Одна причина почему

Усталое лицо отражается в воде. На нем остались одни темные глаза и скорбно опущенные губы. Морган ведет пальцами по поверхности, почти невесомо касаясь ее самыми кончиками, как водомерка. Шаг. Шаг. Шаг. Круги на воде расходятся от ее легких касаний, разбивая рябью отражение. Она сидит на полу, опираясь подбородком на руку, и смотрит на воду, уже невозможно долго раздумывая над неким роковым решением. Шлеп-шлеп-шлеп. Вода бьется о черные борта с тихим плеском и возвращается волнами, накладываясь друг на друга, перекрывая одна другую, как мысли в ее голове. «Стоит ли? Но ведь нужно. А нужно ли? Давно решила. Может, оно само схлынет? Знаю, что нет. Может попробовать другой путь? Пробовала, никто не смог помочь: ни психологи, ни ведуньи, ни маги, ни сновидцы. Тогда только сама. И только так.» Взгляд падает на поблескивающий в отражении зеркала металл. Грудь сжимается от тревоги, а живот начинает по-странному тянуть, как перед трудной контрольной в школе. Морган выдыхает и бьет по спокойной воде ладонью, окончательно разбивая зеркальную двойницу. Поднимается с коврика, босыми ногами ступая по едва теплой плитке пола. Морган знает, что очень сильно расстроит маму. Знает, что покажет собственную слабость… Но ей нужно, просто необходимо еще раз увидеться с отцом. Ещё раз поговорить с ним перед тем, как окончательно отпустить его смутный фантом из раннего детства. Его теплые карие глаза, темные волосы с пробивающейся сединой, явные морщинки, лучиками расходящиеся у глаз и носа при широкой улыбке, мягкие касания шершавых больших ладоней, крепкие объятия, запах масла, металла и терпких дорогих духов, который укрывал ее каждый день перед сном на несколько минут, когда мир сжимался до маленькой комнаты и нескольких десятков сантиметров комфорта. Ей нужно проститься с этим. И у нее нет иного способа: все известные уже проверены, все невероятные уже испробованы, все невозможные — отвергнуты. И ей остается только добровольно уйти из жизни. Ненадолго умереть, застрять где-то между жизнью и смертью. Оказаться в том самом месте с мягким оранжевым светом, где она уже бывала до рождения на свет. Почему она помнила об этом? Почему никто другой ни разу, сколько она ни спрашивала, помнят ли они тоже, не ответил ей? Но она помнила: томесто— бесконечное мелководье, одинаково расходящееся во все стороны ровной ржавеющей гладью. Оранжевый океан снизу и сверху, где свечение излучает все, а воздух кругом — жидкий переливающимся свет. Морган медленно снимает одежду, оставаясь в одном белье. Старк выдергивает из брюк плетеный кожаный ремень, пропускает его между пальцами, складывает вдвое, натягивая. «Хватит ли прочности?» Обматывает плечо, затягивая жгут на левой руке, и десяток раз сжимает-разжимает кулак. В отчетливо проступающие вену втыкает иголку, укол резкий и неприятный, на поршень нажимает быстро, но вспышка внезапной боли оглушает, и она всхлипывает, откидывая шприц. Совсем отвыкла от этого ощущения. Один кубик гепарина должен затормозить скорость свертывания крови, чтобы визиттудаудалось растянуть на подольше. Старк резко срывает самодельный жгут и натягивает на предплечья почти до самого локтя два полупрозрачных браслета с тончайшими нитями-микросхемами внутри. Они переливаются радужным металлическим блеском в полости силикона. Эти устройства должны пережать вены, в случае критической кровопотери, с них же Пятнице поступит сигнал на вызов скорой. Морган не питала иллюзий насчет рискованности своей затеи или невероятных резервов своего тела. Она была обычным здоровым человеком, не суперсолдатом с суперрегенерацией или взрывоопасным модификантом. Забирается в ванную, с трудом перекидывая ноги через борт, потому что дрожит. Так сильно. То ли от страха, то ли от усталости — последний месяц был жутким и бессонным. Она устраивается поудобнее, ерзая на дне по шею в теплой воде, откидывает голову в специальную выемку. Делает несколько вдохов, чтобы успокоиться. Она сама знает, что иначе еще неизвестно долгую вечность ее будет преследовать этот узел из привязанности, боли и памяти, не давать идти, как гиря, привязанная