываясь от подушек, и устало растирает ладонями лицо. Нет, так он точно заснуть не сможет.       Время давно перевалило за полночь, с улицы не доносилось совсем никаких звуков городской жизнедеятельности, и Охема была окутана ночной теменью, разрезаемой слабым свечением зашедшего «солнца», хранимого надёжными руками Кефала. После отречения Аквилы мир утратил свой день – день в привычном понимании слова. Теперь свет Амфореуса был не настоящим, не живым. Он не грел кожу, не ласкал ресницы, не приносил облегчения – освещал путь, но не обещал истинного тепла.       Тишина давила со всех сторон, подгоняемая немой тяжестью стен жилища, в котором уже довольно длительное время жил Фаенон. У него была собственная купальня, круглосуточно наполненная горячими водами – привилегия златиусов, – но сейчас хотелось чего-то более просторного и шумного.       Вопросы жужжали в черепной коробке подобно летающим амфорам, а ответы не спешили находиться – Фаенон натурально сходил с ума. Решение сыскать умиротворение на улицах полиса далось ему довольно легко – в столь поздний час там, стало быть, не будет ни души, а уже почти родные архитектурные виды смогут скрасить болезненное одиночество и страх сжимающей в своих холодных лапах тишины.       Священный город Охема дышит в ночи размеренно и спокойно. Его белые колонны и резные арки остаются такими же безмятежными, фонтаны мерно переливаются золотыми нитями чистой воды, как вчера, как позавчера и как век назад – мир вокруг не изменился даже после важного боя.       Фаенон ценит стабильность.       Хоть и чувствует какие-то изменения в самом себе.       Он идёт по безлюдным улицам, стараясь не думать о том, куда именно направляют его ноги. Камень под стопами холоден, но всё ещё хранит намёки искусственного тепла, запертого в нём при свете. Ветер пробирается в складки одежды, перетекает сквозь узкие переулки, осторожно касаясь его запястий, словно проверяя – живой ли он, целый ли после всего произошедшего.       Спустя затягивающиеся минуты прогулки по Охеме Фаенон осознаёт, куда ведёт его дорога.       Чаша Героев – место, куда приходят накануне великих событий. Перед битвой, перед судом, перед смертью. Её золотая вода исцеляет, а настоящее тепло обещает покой. Здесь находили утешение сотни воинов, здесь омывали лица те, кому предстояло изменить историю. Чаша принимала их равнодушно, не заботясь о том, кто из них вернётся, а кто – нет, но в то же время помогала получить желаемое.       Тревожных мыслей у Фаенона слишком много, даже когда он заходит в Мраморный дворец и дежурной геройской улыбкой здоровается с единичными посетителями общественных купален. Отголоски решающих су́дьбы переговоров всё ещё тянутся за ним, запутываясь между рёбрами и мешая дышать ровно. Слова Первопроходца, нечитаемые взгляды Дань Хэна, подозрительность Аглаи и намёки, которые невозможно развидеть, – всё это продолжает назойливо гудеть внутри, как эхо в мраморных залах.       Но больше всего беспокоит то, что ждёт его завтра.       Фаенон всегда выглядит уверенно и спокойно. Но, пожалуй, никто не знает его исконных переживаний, сокрытых глубоко в душе. Он – столп незыблемой уверенности в светлом будущем, и когда золотые потомки сталкиваются с новыми и новыми трудностями – он единственный никогда не погружается в пессимистичные мысли о возможных исходах.       Или просто никогда этого не показывает?       Воздух в купальнях – разряженный, лёгкий, насыщенный запахами цветов. Фаенон перекидывается парой фраз с Ксенией и неуловимой тенью проскальзывает к платформе, которая возносит его к чашам героев, обособленным от общего зала на высоте.       Фаенон расслабленно вздыхает, когда убеждается в том, что купальни златиусов действительно пусты. Разумеется, после длинных тяжелых дней героям положено отсыпаться и набираться сил к следующим свершениям, и Фаенон рад бы и сам примкнуть к числу адекватных – да вот только сегодня он скорее выживет из ума, чем спокойно заснёт.       Златиус отходит к дальней чаше – сейчас совершенно не хочется быть в центре, насытится этой честью завтра – и снимает перевязь, сбрасывает всю одежду, оставляя её на мраморном бортике. Пар поднимается густыми клубами, окутывая воздух тёплой дымкой, затягивая пространство словно в пелену, через которую невозможно заглянуть дальше собственного дыхания. Золотая вода под ногами отражает мерцающий свет лампад, дрожит, словно живая, тянется тонкими золотыми нитями к стопам, посылая сотни мурашек по всему телу.       Фаенон скрашивает наготу набедренным полотенцем – придерживается установленных правил даже будучи единственным гостем геройских купален. Он делает шаг вперёд, позволяя воде окутать лодыжки, затем колени, талию, грудь. Тепло должно расслаблять, но отчего-то оно лишь усиливает напряжение в мышцах, окончательно превращая их в статичные камни. Тело Фаенона помнит каждый удар, каждый миг боя, и остаточная боль отзывается то тут, то там.       Впрочем, когда поверхность воды касается предплечий и плеч, Фаенон чувствует нечто другое. Сначала – странное покалывание, похожее на едва ощутимый жар. Затем – лёгкий дискомфорт. Боль? Он морщится, опускает ладонь под воду, наблюдает, как неровные контуры пальцев исчезают в дрожащем золоте.       Фаенон знает, чувствует, что он не такой, как остальные златиусы. Вода всегда встречает его странно. Посещение купален – лотерея. Никогда не угадаешь, расслабишься в приветливых переливах или уйдешь с ожогами на спине.       Вода и сегодня, титаны её раздери, заключает героя в свои оковы совсем не ласково. Она не смывает усталость, не обнимает теплом, не приносит желаемого покоя – она затягивает, густо обволакивает, раскрывается безмолвной бездной, в которую Фаенон падает медленно, но неотвратимо.       