Как приручить аромантика: пособие по завоеванию каменного сердца

             С того дня, как Ген решился на авантюру по завоеванию сердца Сенку, прошло всего три недели. С того дня, как они познакомились – около полутора лет. А с того момента, как Ген подумал о том, что хочет поцеловать Сенку – не больше трёх-четырёх секунд.              Но именно этих секунд хватило, чтобы он понял то, чего не мог понять ни за три недели, ни за полтора года.              Ему потребовалось невероятное совпадение, связавшее детский голос двенадцатилетнего пацана, который когда-то вдохновил его стать тем, кем он стал, с единственным и неповторимым гением, который вдохновлял его этим «собой» оставаться по сей день.              Трудно было представить себе более романтичный момент. Ночь, созданная для того, чтобы говорить вещи, которые нельзя будет сказать завтра, лаборатория, космос в чашке Петри, и лунный свет на скулах и ресницах самого потрясающего человека на Земле.              Будто бы Ген оказался в сказке, а перед ним – его прекрасный принц.              Будто бы его отделяли всего несколько десятков сантиметров и одно-единственное решение от того, чтобы получить всё, чего он когда-либо хотел.              Да, Гену потребовалось всего несколько секунд, чтобы всё понять.              Хотя ему казалось, что это мгновение растянулось на вечность.              Только оказавшись в ситуации, когда эмоции полностью захватили его разум, затмив собой всю ту ересь, которая до этого там обитала, Ген понял, насколько сильно он облажался.              …Он только надеялся, что до него дошло не слишком поздно.              — Сенку-чан… Это действительно безумно красивый опыт, и очень забавное совпадение… но, прости, пожалуйста, мне что-то стало нехорошо. Я… пойду прилягу, ладно?              Была одна вещь, которая позволяла Гену играть нужную роль безупречно и лгать так, что этого не сможет понять даже Сенку.              Страх.              — Что случилось?              С губ Сенку тут же сошла улыбка, и он обеспокоенно потянулся к Гену, вероятно, намереваясь потрогать его лоб.              Ген крайне деликатно уклонился, с мягким смешком качая головой.              — Хах, да всё в порядке, ничего страшного. Голова разболелась, то ли от рома, то ли от запаха химикатов, или всё вместе... Просто нужно поспать. Мне и правда, видимо, не стоило пить. И, кстати, об этом… прости за цирк, который я устроил с песней. Тебе, наверное, было очень неловко. Я перестарался с шоу.              Сенку выглядел удивленным, сбитым с толку и всё таким же обеспокоенным. Но он не возражал и больше к Гену руки не тянул. И не мешал ему встать и пройти к выходу.              — Мне не было неловко, не переживай. Поспи, конечно. Дай знать, если станет хуже, что-нибудь придумаем.              Ген с улыбкой кивнул и помахал на прощание.              — Ага, спасибо, Сенку-чан. Спокойной ночи.              — Спокойной.              Он услышал ответное пожелание уже переступив через порог.              Лишь когда он отошел на несколько шагов, Ген позволил маске упасть со своего лица и дрожащей ладонью прикрыл рот в ужасе.              Он влюблён в Сенку.              Не влюбился только что, очарованный романтикой момента. Был влюблён давно и основательно.              Пока Ген на автопилоте добирался до дома, это было единственной мыслью в его голове.              Зато, когда он растопил печь и укутался в одеяло, подтянув ноги к груди и смотря в одну точку перед собой, эта мысль уже прогрессировала по логическим цепочкам, как по ядерным.              Его влюблённость в Сенку объясняла всё. Его сомнительные и постоянно меняющиеся мотивы, его странные и нелогичные реакции, его откровенную тупость.              Она была ответом на все его вопросы к самому себе, как на уже заданные, – на которые он придумывал подходящую отмазку, – так и на те, которые он в принципе технично избегал себе задавать.              Почему он залипал на смену имиджа Сенку, не мог оторвать взгляда от его глаз и улыбки, почему он чуть было не сорвался на поцелуй прошлой ночью и захотел того же этой, почему в его голове рисовались откровенные сцены, когда Ген «просто флиртовал», почему Ген сам при этом сыпался, теряя всё своё актёрское мастерство и менталистские навыки, и почему Сенку ему так часто снился.              Столько «почему», и только один ответ.              И ещё пара вопросов, ответы на которые были сложнее, но становились кристально очевидными, стоило Гену вычислить ключевую переменную.              Первое. Почему он пошел на спор.              Второе. Почему он боялся в нем преуспеть.              С первым всё было проще, и не так болезненно, как со вторым.              Действительно, почему же он вдруг загорелся идеей о том, чтобы под прикрытием спора соблазнить своего друга, негативно настроенного к отношениям? Он просто был влюблён в этого самого друга и хотел добиться взаимности. Так глупо и до смешного банально, что ему хотелось истерически рассмеяться и удариться головой о стену.              