к ноге. Морган несмело берет в руки кинжал с широким лезвием, подарок дяди Баки, заточенный лазером. Такой крепкий и закаленный, что режет в полете перо и безболезненно втыкается в каменные стены без потери остроты. Морган крутит его в руках, думая, как осторожно разрезать собственную кожу. Можно было бы использовать любой другой нож или специально заказать скальпель, но в том, чтобы резать вены подаренным для защиты ножом, есть свой ироничный шарм и немного самоистязания. Наконец она подносит лезвие к запястью и долго примеряется, водит по венам, почти любовно поглаживая. Но вот момент, лезвие запинается и соскальзывает, раня. Девушка всхлипывает, возвращая нож на место, к маленькому укусу, оставленному металлом, ведет лезвие по коже до тех пор, пока на поверхности не выступают капли густой тёмной крови. Они стекают, падают крупными гранатовыми зернами в воду, разбиваясь и растворяясь в тишине. Порез превращается в длинную и глубокую рану. Виртуозно, словно музыкант, играющий на пределе, но не рвущий струн, она обходит сухожилия. Для второго пореза примеряется дольше. Идеальной параллельной под первую алую полосу ложится вторая, движение нервное и резкое, как чирк спички — капли летят прочь, в сторону, плеском краски авангардиста оставаясь на стене. Она считает собственные вдохи и на третьем вновь дергает орудие, оставляя новый мазок и еще, и снова. Пять полос кровоточат, заливают руку и ладонь, текут по локтю, капая и капая вниз. Она едва может сжать левую от боли, упирая ее во взмокший лоб. Нужно переложить нож. Но мокрые дрожащие пальцы едва слушаются, и сомкнуть их на рукояти Морган удается не сразу. Хват хлипкий, потому порезы на правой более глубокие, неровные и беспорядочные. Но при том более медлительный. Она делает долгие паузы и режет от себя, в сторону. После каждого остается все больше брызг, они летят дальше и выше, окропляя стены кровавым дождем. Последнее движение, и Морган падает в воду, откидываясь всем телом, позволяя рукам безвольно раскинуться по краям ванны. Порезы достаточно глубокие, чтобы достать до вен, но не истечь кровью. И даже если она начнет сворачиваться, теплая вода поможет предотвратить окончательное отвердение. Размаривает. Морган прикрывает глаза, куда-то уплывает. Она совершенно не боится, ибо знает, что не умрет. Это легче воспринимать как очередной эксперимент, только над собой. Капля по капле ее покидают силы, и она окончательно теряется в ощущениях тепла и укромной темноты. Кругом один красный свет, на далекие мили вокруг только ровное рассеянное свечение, исходящее, кажется, из самого воздуха, и под ногами, снизу — точное отражение верха. Она стоит под какой-то деревянной аркой в той же одежде, какую надела сегодня утром. Делает несколько шагов: слышится плеск, она идет, ступая по земле, но все залито водой, чей уровень едва превышает высоту подошвы кроссовок. Морган шагает, ориентируясь на внутреннее ощущение, которое тянет ее куда-то дальше. Наконец, среди оранжево-бордовый марева и плеска проступает новый звук — шелест листьев. Она оглядывается и замечает неподалеку деревья, затем палатку и пластиковый стол со скамейками. Рядом — детский стульчик. Это место, появившееся из ниоткуда, задний дворик их дома, где она играла с… Морган замирает — спиной к ней стоит человек. Мужчина. Его плечи опущены и он явно растерян, раз озирается так, словно ищет что-то… или кого-то? — Хэй! — она произносит это раньше, чем успевает подумать. Окрик слетает с губ, врываясь тревожным громом в умиротворяющий шелест. Она ежится, пространство вокруг угрожающе сжимается, будто стремится защититься от постороннего вмешательства. Здесь не должны раздаваться крики. Не должна проявляться жизнь. Мужчина поворачивается, озадаченно оглядывает её. Это он. Тот самый, у кого теплые руки, колючие от бороды поцелуи, запах масла и железа, и кто знает, где достать самые вкусные чизбургеры на свете. А еще она любит его в три тысячи раз сильнее, чем он её. Они несмело шагают навстречу друг другу. Она смотрит на него завороженно, он на неё — озадаченно, как всегда заламывая брови и сжимая зубы, когда думает