Он скользит вниз, ко дну, разрезая сверкающую гладь. Веки смыкаются, погружая в густую, давящую темноту, но даже здесь Фаенон не остаётся один.       Картинки вспыхивают размытыми мазками.       Гром. Разлетающийся во все стороны разбитый камень. Чёрные силуэты, вырастающие из белых руин. Растрескавшаяся земля и пламя, поднимающееся к небу. Золотые доспехи – пробитые, сломанные, испачканные чужой кровью. Чья-то рука, протянутая в безмолвном зове, – но до неё не дотянуться.       Это не прошлое. Эти битвы ещё не случились.       Но они случатся.       Лёгкие Фаенона не просят воздуха, а сознание не требует выхода. Он оглушён водой, будто ею заполняются не только уши, но и сам разум.       Пророчество?       Он всматривается, пытается поймать детали, удержать их, разобрать смысл, запомнить. Но всё размывается, исчезает, уплывает, будто что-то не хочет давать ответы.       Сколько времени прошло?       Он не знает.       Тело тяжелеет, будто напитавшись непосильным золотом, тянущим всё ниже и ниже – это ноша, которую Фаенон вынужден нести на своём горбу с того самого дня, как стал избранным. Биение сердца замедляется, становится глухим эхом, далёким отголоском удара молота по металлу. Мысли сгущаются, ускользают, растворяются в темноте.       Может, так и должно быть? Может, завтрашний день никогда не должен для него наступить, потому что Фаенон не достоин?       Но инстинкт вырывает обратно. Дёргает за самую суть, хватая из лап заигравшейся смерти, пытающейся настичь везде и всюду. Словно происки Загрея.       Герой всплывает резко, будто пересекает тонкую, невидимую грань между мирами. Делает прерывистый, надрывный вдох, откидывая голову назад. Вода срывается с ресниц, жидким золотым стеклом стекает по щекам. Лёгкие хватают кислород – судорожно, жадно, – но даже сейчас Фаенон не уверен, что вернулся полностью.       Что за странное медитативное состояние только что его накрыло? Что за картинки он увидел?       Дрожащими руками Фаенон стирает воду с лица, а когда размыкает, наконец, веки, – видит остриё копья, направленного прямо в точку между его глаз.       — Потерял бдительность? — грубоватый тембр голоса отгоняет все тревоги прежде, чем Фаенон успевает осознать, кто посягнул на нарушение его границ в святой святых. — Или просто решил утопиться, поняв, что не потянешь самолично возложенную на себя ответственность?       Игнорируя пропитанную ехидством насмешку, Фаенон искренне улыбается и хватается ладонью за конец копья, не боясь порезать рук. Дёргает на себя, и Мидей, не зашедший в чашу, делает шаг вперёд, останавливаясь прямо у кромки воды. А ведь он даже не подозревает, насколько точечно раскусил геройские переживания.       — Да, знаешь, я так устал жить…       В глазах – смешинки. Но Мидеймосу, как и всегда, не смешно. Он скидывает взмахом своего смертоносного оружия руку и откладывает то в сторону, даже не спрашивая разрешения присоединиться – он знает, что Фаенон никогда не откажет.       — Удивлён, что ты не спишь. Обычно в это время все златиусы видят десятый сон.       Звон доспехов, небрежно скидываемых на пол рядом с чашей, разбивают все волнения Фаенона, и он больше не может, наконец-таки, думать ни о чём другом, кроме как о Мидеймосе, так вовремя разделившим его кусучее одиночество.       — А ты, я погляжу, частый ночной гость тут?       — Я не помню, что такое настоящий сон, — красные полосы на коже Мидея мерцают в свете, проступают ярче на фоне оголённых рёбер, напряжённых мышц, неровных шрамов на боках. Они пульсируют, словно живые – наследие силы, которую он в себе таит. Когда принц тянется к поясу, Фаенон отводит взгляд. Он культурный. Он не будет открыто пялиться. — Мои ночи зачастую бессонны, и только золотая кровь может смыть усталость.       Фаенон отплывает к дальнему бортику небольшой купальни, уступая место Мидею, и тот сразу же прыгает в воду с головой, позволяя упомянутой крови накрыть его огненные волосы и крепкое тело.       — Я не знал этого. Признайся, просто боишься кошмаров?       Мидеймос отряхивается от воды, как мокрый уличный кот, и выглядит сейчас таким… настоящим, что Фаенон больше не может отводить взгляда. Мидей, кстати, не удосужился окутать бёдра полотенцем, и собственные глаза приходилось контролировать куда усерднее.       — Кажется, испугался кошмара сейчас именно ты. Переживаешь насчёт завтра?       Фаенон вздыхает, пока Мидей, неотрывно наблюдая за эмоциями на его лице, прислоняется лопатками к противоположной стенке чаши и раскидывает руки в стороны. Вода стекает сверкающими струйками по бугристым мышцам, вылизывает светлую кожу, и Фаенон искренне пытается не уронить взгляд ниже товарищеского лица.       Он, в общем-то, не особо хотел поднимать эту тему, но возможность высказаться не помешает – иначе он действительно не сможет сегодня заснуть.       — Да, переживаю, — коротко и честно.       Мидей не удивлён.       Фаенон всегда переживает, просто умеет скрывать это за улыбками и витиеватыми словами. Вот только сегодня всё иначе. Сегодня тяжесть ожидания сковывает его плечи, и даже горячая вода не может смыть этого груза.       Мидеймос не торопится отвечать. Он просто разглядывает товарища, будто пытаясь прочесть то, что не было сказано вслух. У него получается. Фаенон не дёргается под внимательным взглядом, но чувствует, как что-то сжимается внутри – словно он обнажён перед другом не кожей, а мыслями.       — Хорошо, что не врёшь, — Мидей хмыкает, вскидывает голову к потолку. Золотистые блики воды играют на его скулах, шее, ключицах. Он тянется в сторону, подхватывая бокал с гранатовым вином – Фаенон не заметил напиток сразу. — Я бы разозлился, если бы ты сказал обратное.       