Не такой он был эгоистичной сволочью, какой себя окрестил. Всё ещё сволочью, конечно, но немножко другой категории. Скорее тупой, чем подлой.              Он не хотел заполучить Сенку, как «ачивку», потому что он весь из себя гений-манипулятор и любитель сложных головоломок, – он просто хотел это сокровище себе. И вцепился в первый попавшийся повод его захапать.              Кем вообще надо было быть, чтобы подумать, что Сенку был для него просто интересной головоломкой? И ведь не просто допустить такую мысль, но ещё и принять за истину.              Сенку был для него всем. Другом, опорой, путеводной звездой, источником света, защитой от тревожности, тем, кто понимал его лучше всех – родственной душой, если хотите, – удивительной загадкой, недостижимым идеалом, и абсолютно точно возлюбленным.              Вероятно, любовью всей его жизни.              И Ген знал это с самого начала. С того самого дня, как увидел надпись, вырезанную в коре дерева у пещеры.              Он знал, что захочет прикоснуться к этому разуму, и что влюбится в него как последний дурак. Если не будет контролировать свои эмоции.              Загвоздка заключалась в том, что Ген был уверен в том, что он их контролировал.              С тех самых пор, как ему пару раз в подростковом возрасте разбили сердце, он запретил себе влюбляться. Гену было слишком жаль своего ментального здоровья, он был слишком эмоциональным, чтобы подвергать себя таким испытаниям. Поэтому он хорошо поработал над тем, чтобы заблокировать в себе все свои глупые желания и надежды на любовь. И не воспринимать людей, даже самых интересных и очаровательных, как объект романтического влечения.              И у него получалось! Он прекрасно справлялся с тем, чтобы соответствовать установкам, которые сам себе внушил. У него вообще очень хорошо получалось перекраивать свою личность так, как ему было удобнее. Но у этой привычки был небольшой побочный эффект – он сам забывал, что у него там под этими всеми самовнушениями было изначально.              Свой автопортрет Ген так исписал поверх черно-белыми красками, что сам не помнил, какими цветами вообще был написан оригинал.              Вот так вот он и оставался слепым и глухим к собственным чувствам и упустил, что в глубине души у него всё это время сидел эмоциональный романтик, который безнадёжно сох по Сенку. И исподтишка руководил всеми его действиями незаметно для самого Гена. Очень удобно – Ген ведь всегда найдет, каким фейковым мотивом это прикрыть, дабы не признавать очевидного.              Всё, чего он хотел – это получить ответный романтический интерес. Не доказать себе, что он способен охмурить самого недоступного и недосягаемого идеального парня, а просто почувствовать себя любимым тем, кого любил сам. Обыкновенное и естественное для любого человека желание.              Вопрос второй. Почему, в таком случае, он боялся получить желаемое?              Ответ на это складывался из нескольких составных элементов.              Во-первых, Ген теперь прекрасно понимал Хрома и его слова о том, что он «не хотел добиваться Рури манипуляциями».              Весь план Гена, спор в качестве отправной точки, его мысли о Сенку как об «объекте», и поведение в целом – были исключительно неприемлемыми. А его размышления о том, что это было игрой, а он – игроманом, которого интересовал только приз, – неверны до степени полной противоположности истине. На самом деле, он хотел, чтобы Сенку к нему что-то чувствовал, вот только не так.              Не таким образом. Как говорил сам Сенку, «эта победа даже не ощущалась как моя собственная». Так вот, добейся Ген ответных чувств от Сенку, они бы даже не ощущались, как чувства самого Сенку. Словно Ген его приворожил, и всё, что чувствовал Сенку – ему внушили извне.              Совершенно омерзительным образом.              Это было не то, чего хотел для себя Ген, но, что важнее, не то, чего он хотел для Сенку.              Он ведь и правда любил этого человека.              И знал, что тот заслуживает лучшего.              Лучшего, чем влюбиться в придурка, который на него поспорил.              Во-вторых, Ген, не осознав своих чувств, сделал ошибочный вывод, что он сможет «заставить Сенку себя разлюбить». Правда была в том, что он, скорее всего, не сможет.              И дело было даже не в его способностях, а в силе воли. Если он будет знать, что у Сенку есть к нему чувства, он просто не сможет отказаться от этого наркотика.              Он не сможет ни отпустить его, ни до конца принять эти «внушенные» чувства.              В итоге они оба будут страдать – Ген от чувства вины и неправильности происходящего, Сенку – от непонимания, что между ними не так, да и в целом от того, что ему достался Ген.              