о чем-то сложном и важном. — Мы знакомы? — между ними менее полуметра, и он все еще не понимает, что происходит. Морган хочется закричать, преодолеть это ничтожное расстояние и броситься ему на шею, потому что ей так не хватало папы все эти чертовы пятнадцать лет, что прошли с Битвы за Землю. В его груди ярко-голубым светится реактор с наноботами, он одет в термокуртку и штаны, не хватает только темных очков, совсем как в тот день, когда… его не стало. Когда она видела его в последний раз. Когда он прощался с ней, не зная, вернется ли живым. Где-то внутри она все еще ненавидела Стива Роджерса, который пришел в их дом и разрушил ее детство. Заставил ее отца вновь стать героем, попросил его бросить свою размеренную жизнь и семью, чтобы опять спасти человечество, задолжавшее ему за все предыдущие подвиги на пару тысячелетий вперед. Ненавидела Стива Роджерса, который забрал у нее отца, а сам исчез в прошлом, обретя счастье с любимой женщиной, несмотря на время и обстоятельства, разделившие их однажды. Морган ненавидела его и не понимала, почему?! Почему он имел право нарушить законы бытия ради своего счастья, почему имел право жить и дышать, любить, целовать свою жену, смотреть, как растут его дети и появляются внуки, а ее папа — нет. Почему он мог бросить друга, прошедшего через семьдесят лет ада, перекинуть обязанности Капитана Америки на кого-то еще и отказаться быть героем, а Тони Старк — нет. Она с мучительным стоном втянула воздух сквозь зубы. Нельзя было тратить время на сожаление и злость, его было слишком мало. — Довольно близко, на самом деле,— она делает еще пару шагов, позволяя разглядеть себя чуть лучше. — Потому что ты... — он сам подходит ближе, поднимает глаза, слегка щурясь. Чуть наклоняет голову в сторону и поднимает руку, пытаясь охватить всю ее фигуру, — потому что ты Морган, — ладонь падает, он произносит это столь отстраненно, что контрастное удивление на его лице подобно шоку. Морган замечает блеск кольца — платиновое обручальное кольцо, самого простого дизайна, мама все еще носила такое… — Привет, пап, — выходит тихо и жалко, совсем не так, как она хотела. — Вау! — он подходит вплотную и обхватывает ее ладони, как всегда холодные и шершавые, своими безумно теплыми. — Кажется, сработало, — он совершенно не уверен в том, что у них получилось. Что Мстители действительно всех спасли. Он не может этого знать, потому что победить Таноса и его Черный орден — это еще не все. Это не значит, что все пришло в норму. И вовсе не означает, что удалось восстановить разрушенную базу, схлопнувшуюся экономику, границы стран и ошеломленное общество, расколотое на выживших и вернувшихся. Нужно было помочь растерянным людям, вернувшимся внезапно в мир, обрести дом, работу и семью. Необходимо было достичь мирового баланса и заставить людей жить, как раньше. Он не видел этого, не мог помочь и поддержать, его попросту там не было. Не могло быть. — Да, — Морган хочется рассказать так много. Как она закончила школу и колледж, как написала собственный код, как собрала первый мопед из мусора, как впервые вырвала зуб и сломала руку, как научилась драться и стала опорой для мамы, как влюбилась, поцеловалась и напилась, как они с Питом… внутри было так много мыслей, эмоций и событий, но не было сил облечь их в слова, а потому она сказала: — Да, для меня это сработало. Я выжила, выросла. Он продолжает держать ее за руки и всматриваться в лицо, замечая знакомые черты: губы Пеппер, ее изящные уши и молочную кожу, собственные карие глаза, мамин нос и ее же густой, яркий каштан волос, большие объемные волны бабушки-Старк, форму лица Говарда и эту фамильную презрительно-гордую искру гениальности в глазах. То, как по-семейному она дергает губами в горькой короткой улыбке, говорящей ему намного больше, чем слова. И как в волнении трясет головой едва ли не на каждое слово, совсем как Пеппер. — Но не для тебя, — опять эта колкая короткая улыбка. Боль вперемешку с печалью. Так знакомо. Так точно все, что чувствует он, отражается на нежном лице напротив. Он отпускает руки и отходит, в последний момент почти касаясь лица. Хватается