Фаенон усмехается:       — Тебе всегда нужно, чтобы я был с тобой честен, но ты никогда не делаешь того же в ответ.       — Потому что мне нечего скрывать, — в голосе больше ни тени насмешки. Мидей говорит просто, легко, словно это истина, которую он ни разу не ставил под сомнение. Он отпивает вино, облизывает губы.       Фаенон снова вздыхает – он позволяет себе быть настоящим. Позволяет будничной маске хорошего парня раствориться в золотой воде. Он не будет строить из себя сильного и непоколебимого воина. Не сейчас.       — И всё же ты приходишь сюда по ночам не только потому, что хочешь отдохнуть.       — Странно, что ты этого не знаешь, но даже закованное в золото и бессмертное тело может уставать.       Фаенон едва хмурится, всматриваясь в его профиль. Случайно цепляет взглядом игривую каплю граната, мельком скользнувшую мимо губ.       — Ты боишься своих снов?       Мидей на секунду замирает, стирая тыльной стороной ладони алую нарушительницу.       Это тонкий момент, почти незаметный, но Фаенон его ловит – губы Мидея вздрагивают, пальцы чуть сильнее сжимаются на бокале, но он не отводит серьёзного взгляда.       — Я не люблю бессмысленные разговоры, — наконец говорит он, поднимая руку и сгребая мокрые пряди волос назад, позволяя воде пробежать по оголённым плечам. — Если завтра тебя что-то будет волновать, ты мне скажешь.       Это не просьба – утверждение. Фаенон моргает, чуть опуская подбородок в воду.       — И что ты сделаешь? — голос его ровный, но глаза блестят любопытством.       — Если понадобится – убью любого, кто встанет у тебя на пути.       Сказано без малейшей тени шутки, но Фаенон смеётся, не веря, что кто-то может говорить такие вещи всерьёз.       Но Мидей может.       Отставив бокал вина на бортик чаши, он погружается в воду и выныривает прямо перед лицом Фаенона. Вблизи можно рассмотреть красивое лицо воина из Охемы: отливающие золотом глаза, отблёскивающие влагой ресницы, прилипшие к коже мокрые пряди. И губы. Губы, впитавшие яркую краску граната.       У Фаенона захватывает на мгновение дух, и он только и может что растерянно смотреть на слишком близко подплывшего к нему Мидея.       — А теперь перестань думать, Спаситель. Расслабься.       Мидей протягивает руку под водой и пальцами крепко сжимает плечо Фаенона чуть выше локтя. Фаенон тихо шипит и пытается вырвать руку из захвата, но ему едва ли позволяют сделать это.       — Твои мышцы слишком забиты, их нужно размять. Иначе на завтрашнем ритуале тебе будет сложнее.       — Ты сомневаешься во мне?       — Я предлагаю тебе помощь, придурок. Повернись ко мне спиной и обопрись предплечьями на бортик купальни.       — Хочешь сделать мне массаж? — Фаенон снова смеётся от смелого предположения, потому что уверен – Мидей никогда и никому не предложит сделать массаж.       — Да.       — О…       Наследный принц Кремноса не желает больше ждать и разворачивает шокированного Фаенона сам, горячими ладонями надавливая на плечи – непривычно ощущать касания чужих пальцев без металлических перчаток. Фаенон складывает руки перед собой, кладя на них подбородок, и решает не перечить.       Обычно их с Мидеем посиделки в купальнях заканчиваются плохо из-за споров, кто просидит в жутком жаре дольше, но сегодня… сегодня ситуация совсем иная, Фаенону незнакомая. Общались ли они когда-нибудь так спокойно? Был ли Мидей когда-нибудь так вовлечённо заботлив?       — Давно ты записался в масса… ах-х, — не успевает Фаенон закончить фразу, как умелые пальцы точечно находят зажатые узлы мышц чуть выше лопаток, и Фаенон весь сжимается, дёргаясь.       — Нет, только что. Не дрыгайся.       Фаенон вздыхает, пытаясь повиноваться, но тело всё ещё держит в себе напряжение, которое не так просто сбросить. Мидей замечает это сразу, сжимает пальцы сильнее, пробираясь глубже под кожу, к спазмированным местам.       — Ты вцепился в бортик так, будто я собираюсь тебя убить, — он скользит ладонями вниз, к лопаткам, внимательно следит за реакцией и отзывчивостью уставшего тела.       — Ты уверен, что не собираешься? — Фаенон закрывает глаза, пряча предательскую дрожь в голосе за усмешкой.       Мидей не отвечает, просто давит большими пальцами вдоль позвоночника, растирая точки напряжения у основания шеи и ниже. Это похоже на пытку и блаженство одновременно – пальцы грубые, сильные, но движения нежные, выверенные, внимательные.       Фаенон задерживает дыхание, когда Мидей проходит вниз по спине, разглаживая твёрдость мышц в районе поясницы.       — Вот видишь? Наконец-то перестаёшь сутулиться.       — И ты этим доволен?       — Доволен, что ты не сломаешься завтра на полпути.       Фаенон открывает глаза, лениво проводит ладонями по тёплой воде, слушая ровное дыхание позади. Пальцы Мидея находят ещё одну зажатую точку, и Фаенон сдавленно стонет – резкий, почти оглушительный звук, который эхом разносится по безлюдной купальне.       — Расслабляйся, — голос Мидея становится ниже, тише. Он не приказывает, он убеждает.       Фаенон пытается. Но как можно расслабиться, когда каждое движение чужих рук тянет его куда-то глубже – не только физически, но и морально? Его мысли бегут теперь в совершенно ином направлении – и от того направления печёт щёки. Наверное, перегрелся. Да, точно, перегрелся.       Вода вокруг них дрожит. Тепло между телами становится почти обжигающим, и места соприкосновения ладоней Мидеймоса со спиной Фаенона ощутимо печёт. Они скользят выше, вновь возвращаясь к плечам, долго массируя основание шеи.       — Всё ещё сомневаешься, что я умею делать массаж?       Фаенон хрипло смеётся, но отвечает не сразу. Он, кажется, нереально кайфует.       — Ты уверен, что не был… каким-нибудь придворным массажистом в прошлой жизни?       — Кто-то же должен был взять на себя эту роль, раз ты сам не справляешься.       Фаенон смолкает, позволяя пальцам Мидея разглаживать напряжение в его одеревеневшем теле, стирая не только усталость, но и тревогу. Он не помнит, когда в последний раз позволял кому-то прикасаться к себе так долго. Так внимательно.       Тёплая вода ласкает кожу, обволакивает, золотистыми бликами играет на поверхности, но его мысли тонут ещё глубже, чем он ожидал.       Мидей движется медленно, точно его пальцы знают наверняка, куда давить, где задержаться дольше, где сжать сильнее. Каждое движение – то лёгкое, то настойчивое – заставляет тело предательски поддаваться и размякать. Тепло стекает ниже: с плеч к торсу, с торса к…       Фаенон больше не дёргается.       Напротив – распознав некую неуместную реакцию своего тела, он замирает, лишь бы Мидей не заметил ничего подозрительного.       Так.       Спокойно.       Это просто физиология.       — Ты всегда такой заботливый? Или мне просто повезло? — голос звучит сипло, будто преломляется в горле. Фаенон старается отвлечь и себя самого, и Мидея от того, что совсем не по-дружески скручивается у него ниже живота.       — Это просто практика, — спокойно отвечает Мидей, словно они обсуждают что-то совершенно обыденное, а не крутейший массаж в исполнении сурового воина.       — Практика?       — В бою, — он снова скользит пальцами вниз, надавливает на податливые мышцы над ягодицами, заставляет Фаенона тихо выдохнуть сквозь сжатые губы и двинуть бёдрами чуть вперёд. — Нужно знать, как снимать напряжение, если не хочешь, чтобы тело отказало в разгар битвы.       Фаенон моргает, прячет лицо в тыльной стороне своей ладони. Его сознание, подёрнутое теперь не только горячей водой, начинает мазать. Дыхание сбивается, а диалог сворачивает куда-то не туда.       — Значит, ты делал это… со многими?       Мидей на секунду замирает, не ожидавший подобного вопроса. Словно размышляя, заложен ли в нём ещё какой-то смысл. Фаенон сожалеет, что не может увидеть его лица, но и поворачиваться сейчас – совсем не хочется.       Не сразу, но жёсткие ладони вновь начинают двигаться, возвращаясь к талии, большими пальцами мягко разминая бока.       — Нет.       Фаенон закусывает губу. Вода между ними кажется слишком острой. Воздух – слишком вязким. Да и атмосфера… Боги, что вообще происходит?       — Ты…       Слова размываются прежде, чем Фаенон успевает их закончить, потому что Мидей наклоняется ближе.       Вода вздрагивает.       Фаенон чувствует обжигающее дыхание у самого уха и прикладывает неимоверное количество покинувших его усилий, чтобы не дёрнуть головой и не показать, насколько чувствительны, мать их, его уши.       — Если ты ещё раз так напряжёшься, я начну сначала.       Он коротко вздыхает, и все органы скручиваются тугим узлом. Фаенон не уверен, от чего именно тяжело дышит – от массажа или от того, что его делает именно Мидей.       Он не хочет думать.       Сегодня он просто позволяет происходящему случиться.       Фаенон старается дышать ровно, но с каждым движением горячих ладоней по телу дыхание неумолимо сбивается сильнее. Он не понимает, когда именно расслабление превратилось в вязкое возбуждение. Когда тепло воды стало навевать не только покой, но и нечто более запретное. Когда прикосновения начали жечь.       Ладони Мидея неожиданно скользят вперёд – со спины к торсу. Он ведёт пальцами вдоль напрягшихся от прикосновений мышц, чуть сильнее надавливая у линии совершенно неуместного там полотенца. Разве практика массажа включает в себя массирование тела спереди?       Фаенон вздрагивает – теперь ощутимо, всем телом. Так, что это, конечно же, замечает Мидеймос.       Замечает, как сокращаются мышцы живота, как дыхание становится глубже, как пальцы сжимаются на скользком от воды бортике купальни.       Мидей не дурак.       Он чувствует, когда тело под его руками начинает подчиняться не разуму, а чему-то более древнему, чему-то неконтролируемому.       Фаенон хочет пошутить, сгладить до ужаса неловкую ситуацию, но в горле пересыхает. А Мидей задерживается ладонями на его животе – долго, намеренно, отчего Фаенон осознаёт – Мидей уже понял.       Он чувствует затылком тяжёлый, выжидающий взгляд.       — И всё же у тебя не выходит расслабиться…       Голос Мидея становится низким, почти хриплым, и от этого по спине Фаенона пробегает ток. Он выгибается, вскидывая голову и волей-неволей упираясь пахом в стенку чаши. Его откровенное возбуждение, выпирающее в полотенце, мажет по плитке, и Фаенон дрожит от нахлынувших ощущений.       Грубые пальцы движутся ниже. Сжимают через мокрый ворс. Обхватывают то, что призывно возвышается навстречу.       Фаенон перестаёт дышать.       — Кажется, своими действиями я наоборот напряг тебя ещё сильнее. Да, Спаситель?       Он должен что-то сказать, должен разрушить это мгновение, опровергнуть очевидное, но не делает этого.       Вода, встревоженная потоками золота сверху, резонирует вокруг них внеземной энергией, обволакивает, соединяет.       И когда Мидей делает шаг вперёд, наклоняется ближе, буквально вжимается сзади, позволяя тёплому дыханию коснуться влажной кожи у самого уха, Фаенон понимает: он точно не хочет, чтобы друг останавливался.       — Придётся мне использовать иные методы для твоего расслабления, — выдыхает Мидеймос в ушную раковину, бережно касаясь её губами: — куда более… хм, глубокие.       — Тоже практика? — еле выдавливает из себя поплывший Фаенон, срывая одну руку с бортика и накрывая ею ладонь Мидея. Ту самую, что уже откровенно оглаживает возбужденную твердь через податливый в воде хлóпок полотенца.       — Нет. Наитие.       Мидей медленно двигает ладонью вдоль ствола, и вода расходится вокруг них волнами, реагируя на движение тел. Пока одна рука орудует в районе паха – другая начинает оглаживать вздымающуюся грудь.       