Потому что, в-третьих, Ген действительно был жадиной. Особенно жадным он был до внимания. И дважды особенно – до внимания своего партнера.              Если таковым станет Сенку…              Ген не мог знать наверняка – да и никто не мог, ни одна живая душа еще не видела, каким, в теории, был бы Ишигами Сенку в романтических отношениях.              Но Ген мог предположить с практически стомиллиардпроцентной вероятностью, что он никогда не будет у Сенку на первом месте. И никогда не сможет получить от него того внимания, которого хотел – просто потому что Сенку не был способен по своей натуре уделять столько внимания чему-то кроме науки.              Гену было больно даже представлять, как мог бы выглядеть результат его, прости Господи, «трудов».              Сенку, который, попавшись в ловушку, начал чувствовать что-то новое для себя и пытаться с этим уживаться, параллельно восстанавливая мир с нуля, и Ген, мешающийся у него под ногами и по крупицам собирающий что-то похожее на любовь, параллельно сжирая себя чувством вины.              Ген даже не мог придумать более жалкой картины: человек, который хотел чувствовать себя любимым, но влюбился в того, кто не мог ему этого дать, и человек, которому вообще не нужна была любовь, но втянутый в эту историю насильно.              Потрясающе печальный тандем, и абсолютно нежизнеспособные отношения.              Вывод из всего этого был только один, и Ген этот вывод сделал сразу, как только осознал свои чувства.              Game Over.              Никакого поцелуя не будет.              Никакой четвертой фазы, никакого плана и никакого спора.              Его ведь предупреждали – и Укио, и Хром, – пытались внести каплю разумности в его глупую голову. Но он это упорно игнорировал, идя на поводу у своих желаний и отказываясь один-единственный раз, черт его подери, подумать.              Ген сам был виноват в том, какую яму он для себя вырыл.              Но Сенку он за собой в эту яму не потянет.              Он со своей влюблённостью как-нибудь справится. Главное было вернуть всё в исходное состояние, где они – друзья и компаньоны.              А если он каким-то чудом за три недели умудрился вызвать у Сенку более глубокую симпатию, её стоило обрубить до того, как она разовьётся в настоящие чувства.              Тогда всё будет хорошо.              Идиотский поступок Гена никому, кроме него самого, не навредит, и останется только гнилым пятном на его совести.              В его дверь аккуратно постучали.              — Да? — Ген отозвался машинально, резко вскидывая голову и отрывая лоб от коленей, в которые последние минут двадцать утыкался лицом.              — Ген? Ты ещё не спишь?              Ген про себя выругался.              Ну только этого ему не хватало.              Он мгновенно пожалел, что подал голос и не притворился мёртвым. То есть, спящим. Но отрицать очевидное уже было поздно.              — Нет. Что такое, Сенку-чан?              У Гена плохо получалось не звучать подавленно, и он надеялся, что Сенку спишет это на его самочувствие и усталость.              — Ничего. Я зайду, — это был даже не вопрос, а предупреждение.              В следующую секунду в дверном проёме показалась лохматая голова Сенку, а за ней и он целиком – с маленьким чайником и чашкой в руках.              — Я на секунду. Попей перед сном, травки хорошо помогают от головы.              Пока Сенку невозмутимо водружал посуду на маленький столик рядом с постелью, Гену очень сильно хотелось расплакаться.              Это была безумно трогательная забота, и Ген всей своей жалкой душой жаждал того, чтобы о нём так заботились.              Однако тревога в его голове противно ныла о том, что эта забота могла быть как обыкновенным проявлением лучших черт характера Сенку, за которые Ген его обожал, так и сигналом о той самой «более глубокой симпатии».              Обрубить её. Сразу же, без сомнений, – ради Сенку.              Ген сглотнул подступивший к горлу ком, и, хотя всё его нутро агрессивно противилось этим словам, вместо благодарности качнул головой и сухо сказал:              — Не стоило.              Сенку хмуро сдвинул брови и упёр руки в боки.              Ген начал ненавидеть себя. Последнее, что он хотел делать в этой жизни – это грубить и отталкивать Сенку.              — Не выпендривайся и пей. Всё, спокойной ночи.              Сенку испарился из его хижины так же быстро, как в ней появился.              Гену очень хотелось окликнуть его, попросить вернуться и стиснуть его в своих объятиях.              Увы, он больше не имел никакого права на эгоизм.              Он всё-таки налил себе чаю – кое как, едва удерживая чайник дрожащими руками.              И смотрел пустым взглядом на своё отражение в чашке – пока оно не исказилось рябью от упавшей капли.              Всё-таки разревелся.              Ну, заслужил.              

