Окно
8 июня 2025 г., 09:19
Примечания:
ПБ включена. Приятного чтения!
Не успела рабочая неделя начаться, как всю среднюю школу номер четыре облетел слух о десятикласснике, который якобы едва ли не вырвал окно в кабинете математики. А потом выпрыгнул из него.
Нет, если быть точнее, то напакостничал не только он, а сподвиг двоих третий, вообще не из их класса. А до этого, несколькими минутами ранее, произошла неприятная история, которой стоило бы стыдиться, но она настолько обыденная и типичная для наших школ, что наоборот стыдно и странно, что на неё ещё и обратили внимание.
***
Вадим сидел на скамье в коридоре, вслушивался в монотонное капанье и механически листал ленты социальных сетей. Мелькали знакомые и незнакомые лица, умные и глупые картинки — но десятиклассник ни во что не вглядывался. Голова была занята другим. Кап-кап. «Мы осведомлены о состоянии лучшей и самой молодой школы Тихореченска…» Кап-кап. «…мы заботимся о нашем будущем — об образовании наших дорогих детей…» Кап-кап. На летний, распиаренный на всю агломерацию ремонт было выделено несколько десятков миллионов — Вадим это точно знал. Что ж, если новое оборудование в спортзале, пластиковые окна и новые парты в некоторых кабинетах считались полноценным евроремонтом, то для такого города, может, было и так. Жаль только, что на протекающую крышу не хватило сил или парочки копеек. Вадим не был разочарован или удивлён, боже упаси. Он и тысячи других научены жизнью привыкать к таким ситуациям, и это не плохо и не хорошо. Скорее, и грустно, и смешно. Вадим в целом весь родной Тихореченск находил по-грустному смешным. Вынырнуть из телефона и из-под черепной коробки заставили резко прозвеневший звонок — десятиклассник цокнул языком и заложил уши, — а через пару секунд знакомый голос. — Я-то думал, он не придёт, — прозвучало сверху, — чё повадился так долго дрыхнуть? Обвиняемый поднял взгляд. В поле зрения сначала попали чёрные спортивки с двумя белыми полосками по бокам, рубашка с длинными рукавами, в цвет этих самых полосок; затем показались загорелая кожа, яркие светло-карие глаза и русые волосы. Одноклассник, неизменный сосед по парте… друг? Он был низковат ростом и при этом, по некоторым причинам, старше всех в классе, а его имя знал практически каждый. И нет, всё-таки, Никита Захаров был безобиднее Андрея Чикатило. — Чё у вас там было? — осведомился Вадим, с трудом оторвав костлявые бёдра со скамейки. — Пизда Ивановна как увидела — тебя опять нету, как начала из трусов выпрыгивать, — рассказал Никита, весело жестикулируя, — сказала, будет с Михайловной нашей разбираться. — Да Михайловне поебэ будет, — произнёс Вадим, ускоряя шаг и стараясь придать голосу уверенности. — Щас поршаки* сбросим, и на лавочку, на первый этаж, — сказал Никита и сделал пальцами шагающие ножки. Сквозь утреннюю медлительность что-то заставило остановиться. Десятиклассники вопросительно посмотрели друг на друга. — Погодь, а где Фролова? — С добрым утром! — Захаров театрально хлопнул руками по бокам и дал товарищу отрезвляющий щелбан. — А Фролова дома, у неё животик, видите ли, болит. Вот же падла! Где-то сзади раздался удивлённый женский возглас: — Захаров, что за выражения?! Главный клоун класса, цокнув языком и закинув рюкзаки куда-то на последнюю парту, уже на приличном расстоянии показал средний палец в сторону кабинета языка и литературы.***
Трудно сказать, почему из всех скамеек в школе Никита облюбовал именно эту. Разве что за ней было большое окно, приятно освещающее и золотившее слабеющими лучами октябрьского солнца макушки седоков; но ведь в здании было ещё пара таких мест, да и, уж очевидно, не по таким критериям Никита выбирает. Обычная, деревянная скамья, явно видавшая лучшие времена. Однако Никита восседал на ней с таким величественным комфортом, что Вадиму порой тоже хотелось, чтобы твёрдая поверхность вдруг стала пуховой периной. У Захарова был странный пунктик на определённые местечки в городе — как только он их занимал, «чужих» там больше не воспринимал. Никита слегка наклонился и скрыл лицо в плече Вадима, держа в руках что-то небольшое, чёрное и квадратное. Костин ощутил тёплое дуновение в предплечье и затем обнаружил пар, исходящий от рта Захарова и своей руки. Костин