Мидей не просто стоит сзади.       Он давит. Окружает. Заполняет собой всё пространство и выбивает из лёгких Фаенона весь воздух, взамен забивая их присущим ему одному запахом земли, крови и металла. Кажется, Фаенон законченный извращенец – потому что запах войны возбуждает его сильнее, давая понять, что эта война сейчас смягчается перед ним, стараясь доставить удовольствие.       Горячая мокрая кожа касается его сзади вдоль спины, вдоль боков – близко, слишком близко.       Невозможно спрятаться.       Некуда отстраниться.       Фаенон пытается сделать глубокий вдох, но вместо этого выходит короткий, судорожный. Он задыхается.       — Доверься мне, — голос Мидея всё ещё у уха – тёплый, низкий, совсем не такой, каким бывает обычно. Незнакомый. Но такой близкий сердцу.       Фаенон зажмуривается, потому что всплеск ощущений – невыносимый. Это всё-таки не иначе, как пытка. Медленная, тягучая, подводящая к грани.       Мидей не торопится, не давит сильнее, чем нужно. Фаенон ощущает вес его тела, жар его кожи, тяжесть дыхания у виска. Божественные воды больше не кажутся тёплыми – они кипящие, сжигающие до костей.       Голова Мидея скользит ниже, губы целуют уже отмассажированное порозовевшее плечо, и у Фаенона бегут мурашки по спине.       — Я сделаю так, что позже ты уснёшь крепким сном младенца, — шёпот размывается в густом паре, тяжёлый и медленный, и Фаенон почти теряет себя в этом звуке. Ему становится тяжело стоять, вода овладевает им, словно бы начиная покачивать из стороны в сторону. И лишь объятия Мидея не позволяют ему уплыть по течению.       — Довольно странно говорить в такой ситуации о младенцах, верно? — всё же пытается защититься шуткой, но получает заслуженный укус в загривок, отчего мычит и тут же затыкается. Боги, ему понравилось.       Фаенон чувствует, как что-то ломается внутри него, но это не доверие или хорошее к Мидею отношение – скорее барьер, который он сам же и выстроил, когда пообещал себе «не переходить черту».       И если сейчас он сдастся – они оба, привыкшие в битвах доводить дело до конца, уже не смогут остановиться.       — Мидей…       Имя прокатывается на языке как-то странно.       Слишком низко. Слишком мягко. Слишком просяще.       И Мидей откликается. Усмехается – глухо, с тихим удовлетворением. А затем опускает голову ниже – и его губы касаются влажной кожи у самого основания шеи. Полотенце задирается вверх, и теперь ничто не мешает Мидею касаться Фаенона напрямую: кожа к коже. Сжимать огрубевшими от многочисленных битв пальцами горячий ствол, проводить вдоль него от чувствительной головки до мошонки, изучая едва заметный изгиб.       Фаенон теряется в ощущениях, уже совсем не осознавая, где заканчивается вода и начинается горячее тело наследного принца Кремноса. Но кое-что выбивается из слившихся в сплошное месиво ощущений – эрекция Мидея, скользящая по ягодице сзади.       — Тебе тоже нужно расслабиться, так ведь? — шепчет Фаенон, поворачивая голову назад насколько это возможно. Взгляд, который он ловит, – дикий, необузданный, горящий тысячей триумфальных побед. Вода с волос Мидея падает и разбивается о щёку Фаенона, щекочет его кожу, пока ладонь уверенно сжимает член под водой.       — Мне это не настолько необходимо, как тебе.       Подушечка большого пальца оттягивает кожу крайней плоти и потирает область гиперчувствительной уретры, отчего Фаенон глухо мычит и упирается лбом в висок склонившегося к нему Мидея. Он дёргается, неосознанно силится уйти от яркого – на грани болезненного – ощущения, но он уже находится в чужой власти, потому что этот нестандартный для них бой заведомо Фаеноном проигран.       Мог ли он представить, что тяжелый день будет заканчиваться так?       Даже в самых смелых фантазиях – нет.       Мидей проходится пальцами по всему стволу, с нажимом гладит у основания, мягко сжимает поджавшуюся мошонку. Фаенон отзывчиво пыхтит. То открывает глаза, то сильно их жмурит, не в силах вытерпеть пытку – хочется быстрее, сильнее. Но у Мидея другие планы. Он изучает. И, возможно, совсем немного дразнит.       Поцелуи расплываются золотом на открытой фаеноновой шее, вторая ладонь продолжает исследование груди – сжимает округлую грудную мышцу, фалангами пальцев зажимая вздёрнутый сосок. Фаенон растворяется в Мидее. Он, признаться, на грани потери сознания – от горячей воды, катастрофической нехватки воздуха и всего того, что вытворяет с ним Мидей. Но именно Мидей и сохраняет Фаенона в сознании, вынуждая чувствовать и проживать все эти бесчинства.       — Ты и себе так медленно дрочишь? — с требовательностью в надломленном голосе не выдерживает Фаенон, затылком стукаясь в крепкое плечо позади. Опираясь на Мидея. Полноценно отдаваясь в его власть. Размякая в чудотворных объятиях.       Мидеймос хмыкает, сжимает изнывающий член крепче, но даже не пытается начать двигать рукой в более быстром темпе.       — Нет.       «Нет»? И это всё?       Фаенон едва не закатывает глаза от осознания, что придурок действительно изводит его.       Что ж, тогда и Фаенон в привычных им традициях не будет уступать. Если и проигрывать, то с несломленным достоинством!       Он приподнимается на носочки и притирается жёстким ворсом полотенца к паху Мидея, что тихо рычит от смелого движения куда-то в мокрый затылок. Фаенон ощущает себя местной путаной – эти девицы нередко искали себе клиентов в купальнях, – но старается выкинуть прочь лишние мысли о том, как постыдно, должно быть, выглядит его поведение со стороны.       Движения ягодицами взимают нужный Фаенону эффект – Мидей стискивает его крепче, отвлекаясь на свои ощущения, и проводит по члену импульсивнее, сильнее, потому что его собственный, можно поспорить, тоже начинает болезненно пульсировать от возбуждения.       