за переносицу, отворачивается, не желая смотреть на нее. Осознать все это не сложно, он слишком умен для глупого отрицания. Но гениальность не спасает от боли и ошибок, а их осознание оказывается еще более разрушительным, ведь он с предельной ясностью понимает весь масштаб и видит путь, ведущий к этим ошибкам. Его дочь выросла и теперь оказалась здесь. Отрицать ее реальность бессмысленно, ведь все уже свершилось. Она повзрослела без него, он не увидел как это случилось, не был рядом, потому что… — Прости, это… кажется, я принял неправильное решение. Боюсь, я совершил ошибку, — говорить это, глядя ей в глаза, настолько же больно, как слышать слова предательства от Оби, лежа оглушенным на полу. Он ее предал, бросил ее, совсем как крестный когда-то предал и бросил его посреди пустыни в плену у террористов с рвущейся к сердцу шрапнелью. — Я знаю, пап. И еще знаю, что отпускать может быть сложно, — она говорит то, что когда-то ей говорил психотерапевт. Произносит эти слова, заученные, вбитые в ее разум сотнями повторений, и сама пытается поверить, убедить себя в том, что ей нужно наконец отпуститьего.А ему — отпустить свои ошибки и оставить сожаления. Отпустить ее и перестать приходить во снах, наполненных солнечным светом, яркостью красок, шелестом весенней листвы, теплым ветером, необъятным детским восторгом и любовью. Она вспоминает один из десятков, похожих друг на друга, сеансов с доктором Марсден, специалистом по преодолению горя и проработки утраты: «Морган, мы уже говорили об этом множество раз, но я хочу, чтобы ты услышала меня и наконец поняла, что принятие — это процесс. Ты не можешь враз перестать чувствовать боль и обиду. Не можешь в мгновение научиться жить в новых реалиях. Отпускать близких может быть тяжело. Но ты должна позволила себе принять то, что их уход — не наш выбор и не наша вина. Они не твои. Это не то, чего бы он хотел, не то, чего ты он желал. Так просто произошло. И я прошу тебя дать себе время принять его отсутствие, пережить его смерть и научиться существовать в настоящем без него. Ты должна увидеть свое будущее без отца, насколько бы больно ни было об этом думать». Она слушала доктора Марсден, кивала на ее спокойные аргументы, будто все понимает и принимает, отвечала на вопросы и всячески делала вид, что она излечивается, как того хотели все близкие: мама, Хэппи, Баки, Питер и Харли. Но это не работало. Никогда. Она не могла собственными руками лишить себя отца, не могла оборвать последнюю нить, связывающую ее с папой — боль от его потери. Просто помнить — недостаточно. Людская память изменчива и ненадежна, им свойственно забывать, она же не желала забывать папу вовсе. Принять его смерть и двигаться дальше было сродни самоубийству. Это боль, что годами грызла ее изнутри, мучала, обгладывая по кусочкам истончающиеся нервы, и заменяя собой многое другое, однажды стала частью ее личности и теперь вырвать ее было почти невозможно. Однажды отчаяние довело ее до предела и она нашла путь. Обманом напоив Стефана и заставив его играть с Питером в карты на желание, она выменяла знания о Камне душ. У магов были какие-то странные отношения с обещаниями и клятвами, если они что-то обещали, то не могли этого не выполнить. И Стренджу пришлось, неудовольствие от ситуации читалось на его весьма живом лице, пустить ее в библиотеку и дать необходимые книги, а после сидеть и переводить то, что она не могла увидеть или понять в силу незнания языка и отсутствия магической практики.Оказалось, что у вселенской стекляшки внутри был целый мир, куда попадали души тех, кого приносили в качестве жертвы в обмен на камень. Там точно была Гамора, дочь Таноса, та ее версия, которую он убил, и Наташа, которая сама сбросилась со скалы, но и ее отец… Пусть ни в одной книге Санктум Санкторума не было ни строчки об этом, но само существование Мира Душ давало ей реальную надежду на то, что ее отец мог быть там. Потому что эти радостные сны, иногда превращавшиеся поутру в удушающую петлю гароты, не могли быть просто результатом работы ее разума. Она не ограничилась помощью Стефана, а пошла дальше, сделки с дьяволом не