очумело глянул на одноклассника, но тот уже спрятал под в рукав и расслабился, закинув ногу на ногу. — Пускай Настя только попробует завтра не прийти, — сказал Никита, покачивая ногой. — Я такое придумал. — Что? — Потом узнаешь, — загадочно улыбнулся заговорщик, — это из разряда приколов над нашим Михаилом. — Он там ещё не сдох? Собеседник прыснул, хотя Вадим оставался каменно серьёзным. — Ну, Вадик, вроде сидишь-сидишь, как истукан, а потом выдашь. — Есть у кого учиться. Захаров затянулся и испустил пар, явно чувствуя себя, как дома. — Новая жижа. Будешь? Костин взял под. Он грел ладонь, словно маленький тлеющий уголёк. — Новая? — Со вкусом колы. Что ты его гипнотизируешь? Соси давай. — Да я… — начал было Вадим, но тут же сделал затяжку. Пахло действительно газировкой, а химозный вкус напомнил о фастфуде и детстве, которого никогда не было. Дегустирующий закашлялся. — Ну, не знаю, — заключил он и отдал вещь владельцу.***
Осень дыхнула на деревья, и их листья желтели, краснели, опадали. Она щедро, словно на прощание, залила родные улицы тёплым светом. Вадим поднял голову — было немного облачно, и сделал вдох. В свежем воздухе как будто носилось что-то новое и едва уловимое. Мальчики не спешили, возвращаясь в школу из магазина «Берёзка» и шурша пачкой чипсов. Никита — потому что следующая геометрия, можно и не торопиться; Вадим — по какой-то самому ему непонятной причине. — …ну я телефон Новикова слямзил и положил в горшок с цветком, — повествовал Никита, громко открывая школьную входную дверь. Пожилая вахтёрша бросила красноречивый взгляд на вошедших. — Давай сразу в класс, не хочу на первом сидеть, — предложил Костин. И, видимо, не зря: едва ли ребята поднялись на второй этаж, как исходящий из кабинета математики шум был отчётливо слышен даже на фоне суеты в коридоре. Никита бегом заскочил в класс и бросил рюкзак на чудом свободной задней парте в ряду у окна. — Это мы с кем, с одиннадцатым? — спросил Захаров у одноклассника Вовы, очень занятого своим телефоном. Получив в ответ кивок, Никита засветился от радости. Вадим плюхнулся на стул, как на диван, проигнорировав болевые ощущения в области пятой точки; усадил пачку чипсов на место соседа по парте и лёг на неё, скрестив руки над головой. — Я ща приду, — предупредил Никита. — Чипсы надо щас под шумок открыть, — одновременно произнёс Костин, поворачивая голову к Захарову и щурясь от солнца. — Спрятать, а на уроке схавать. Однако оба мгновенно отвлеклись на человека, севшего впереди. Михаил Новиков*был новым лицом в Тихореченске. На вопросы он отвечал, что приехал из города побольше, но никто так и не понял, что его семья забыла в этой дыре. Учителям он пришёлся по вкусу, — мальчик умел рисовать, делать домашние задания и не возникать, а вот 10-А принял его прохладно. Неизвестно откуда взявшаяся неприязнь Захарова усугубила холодный приём: Миша всегда сидел один и, зачастую, держался поодаль от остальных ребят. — Где изволил отсутствовать в пятницу? — поддаваясь неожиданному импульсу, Вадим положил руку Мише на плечо, но сразу отпрянул. — Я у него уже спрашивал, оно как партизан, — развеселился Никита, — ответь человеку, а? На свидании с парнем был? Вадим взглянул на руку, сохраняющую остатки тепла. То ли Мишина чёрная толстовка, в которой он тонул, так нагрелась, то ли Миша сам по себе был тёплый, как костёр. — Дома. Семейные обстоятельства, — ответил Новиков себе под острый, тонкий нос. — А-а, о как, — понимающе отозвался Захаров, — а я-то думал, что мы с Вадиком единственные выжившие натуралы в этой зоне отчуждения. Вадим проследил за взглядом Миши. Тот глядел в окно, на унылую колоннаду панельных домов, спрятавшихся в разноцветной листве. Словно пепел, на Вадима опустилось почти необъяснимое чувство, которое он уже ощущал раньше. Кто-то помнил эти постаревшие тополя, клёны и берёзы совсем маленькими, видел, как они растут, отдыхал под их тенью. Тысячи людей обитают в этом бетонном лесу, такие же, как сам Вадим, с роем мыслей и красной кровью внутри, но каждый со своими ежедневными заботами, судьбой и жизнью. Все люди разные. Но такие одинаковые в мелочах? Какой-нибудь человечек, например из вон того окошка, слегка проспит но придёт на работу а возвращаясь по