Рука Фаенона погружается под воду, чтобы через пару секунд схватки с тугим узлом полотенца отшвырнуть то в сторону. Ткань оседает бесформенной медузой на дне чаши, но едва ли кто-то обращает на неё внимание. Теперь обнаженные бёдра трутся о член Мидея без преграды. Фаенон чувствует, насколько тот крупный – налитый кровью, тяжёлый. Головка скользит по пояснице, а мошонка упирается в расщелину меж ягодиц.       Мидей снова рычит, и, боги, как прекрасен его голос в угрожающем негодовании.       — Ты нарываешься на то, чтобы я тебя трахнул.       Фаенон изумлённо вздыхает. А ведь он почти забыл, что имеет дело с прямолинейным воином. Таков стиль Мидеймоса – даже в плотских утехах он откровенно честен и по-мужски конкретен, как на поле брани.       Золотое освещение в купальнях позволяет детально рассмотреть шею и плечи Фаенона, которые розовеют от стыда – он действительно трётся задницей о плоть своего товарища, как самая настоящая блудница. Да простит его распущенность Кефал…       Пока тело, подрагивая, говорит одно – разуму же непозволительно сдать позиции так быстро. Фаенон искренне старается держать себя в руках.       — Да? Возможно.       И откуда у него вообще столько соблазнительных приёмчиков? Откуда столько слепой храбрости в раззадоривании дикого зверя, готового съесть его заживо? И откуда, мать его, столько желания скорее ощутить сказанное Мидеем?       — Фаенон…       Предупреждающе. Напряжённо. Обещающе.       Фаенону хочется попросить друга позвать его ещё раз, потому что произносимое таким чарующим тембром собственное имя – отдельный вид искусства. Но он сдерживается. И вновь мажет ягодицами по члену воина, с самодовольным ликованием отмечая, как сбивается тяжёлое дыхание Мидея. Как вязко он сглатывает слюну и как вжимается в него крепче.       Их прогулка по грани длится какое-то неопределённое время: Фаенон испытывает буквально стальную выдержку Мидея, а Мидей дарит ему жгучее наслаждение там, под толщей золотой воды.       Ожидаемо, что первым ломается именно Фаенон. Он – уставший, вымотанный роем тревожных мыслей и вдобавок ко всему ещё и болезненно возбуждённый. Он имеет право сломаться. И точно знает, что Мидей его за это не осудит.       Фаенон чуть выгибается в пояснице, отталкивается рукой от бортика и заводит её назад, чтобы найти и обхватить горячий член шумно выдохнувшего принца. Провести по нему сжатыми пальцами, упереть головкой в свою ягодицу.       — Ты играешь с огнём, Спаситель.       — Мне нравится этот огонь.       В их положении ужасно неудобно поворачиваться, но Фаенон кое-как справляется с задачей, потому что желание вкусить губы Мидея слишком велико – и Мидей способствует этому, склоняя голову вперёд и накрывая нуждающийся в нём рот Фаенона.       Они оба не думают, не анализируют, не пытаются отступить. Просто позволяют этой близости случиться. Позволяют жару между ними расплавить все оставшиеся границы.       Первый каскад касаний – едва уловимый, пробный, влажный от испарины. Фаенон дрожит, но не отстраняется. Его губы податливо приоткрываются – и тогда Мидей захватывает этот сокрушительный миг в свою власть.       Поцелуй становится глубже и требовательнее. Вкус гранатового вина разделяется на двоих вместе с дыханием. Фаенон чувствует, как Мидей крепче сжимает его талию, как пальцы впиваются в мокрую кожу, не позволяя ни на секунду отдалиться. Вода колышется вокруг них, дразня, подталкивая всё дальше к необратимому.       Голова кружится – то ли от нехватки воздуха, то ли от Мидея, то ли от жара, который заполняет всё внутри и снаружи.       Мидеймос тянет ближе, укутывая в крепких объятиях, углубляет поцелуй, проталкивая настойчивый язык дальше. Фаенон наслаждается его губами – тёплыми, твёрдыми, но поддающимися. Чувствует спёртое дыхание через нос, пульс, желание, которое невозможно скрыть. Битвы и схватки настолько им привычны, что даже тут – соперническое электричество между жадными ртами. Преимущество то у одного, то у другого – это танец смерти, иссушающий и наполняющий единовременно.       Кажется, Фаенон сходит с ума. Потому что теряет контроль над телом. Отдаёт его Мнестии, захватывающей его рассудок. Всё ещё сжимая истекающий даже под водой член Мидея, он проводит им между своих ягодиц и упирает головку в…       — Что ты делаешь? — Мидей резко, шокировано отстраняется, отпуская и член Фаенона, чтобы обеими руками ухватиться за его тазобедренные кости и попытаться остановить задуманное.       — Ты никогда не занимался сексом?       Насмешка Фаенона – неуверенная, вязкая. Он не до конца отдаёт себе отчёт в том, что творит, но желания есть желания, и они не отпустят хватку на его горле, пока он не получит Мидея внутри себя.       — Ты не подготовлен, идиот, дай я хотя бы…       — Я смогу, — упёрто возражает Фаенон, не позволяя Мидею отстраниться. Его член, вообще-то, во власти его сомкнутого кулака. — Давай.       Фаенон – не сахарная барышня и не изнеженный мальчишка. Он понимает, что временная боль неизбежна, но где-то в глубине души даже трепетно ждёт её. Чтобы окончательно отвлечься. Чтобы полноценно прочувствовать силу Мидея. Не передать словами, насколько сильно зажигается он этой безумной идеей, наивно посчитав золотую воду отличной смазкой для первого раза.       — Фаи…       — Пожалуйста, Мидеймос, я хочу.       Блеск сомнений не покидает внимательных глаз Мидея, но такая жаркая просьба и сжимающееся кольцо мышц, в которое Фаенон вжимает головку его члена – аргументы неоспоримые.       Мидей тоже хочет.       И раз Фаенон настаивает – нет причин для отказа.       