случилось лишь благодаря ее нерелигиозности, но некая колдунья, чьего лица она упорно не могла припомнить, рассказала, как найти путь в Мир Душ. Морган столкнулась с ней, гуляя по кладбищу, среди одинаковых гранитных надгробий. Сперва она ощутила взгляд, а затем увидела мерцающие во тьме глаза цвета фиалки. — Тебе не нужна магия или ритуал, твоя связь, — рука с длинными темными ногтями уперлась ей в лоб, — и так достаточно сильна. Нужно лишь оказаться на грани, и тогда ты найдешь проход, ибо всю жизнь с момента, когда камень душ коснулся твоего отца, ты была с ним связана. Сказав это, ведьма исчезла, оставив после себя порыв ветра, взметнувшуюся пыль и ощущение холодного касания. И вот, Морган наконец здесь, чтобы попрощаться. Она поняла, что пришло время, когда однажды попросту не захотела просыпаться. Когда гонимая всеми силами мысль: «Вот бы остаться в этом сне навеки», обрела четкость и стала всплывать все чаще, заменяя собой любые порывы и желания. Морган не была слабовольной нюней или мелкой соплячкой, способной лишь упиваться собственной слабостью. Она вершила свою судьбу и только сама могла разобраться с этим окончательно. Пришло время отпустить. Навсегда. — Но если кому-топриходитсяотпускать, то другие могут… Он молча кивает, начиная все чаще моргать, нервно водя головой. Лицо будто застывает в болезненной гримасе. Ее слова — одновременно сладость и горечь. Боли в них столько же, сколько и любви. — Я горжусь тобой. И скучаю по тебе,— как часто она мечтала, чтобыонсказал ей это. Чтобы он оценил ее заслуги и разделил ее победы. Чтобы обнимал крепко-крепко и говорил в макушку, какая она умница, как много она сделала и чего еще достигнет… но теперь она говорит ему о своей гордости, чтобы папа знал, что он не забыт, что она не стыдится его и он для нее намного больше, чем полузабытое детское воспоминание. Он громко вздыхает, согласно кивает, стараясь не моргать. Как же Морган жаль, что она не умеет читать мысли, не может сейчас забраться ему в голову и услышать, о чем он думает. — Но я сильная, как мама, — за этим заверение, попытка успокоить. Дать понять, что она справится, что они справились. Морган помнит, как маме было тяжело, как она украдкой плакала, когда думала, что Морган не видит; как часто прокручивала прощальную голограмму, записанную для них обоих. — И я счастлива… счастлива, что у нас было время вместе, — она не говорит о снах, это лишнее. Папа, кажется, вовсе не знает об этих видениях, онсамв них не появлялся… — И что ты был со мной, пока мог, — она надеется, что этого хватит, что ее слова о любви, памяти и гордости подарят ему прощение и освобождение. Надеется, что он сможет покинуть клетку Мира душ и отправиться дальше, в место-после-жизни. Тони молчит, но Морган видит как его темные уставшие глаза начинают блестеть от слез. Он смотрит вниз, водит взглядом по красной воде, ища что-то. Слова или решение? Раз, два, три. Сердце стучит в ушах тревожно и неровно. Пространство кругом становится тугим, словно нить затягиваемого стежка, и почти твердым, застывшим. Она никогда не любила ждать, напряженное ожидание — не ее стихия, почти противоестественное состояние для ее живого ума и импульсивной воли. Но ради него она готова ждать хоть тысячу лет, неподвижно и смиренно. — Если ты счастлива, то и я счастлив, — он выпаливает слова решительно, со скорость выстрела из репульсора, и ждет. Кивок. Секундная колкая улыбка. Смирение. — Я люблю тебя, — говорит Морган. Тони улыбается широко и светло, свободно и радостно. Это как вспышка взрыва в ночном небе, как метеорит, сгорающий в атмосфере. Настолько ярко и быстро, почти мгновенно. Обнимает за плечи, крепко прижимая к себе, целует в щеку и нежно шепчет на ухо: — Я люблю тебя в три тысячи раз больше…Морган… МОРГАН… В уши болезненным ударом ввинчивается чужой окрик. МОРГАН! Череп трещит изнутри и снаружи, каждый вдох дается с трудом. Почему? МОРГАН-МОРГАН-МОРГАН!!! Свет не режет глаз, но становится светлее. Тряска, металл, крик. Писк. Писк. Писк. Знакомый запах — тяжелый аромат древесной туалетной воды, который не в силах перебить даже запах хлорки. Питер.