пути зайдёт в ту же «Берёзку», задумается, не купить ли ему макарон, хлеба, масла? Решит, что всё-таки нет, не надо, и дома, перед тем, как достать табуретку и верёвку, кинет прощальный взгляд на родную школу номер четыре, — кто-кто, а она единственная всегда была рядом, в любом состоянии и в любое время. Вместе с прозвеневшим звонком, в кабинет бодро пришагала учительница математики, Валентина Николаевна. Вадим автоматически встал и сразу сел. Никита смеялся, парил втихую, комментировал всё, что можно и участливо толкал в соседа по парте чипсы. Костин терпеливо улыбался и не мог протолкнуть в себя ни кусочка. Слегка тревожное и мрачное ощущение царапало ему глотку. Он незаметно вглядывался в Никитино лицо и пытался отыскать ответ на какой-то глубоко личный, таинственный вопрос. Под гудящий бубнёж математички о грядущих экзаменах и монотонные перешёптывания Вадим украдкой осмотрел кабинет. Здесь вместилось умников, дай бог, чуть больше тридцати, — и это если считать десятый и одиннадцатый классы вместе. Вот такая тебе пища для размышлений, Вадим. Через полчаса эти люди встанут, покинут эти стены и будут помнить только самих себя. В конце концов, кому какое дело до какого-то Вадима Костина да и мало ли на свете Вадимов? Костин плавно сместил взгляд на парня, сидящего впереди. Миша скучал, в расслабленной позе рисуя что-то в тетради. Солнце зашло, и светло-серый свет коснулся его тёмных, густых волос так, что будь небо чуть поярче, они почти казались бы сияющим нимбом. «Михаил у нас со странностями», — любил говорить Никита. Что ж, Вадим согласен: Новиков был до того странный, что ему, наверное, в глубине души и не было бы безразлично, если бы вдруг в мире на одного Вадима станет меньше. — А давай посоревнуемся, кто крикнет «жопа» громче, — не унимался Никита, всё это время беспокойно ёрзав на стуле и накрошив на парте, как у себя дома. Вадим смерил его хмурым взглядом и кривыми губами. Никита цокнул, резко сменив позу — расставил ноги в разные стороны и запустил руки в карманы штанов, а через несколько секунд наклонился и положил пару крупных крошек в капюшон Мише. — Да чё ты ссышь, ёлки зелёные, — легонько толкнул локтём он Костина, — всем насрать на тебя. Давай. — Да хорош уже, — не выдержал сосед по парте, и, прикрыв глаза и помолчав, вдруг выдал спокойное, словно вырванное из повседневного разговора: — Жопа. — Жопа, — прозвучало другим голосом, более громко и победно. Несколько удивлённых голов повернулись в направлении их парты. По кабинету прошлись тихие смешки. Набравшись храбрости и воздуха, Вадим издал уже достаточно ощутимое: — Жопа! Как будто нарочно, класс так притих в ожидании, что зычное, протяжное… — Жопа-а-а! …уже не мог игнорировать никто. Взорвавшиеся от смеха подростки наблюдали, как за считанные секунды Валентина Николаевна, которой, видимо, надоело притворяться глухой, сорвалась с учительского места и скоростной походкой направилась к нарушителям порядка. Округливший глаза Вадим едва ли успел поднять голову, как над ними возвышалось полноватая, низкая фигура учительницы. До уха донеслось характерное, кроткое «Ёбаный…». — Покажи свою работу за урок, — непонятно кому потребовала Валентина Николаевна. Выполнения просьбы она не ожидала — сразу принялась рыться в тетради Костина, яростно сминая её пальцами. Костин и Захаров медленно переглянулись. На лице Никиты торжествовала улыбка. Из двадцати четырёх листов было кое-как заполнено не больше десяти. Надо отдать ученику должное — там было всё, кроме домашних заданий: пара классных работ — правда, все они на словах «Классная работа» и кончались, многочисленные и крупные Никитины художества в виде половых органов и нецензурных выражений, а ещё… крошки и жвачки? Вадим с замирающим сердцем следил за лицом учительницы. С внимательным и непроницаемым выражением она смотрела в тетрадь, казалось, вечность, пока не швырнула её, как мусор, обратно к обладателю. — Доставай дневник, — якобы успокоившись, холодно и не терпя возражений, бросила она. — У меня его нет, — раздался голос Вадима, прячущий нарастающую тревогу спокойным, даже немного скромным тоном. Десятиклассники и одиннадцатиклассики замолчали, как рыбы и вперили свои изучающие взгляды в участников