Он крепко сжимает светлые бёдра, потому что завтрашний герой едва держится на ногах, когда крупная головка настойчиво давит на тугие мышцы. Фаенон отворачивается, сгибается над бортиком чаши, тяжело дышит, и Мидей участливо склоняется к его уху, захватывая мочку в жаркий плен.       Ладно, Фаенон уже не уверен, что это была хорошая идея. Боль простреливает его зад, когда пульсирующие стенки принимают член лишь на одну пятую всего объема. Но поцелуи и смягчившиеся руки Мидея, поглаживающие то тут, то там – действительно помогают отвлечься. Фаенону безмерно льстит, что жестокий и беспринципный наследник Кремноса становится таким нежным ради него.       — Не торопись, — вкрадчивый полурык в шею, которую Мидей прикусывает, вылизывая, — дай телу привыкнуть ко мне.       Дышать тяжело. В чаше златиусов становится настолько жарко, что Фаенон даже задумывается – а не подлил ли кто жгучей лавы им в воду? Это невыносимо. Однажды он уже терял сознание от жары (в компании Мидея, конечно же), как бы не допустить такой оплошности и сейчас…       Боль растекается по телу, когда Фаенон, руководя процессом, дрожащими пальцами постепенно вводит член глубже. Тот растягивает совершенно не готовые к вмешательству мышцы, давит изнутри, заполняет многообещающим жаром, и только из-за этого жара Фаенон не отступает. Он знает, что впереди ждёт наслаждение, хоть и знания его – теоретические.       — Ты даже не представляешь, как хорошо и туго внутри тебя, — подстёгивает рокочущим шёпотом Мидей, разводя ягодицы в стороны и натягивая и без того растягивающийся членом сфинктер.       От странного комплимента Фаенона ведёт ещё сильнее. Он, закусив губу, убирает ладонь от вошедшего наполовину члена, и двумя руками хватается за бортик до побеления костяшек, продолжая насаживаться теперь только мягким движением бёдер.       Фаенон благодарен, что Мидей временно позволяет ему действовать самостоятельно – в приемлемом для него темпе. Хотя, можно поспорить, член принца наверняка искрит от нестерпимого возбуждения, а зрачки затянуло пеленой животного желания.       — Двигайся, — командует Фаенон по прошествии нескольких мгновений. Он немного привыкает к объему, чуть расслабляется под ласками горячих ладоней и снова ощущает волны жаркого возбуждения, прокатывающиеся от груди к паху.       — Как скажешь.       Мидей ненавидит повиноваться – но не в этом случае. Сейчас он готов опуститься перед Фаеноном на колени, склонить голову и совершенно позабыть своё жизненное предназначение. Лишь бы Фаенон смотрел на него, лишь бы просил прикасаться к себе.       Первые фрикции – всё ещё для Фаенона неприятные. Мидей старается двигаться поступательно, без резких движений, с каждым толчком выверенно входя и растягивая всё глубже, но его нетерпение считывается в оставляемых на бёдрах синяках от пальцев. Он сдерживается. Фаенон больше, чем уверен, – обычно Мидей именно что трахается, но сейчас вынужден держать свои порывы в узде.       Дыхание обоих снова сбивается. Фаенон утыкается лбом в мраморный пол перед чашей, жмуря глаза, а Мидей не может отвести взгляда от задницы героя под водой, которая всё легче и легче начинает принимать его не самый стандартный по размеру член. Картинка из-за воды – неровная, подёрнутая золотым отблеском, но оттого ещё более вызывающая.       Следующий нетерпеливый толчок – знаменательный. От неожиданности яркой вспышки наслаждения Фаенон вскидывает голову и протяжно стонет на всю купальню – исступлённо, громко. Ему плевать, что он шумный. Он хочет почувствовать это ещё раз, а потому сам насаживается на натягивающий его член, снова рассыпаясь стонами от рывков твёрдой головки в какую-то невероятно чувствительную точку.       Мидей внимательно ловит каждую реакцию тела и греющие его эго звуки, чтобы принять решение двигаться свободнее, без страха причинить боль или толкнуться сильнее положенного. Он постепенно отпускает себя, высвобождая дикую энергию, желающую овладеть Фаеноном полностью – с головы до ног.       Под стать толчкам вода в чаше расплёскивается во все стороны, и шлепки тела о тело из-за того становятся громче, резче, смазаннее. Секс в воде – изначально идея довольно смелая. Ощущения от проникновения чуть искажённые, разлетающиеся капли золота снижают фокус на самом основном, но это не мешает ни одному из златиусов получать удовольствие.       Но стоит только Фаенону окончательно привыкнуть и раскрепоститься, как Мидей неожиданно покидает его тело и тянет на себя, разворачивая.       Встретиться лицом к лицу вот так, во время неловкой близости, оказывается куда более смущающе, чем Фаенон себе представлял. Он первым же делом восторженно отмечает, как безмерно красив сейчас Мидеймос – скулы его покрыты лёгким румянцем от жара и наслаждения, мокрые волосы растрёпаны, кожа выше груди покрыта блестящими бусинами пота. От его разгоряченного тела исходит густой пар, и сейчас для Фаенона он не меньше, чем божество. Раздор во плоти.       — Закинь ноги на мои бёдра, — с этого момента командовать начинает Мидей, параллельно с этим вжимая Фаенона в бортик спиной и подхватывая под ягодицы. Признаться, Фаенону сложно понимать слова в таком состоянии – его мозг, кажется, превратился в одну сплошную кашу, но сказанному он кое-как повинуется, оплетая ногами и руками тело Мидея. — Молодец.       В воде вес ощущается иначе, а потому держать массивного воина на себе – задача для Мидеймоса не из сложных. Придерживая того под бёдра, второй рукой он снова направляет член в податливое тело и, проскользнув внутрь заметно легче, чем в первый раз, подхватывает Фаенона обеими руками.       