***

Питер как раз заканчивает очередную симуляцию будущего эксперимента в лаборатории, когда на часы приходит оповещение и тишину разрывает вой сирены. Это действительно что-то экстренное. Он чертыхается, отодвигается от голо-стола, подскакивая с крутящегося стула без спинки, и оказывается на потолке. Так как это личная лаборатория, здесь некого опасаться, и он не скрывает дурацкие паучьи привычки. Один тап и с того конца раздается бесстрастный голос Пятницы: — Мистер Паркер, экстренная ситуация. Код С-0. Морган. Парамедики из ЭнЭй-Пресби уже в пути. Время прибытия — десять минут. С-0 — код ситуации, угрожающей жизни, где некто находится без сознания и не может оказать себе помощь. Это внутренняя система кодирования Мстителей, введенная после атаки на семью второго Кэпа, Сэма Уилсона, в 2026. Пит скидывает халат по пути к окну и бросает его за стеллаж с образцами, одним движением активируя костюм. Наноботы растекаются по телу шелестящей тонкой волной, и вот уже, стремительно преодолевая улицу за улицей, к одной из высоток Манхэттена летит Человек-Паук. Пока он пробирается, прыгая на паутине от здания в зданию, Карен пытается дозвониться на телефон Морган, но контакт «Мо» упорно не отвечает. Питер не надеялся на иное, но попробовать все же стоило. А вдруг? Паркер пробирается к окну в кухне, но оно закрыто, так что приходится разбить тройное стекло. Он знает, что по периметру здания и в самой квартире куча камер, но обвинения Человека-паука в проникновении со взломом в очередном выпуске Бюгл Ньюс не особо его заботят. Он входит в квартиру, повсюду тьма, только из-под двери ванной пробивается белая полоска света. Это очень плохо. Пит врывается в незапертую ванную, запинаясь о брошенную одежду, и врезается животом в раковину. Ноги слегка подкашиваются и он цепляется за раковину для устойчивости, перед глазами сцена из кошмара: на белых стенах красные капли и брызги, широкие разводы от ладоней и несколько отпечатков пальцев. На кафельном полу — целые реки и озера красной воды. Ее настолько много, что белый коврик пропитался, став багровым. Рядом с ванной поблескивает окровавленным лезвием армейский нож, выпавший из ослабевшей ладони. Здесь же лежит свернувшийся змеёй ремень. В доверху наполненной ванной — почти обнаженное тело Морган. Ее руки, раскинутые по бортам, залиты тягучими потоками темной остывающей крови,бегущей из вскрытых запястий. Она не утонула лишь потому, что ее голова лежит в круглой выемке. Лицо бледное, а губы бескровные, почти синие. На полочке — открытый шприц, в корзине для белья — вскрытая ампула. Влажные вьющиеся волосы облепили плечи и грудь, как водоросли, запутавшись в которых, тонут неумелые пловцы. Пит стягивает маску, костюм скрывается нажатием на паучью эмблему. Одну ладонь он подносит ко рту, пальцы другой прикладывает к шее. Тончайшие волоски шевелит тихое дыхание, а сердцебиение такое слабое, что будь он обычным человеком, вряд ли бы ощутил его сразу. У Пита от страха бегут мурашки. «Она может умереть!» Он наклоняется и подхватывает Морган, вытаскивая из ванны с громким сильным плеском. Ледяная вода смыкается, с недовольством отпуская тело. Питер укладывает