представления. Даже в коридоре стих любой шум. Не хватало только попкорна. — Как это «нет»? Мне что, сейчас проверить твой рюкзак? — Да нет у меня его, ни в рюкзаке, ни дома. Вообще нет. — Хорошо, хорошо, — проговорила Валентина Николаевна, нервно размахивая руками, — значит, после этого урока я иду к Анастасии Михайловне, скажу, что с родителями Вадима Костина нужно провести несколько профилактических бесед. А ещё лучше — оставить ученика на второй год. — Да сильно он вам всрался на второй год, — с еле сдерживаемым смехом прошептал Никита. — И скажу, что нужно также поставить под вопрос пребывание в десятом классе Никиты Захарова, — поспешила добавить она, снова повышая тон. — Где твой дневник? — А мы с Вадиком уже студенты, — с ухмылкой кинул тот. — Ах, вы слышали, уже студенты! — и, под протестующее Никитино «Э-э-э!», Валентина Николаевна схватила лежащий на парте телефон. — Вы не имеете права! — тут же вскочил владелец гаджета. — Не имеешь права здесь ты, Захаров, так себя вести, — парировала учительница, оставив добычу на учительском столе. — Да что я сделал-то?! — Вот именно, что ты ничего не делаешь, абсолютно! И ты Костина за собой потащил. Вон, у Лесняка за четверть будет два, но он сидит, молчит уже! — она кивнула в сторону одиннадцатого класса. — Больше всего ненавижу наглых! — Наглеете здесь вы, — с вызовом ответил Никита, — вы не имеете права забирать телефон. Морщинистое лицо Валентины Николаевны исказилось от злости и нервного смеха. За быстро цокнувшими каблуками захлопнулась дверь, и за этим, как по цепной реакции, в классе воцарился шум и хохот. Широко улыбаясь, Никита выдержал долгий взгляд Костина. — Вот истеричка, и сразу дверью хлопать, — в очередной раз подметил Захаров. Из глубины класса послышались громкие восклицания: — Она, походу, к директору пошла! — Да, по-любому пошла! — А телефончик-то мой не прихватила, — сказал Никита, быстро пришагав к учительскому столу. — Хватай вещички и сьебывай! — обратил на себя внимание Лесняк; он приподнялся, подался вперёд, и, словно его осенило, щёлкнул пальцами. — Сьебывай, прямо в окно! Старшеклассники встретили идею торопливым включением камер. Никита уже оказался рядом с Вадимом и настойчиво толкал того в плечо. — Блять, вы чё? — вырвалось у Костина, стараясь всем своим существом показать, что он думает об этой затее. — Да никто не скажет ей! — заверил Лесняк. — Реально, — сразу подхватил Никита, сгребая тонкую тетрадку и ручку в полупустой портфель. — Чё тебе стоит, Костин? Ты чё, хочешь остаться у этой пидораски? Ну, ты как хочешь, а я по сьебам. Ещё не хватало истерики какой-то пенсии слушать. С громким, мученическим «О-о-ой», Вадим поспешил на помощь Захарову, боровшемуся с заевшей фурнитурой окна. — Блять, оно же должно быть новое, какого хуя?! — Да ты что, окно никогда не открывал?! — крикнул Вадим, дёрнув словно намертво приклеенную ручку. Захаров посмотрел на помощника с таким выражением, что каждый мог бы расшифровать его как «А я что говорил?» Наконец, уже в четыре руки, окно издало характерный открывающийся звук. Не медля, Никита отправил свой портфель в открытый полёт. — Погоди, — опомнился Вадим, — мне же нужно своё собрать! — Да похуй, — махнул рукой тот, и, покидав немногочисленные вещи в рюкзак товарища, отправил его туда же, куда и свой. На лишние размышления он не потратил ни секунды. Послышался глухой звук падения. Из окна он выбросился так, словно занимается этим по расписанию пару раз в неделю. Костин выглянул из окна, надеясь, что никто не заметит, как сильно бьётся его сердце и бледнеет кожа. Захаров приземлился удачно — он хвастовливо махал рукой, показывал средние пальцы оставшимся в классе неудачникам и вызывающе глядел на второго парашютиста. Назад пути тоже не было. Сзади подгоняли раззадоренные подростки, улюлюкали и выкрикивали какие-то одобряющие слова. В голове Вадима было пусто и одновременно тесно; в ней вертелась сотня мыслей, быстро сменяющих друг друга. В основном это были нецензурные выражени я, но было как будто что-то очень важное и резкое, появившееся на секунду. Но Вадим уже не мог вспомнить. Единственное, что осталось в памяти чётко — слегка болезненное ощущение твёрдой почвы под кроссовками и потемнение в глазах.