Фрикции возобновляются – резкие, глубокие, чуть более грубые в этой позе. Фаенон тает под прямым взглядом самого настоящего хищника, вцепляется в его плечи, прячет лицо в изгибе горячей влажной шеи, в ней же приглушая и свои учащающиеся стоны. Ему страшно подумать, какие, должно быть, непристойные звуки он генерирует, но когда Мидей несдержанно рычит в ответ, кусает его за плечо, начиная вторгаться в горячее лоно с особым остервенением, Фаенон и вовсе перестаёт переживать об этом – главное, что нравится Мидею. Нет, им обоим.       Возбуждение, сотрясающее тела двух могучих воинов Амфореуса, начинает закручиваться в животе убийственными торнадо, сметающими всё на своём пути. Мидей окончательно сдаётся в плен захватывающей их страсти – начинает врываться в тело по самые яйца, безбожно тараня то самое сокровенное внутри, от толчков в которое хочется взвыть волком. Фаенон охотно подставляет горло под отметины чужих зубов, совершенно не заботясь о том, в каком виде появится завтра на ритуале передачи ядра пламени, а Мидей самозабвенно вылизывает символ солнца под кожаным ошейником – единственным элементом «одежды» на мокром теле.       Фаенон не остаётся в стороне в вопросе оставления меток своей страсти, но делает это ненамеренно. Чувства, переполняющие его, отпечатываются полосами ногтей на широкой спине Мидея – цветом почти такие же, как красочные разводы по всему его торсу. Ему настолько невероятно хорошо, что Фаенон хватается за своего спасителя с непомерной жадностью, подстёгивая того двигаться быстрее.       Фаенон принимает, принадлежит и окончательно сдаётся в плен чужих – нет, полноценно родных – рук.       — …дей, силь-нее, — слова смазываются, потому что Мидеймос буквально выбивает их из Фаенона своими могучими рывками, до боли сжимая ягодицы.       Под мощью крепкого тела Фаенон превращается в бесформенную лужу, оплетает Мидея всеми конечностями, жадно подаётся бёдрами навстречу, стараясь не соскользнуть и ненароком не разбить голову о дорогой мрамор.       Оргазм приближается с большой скоростью, и Фаенон с ужасом осознаёт, что ему даже не нужно касаться члена рукой – он трётся головкой о рельефный торс Мидея, и этого вполне достаточно.       Мидей, кажется, тоже на грани, потому что и без того безумная скорость его толчков достигает апогея, а дыхание срывается на глухие полустоны, под которые Фаенон охотно подставляется чувствительным ухом – о, великий Кефал, как же хорошо.       Они разбиваются об острые скалы наслаждения одновременно, разрываясь на миллиарды частиц и переставая существовать на долгие-долгие минуты.       Оргазм – как шторм, что долго назревал где-то в глубине, накатывая волна за волной, сотрясая воздух электричеством.       Как струна, натянутая до предела, которая наконец рвётся, разрывая тишину чистым, звенящим эхом.       Как пламя, что вспыхивает слишком ярко, обжигая каждую нервную точку слишком ощутимо, оставляя раскалённые дорожки по коже, дыханию, сознанию.       Мир на короткий миг исчезает, оставляя лишь удары крови в висках, судорожные вдохи, тепло, что буквально взрывается внутри, растекаясь по телу дрожащими искрами. Где-то на периферии сознания Фаенон ощущает, как бьет в него горячая вязкая струя, и это так грязно, что хочется найти в себе силы на второй заход. Ему мало, мало, мало Мидея. Из воина хочется выжать больше, наполниться им до краёв, до потери памяти и состояния нестояния.       Пик напряжения, кульминация их битвы, сладостный раскол.       И затем — падение в мягкую, опьяняющую пустоту.       Фаенон, наконец, ощущает столь долгожданную и необходимую ему сейчас лёгкость. Пульсирующие приливы послевкусия покалывают конечности, пока он безмолвной куклой повисает на своём личном боге, который всё ещё удерживает его в надёжных объятиях.       Сознание возвращается Фаенону медленными накатами прибрежных упокоенных взрывом волн. Он обнаруживает себя уже в другой чаше златиусов – лежащим на погруженном наполовину в воду диванчике. На нём снова полотенце, обмотанное вокруг бёдер, и герой успевает испугаться: а не отрубился ли он, случаем, от жара и физической усталости, что ему приснился такой реалистичный сон?       — Очухался?       Не отрубился.       Не приснилось.       Мидей входит в его поле зрения с таким же полотенцем на бёдрах и протягивает стакан прохладной воды.       Фаенон расплывается в благодарной улыбке и жадно опустошает стакан, не заботясь о струйках, проливающихся мимо рта – он достаточно мокрый, чтобы пережить эту напасть.       — Ага. Если бы мы снова спорили – я бы снова проиграл.       — Отнюдь. В подобном деле не может быть проигравших.       Мидей опускается с умиротворённым вздохом рядом, бесцеремонно закидывая ноги на стол перед ними. Вода окутывает героев расслабляющей безмятежной тяжестью, но сексуальное напряжение в воздухе растворилось ещё не до конца.       Неожиданно ладонь Мидея находит подбородок Фаенона, заставляя того повернуть голову. Взгляды встречаются. Фаенон не отводит глаз – Мидей не убирает руки.       — Завтра ты спокойно станешь тем, кем должен стать, Спаситель.       Фаенон не показывает кольнувшего волнения, но что-то в его груди предательски сжимается.       — Думаешь, я готов?       Пальцы Мидея сжимают щёки чуть крепче, как будто этим прикосновением он хочет передать то, чего пока что не может сказать вслух.       — Думаю, что у тебя нет другого выбора.       Фаенон смеётся коротко, тихо, но в его смехе нет и грамма искреннего веселья. Мидей склоняет голову, его губы едва касаются фаенонова виска, а тёплое дыхание скользит по влажной коже.       — Но если вдруг ты оступишься, — голос его глуховатый, тихий, почти угрожающий, — я сделаю всё, чтобы вернуть тебя обратно.       Фаенон закрывает глаза, позволяя воде – и Мидею – забрать остатки его тревоги.       Он знает, что Мидей говорит правду. Он всегда говорит правду.       И этого достаточно.       — Спасибо.

***