ее на пол в коридоре, подстелив большое полотенце под голову. В ящичке под раковиной находятся бинты, он разрывает упаковку и застывает. Это не первый раз, когда он видит искалеченное тело или предотвращает суицид. Обычно это кто-то чужой, отчаявшийся незнакомец, которому нужна помощь, а не тот, кого ты обнимаешь при встрече, целуешь в щеку, с нежностью слушаешь каждое откровение и наслаждаешься даже раздражающими привычками, вроде поедания пиццы в постели. Он перематывает руки, тур за туром накладывает давящую повязку, не пытаясь стереть кровь. Пульсации почти нет, кровь медленно сворачивается. Он обращает внимание на две полупрозрачные полоски, плотно обхватившие ее предплечья. Трогает их пальцами — то, что он принимает за провода, вспыхивает радужным переливом и тут же гаснет. В дверь начинают долбить — десять минут истекли. — Откройте дверь, скорая! Ключи находятся в причудливой вазе, формой напоминающей тессеракт, и он открывает дверь, пропуская двух парамедиков с набором. Сам же застывает, оперевшись на стену. В общем беспорядочном потоке мелькает: «Нужно позвонить миссис Поттс. Если Пятница этого еще не сделала». Морган закутывают в одеяло, просят его взять ее ID и уточнить SAA. Питер находит документы в третьем ящике стола, как всегда запертом на электронный биометрический замок, к которому имеет доступ уже около полугода — Старк добавила его в базу. Документы Пит хватает не глядя общей папкой и запихивает в карман толстовки. Он отправляется со Старк в больницу Ее везут в странном положении с приподнятыми ногами. В руке капельница, тело надежно зафиксировано на каталке, к груди ведут провода кардиометра. Дороги достаточно свободные, их почти не трясет, а благодаря Пятнице все светофоры горят зеленым. Сирена орет, в голове вибрирует от обилия звуков и сигналов, но он держится за ее руку, пальцы ледяные, лицо бледное, а волосы все еще мокрые. Пит находится в каком-то ступоре. Мыслей одновременно нет и при этом их слишком много. Он смотрит на ее неподвижное тело и думает, что она похожа на мертвеца. Он смотрит на ее лицо — думать о том, что ее могло не стать, больно. Он смотрит на нее и злится на нее, потому что она это сделала; на себя, потому что никак не смог этого предотвратить; на мир, который снова пытается отобрать у него самого близкого человека, как будто предыдущих потерь и смертей было недостаточно — дядя Бэн, мистер Старк, тетя Мэй, ЭмДжей и Нэд, и Гвен. Он даже пока не хочет называть то, что случилось, правильным словом. Просто попыткой. Пока они едут, Питер набирает личный номер Пеппер. — Миссис Поттс, это Питер, — сирена на фоне настолько громкая, что ему приходится почти кричать. — Здравствуй, что… — Это Морган. Мы едем в больницу. — Что случилось? — Она… без сознания с серьезной кровопотерей. — Питер, что именно произошло? — Простите, Пеппер, — Питер делает судорожный вздох, — кажется, она пыталась убить себя. С той стороны — продолжительная тишина. — Куда ее везут? — В Ньюйорк-Пресбитериан. — Я скоро буду. Спасибо, Питер. Слышатся долгие гудки. Пит убирает смартфон в карман брюк и начинает поглаживать ладонь Морган. Все образуется. Все будет хорошо. Должно быть.

***

Когда они оказываются в отделении неотложной помощи, к ним назначают молодого смуглого врача с мягким испанским акцентом. — Как зовут пострадавшую? — Морган Старк. — Та самая Старк? — врач поднимает на него удивленные глаза. — Да. — Кто вы ей? — Бойфренд. Питер Паркер. — Что случилось? — Точно не знаю, меня вызвал с работы помощник. — Где же он? — Это ИИ, в 911 тоже позвонила она. — Когда вы обнаружили пострадавшую? — Когда это случилось — не скажу, прибыл за десять минут до приезда скорой. В это время медсестра разматывает тугие повязки на запястьях и пытается стянуть силиконовые браслеты с переливающимися дорожками плат, но у нее не выходит. — Это нужно снять, — категорично заявляет она. — Не думаю, что получится, — врач дотрагивается до браслетов и тянет на себя. Никакого эффекта — силикон остается на месте, — Это не украшение. — Но мы должны его снять, — возмущается медсестра. — Можете резать, — Питер почти огрызается. Неужели это так сложно — работать без лишней болтовни?! Все занимает около получаса, как раз подъезжает миссис Поттс. Питер бросается ей на шею, стоит ему только заметит миниатюрную фигуру гендиректора СИ. Он крепко сжимает ее худое тело, пытаясь обрести опору. Пеппер, сперва опешившая, обнимает его в ответ, мягко поглаживая по спине. Ее пугает сам инцидент, но еще больше — нетипичное поведение довольно спокойного и уверенного в целом Паркера. — Питер, я понимаю, это тяжело, но сейчас она в безопасности. Ты успел вовремя. — Это не я, а Пятница. — Не думаю. — О чем вы, Пеппер? — ИИ Тони всегда были своевольными, но не думаю, что Пятница стала бы без причины вызывать службу. — Так какова причина? Почему она… — Думаю, об этом стоит спросить мою дочь, когда она соизволит прийти в себя, а пока… — Пеппер обводит взглядом одиночную палату, куда по настоятельной просьбе Питера перевели Морган сразу после осмотра, — присядь и отдохни. Я схожу за кофе и закажу еды. А еще я привезла вещи, положи их, пожалуйста, в тумбочку. Миссис Поттс вручает ему пакет и удаляется. Питер некоторое время стоит молча, комкая шуршащий полиэтилен, подходит к кровати и садится на кресло рядом, оставляя одежду на коленях. Он не рискует взять ее за руку, но тянется вперед, укладываясь на бортик, защищающий от падения. — Морган, — зовет тихо и печально. — Морган, очнись. — Пожалуйста… Он не замечает, как засыпает, опершись лбом на сложенные руки.

***

— Морган… Морган, пожалуйста, очнись. МОРГАН! ОЧНИСЬ!

***

Просыпается же Пит от того, что его густые волосы перебирают пальцами. Он чуть придвигается, не желая прерывать ласку. — Ты звал меня во сне, — Морган шуршит прибоем на грани слышимости. Питер открывает один глаз и поворачивает голову на бок, усмехаясь. Такое облегчение слышать ее голос и видеть ее в движении. — Спасибо, и прости, что тебе пришлось пережить это, но… — она замолкает. «Рассказать ли?» — Я должна была увидеться кое с кем. В последний раз. Попрощаться, понимаешь? — она медленно ведет рукой, пытаясь обрисовать картину. — Почему? Это все Стрендж? Мир душ, да? — Пит зло и четкого проговаривает вопросы. Внутри него нарастает возмущение и гнев. — В этом причина? — Да. Но это папа. Мне просто нужно было… — Морган опять обрывает себя, всхлипывая. — Я так устала видеть одно и то же воспоминание во снах. Где он и я были счастливы вместе. Я хотела двигаться дальше, а не возвращаться снова и снова и болеть этой тоской каждый миг, — ее подбородок дрожит, а пальцы больше не гладят, болезненно вцепившись ему в локоны. — Я знаю, Мо. Я тоже. И да, однажды надо отпустить. Но пока ты помнишь, они с тобой, — Пит наконец решается поднять голову и увидеть напротив такие же теплые, карие и грустные глаза, какие он видел в последний раз у мистера Старка. У Тони. — Пит, я… прости, но нужно было. Я… спасибо, — она всхлипывает, уже в открытую рыдая от переполняющих эмоций. По щекам Пита тоже текут слезы. Они оба отчаянно болеют тоской, и пахнут невосполнимой потерей на километры кругом. Ее потеря одна, но такая большая и долгая, что, кажется, никогда не восполнится. Его множественные потери примерно равняются ее одной, но боли в нем больше в разы. Они, так странно переплетаясь ростками боли, совпадая по линиям разлома, как пазлы, если и не исцеляют, то поддерживают друг друга, как навалившиеся одна на другую античные колонны. Они все еще есть. Все еще здесь, а нетамвопреки многому. Живут и дышат. Они вместе и живы. И есть другие, самые близкие и совершенно далекие, которые живут и дышат, день за днем, рядом или где-то совсем далеко, но при произнесении их имени глаза наполняются блеском и внутри загорается самое теплое и нежное, что есть — у кого солнце, у кого очаг, а у кого свеча. Может быть, в этом и есть смысл? Единственная причина, почему стоит жить…