---

             Той ночью Ген снова практически не спал.              Нет, он определенно не проплакал всю ночь, не надо думать о нем так низко. Думайте ещё ниже.              Он немножко поплакал, немножко порефлексировал, какой он мудак, немножко поразводил драму, обнимая своё пальто и самоуничижительно говоря себе, что едва уловимый запах, оставшийся на воротнике – это единственное, что он мог себе позволить от Сенку, и совсем немножко времени оставалось на сон.              На следующий день он хотел сказать всем, что заболел, чтобы на законных основаниях забиться в уголочек на пару дней и не светить на всю деревню своим опухшим зареванным лицом, но мысль о том, что Сенку пойдет делать для него парацетамол, его остановила.              Поэтому Ген решил спрятаться за работой, на весь день сбежав на строительную площадку и приняв на себя львиную долю тяжелого и неблагодарного физического труда. Пока он тягал доски и орудовал пилой и молотком, как-то даже и забывалось, в какой жопе он находился.              Наутро после такой внезапной нагрузки у него так ныли мышцы по всему телу, что он избрал для себя другую тактику и резко подался в преподаватели, «случайно» оказавшись рядом, когда начинался урок японской письменности для деревенских, и заменив на посту учителя Юдзуриху, которой птичка по имени Минами несколькими минутами ранее напела песенку о том, что Тайджу повредил руку на стройке. С пользой, однако, Ген там поработал – информация, как никак, всегда была его главным оружием. Правда, для Тайджу это была всего лишь царапина, но Ген приукрасил историю о его ранении для сплетницы Минами и не прогадал.              Честным способом или не очень, но его план-капкан сработал, и Ген обеспечил себя ещё одним днём занятости в максимальном отдалении от лаборатории.              Он не избегал Сенку.              Ну, может быть, чуть-чуть. Он просто не хотел заставлять его беспокоиться о своем состоянии, потому что выглядел он, скорее всего, паршиво.              Или же Ген просто до сих пор отказывался называть вещи своими именами и избегал его.              Он, конечно, очень смело решил, что «как-нибудь» справится со своей влюблённостью. Только вот пока что он понятия не имел, как. В текущий момент времени он даже не знал, как смотреть Сенку в глаза. Тоже мне, великий актёр без Оскара.              На третий день после той самой ночи Ген набился в помощники к Укио. Он ни черта не понимал в навигационных приборах и пользы от него там было мало, но, если честно, он и не помогать пришел, а поныть.              Укио, очевидно, был более чем в курсе. За всё время их дружбы Ген помогал ему с работой по собственной инициативе ровно ноль раз. И, пока он кое-как пытался влиться в процесс калибровки магнитного компаса, Укио великодушно – из чистой вежливости – целых пять минут посозерцал его унылые потуги молча.              — Знаешь что, от тебя будет больше пользы, если ты ничего не будешь трогать, — не вытерпев, категорически высказался он по истечении оных минут, отбирая у Гена из рук компас, который тот, судя по всему, держал в неправильном положении. — Давай, выкладывай, что у тебя?              Ген даже не оскорбился на очередной нелестный комментарий о своей полезности. Он просто уронил голову в стол, обречённо вздыхая. В другой ситуации он бы справился с работой лучше – в той, где его голова не была бы забита мыслями о разговоре, ради которого он пришел, но очень не хотел начинать.              — Ты сказал, что я могу к тебе прийти, если мне потребуется совет, — очень нехотя пробурчал Ген. Он оторвал свой лоб от стола и, подперев рукой щеку, кисло посмотрел на друга в ожидании ответа.              — И?              — Что «и»? Я пришел. Давай свой совет.              Укио сел рядом с ним и отложил компас.              — Конкретнее, Ген. Какого характера совет тебе нужен? Было бы славно, если бы ты начал с того, в чём твоя проблема.              Ну конечно, он не стал делать и без того сложные для Гена вещи проще. Надо ему было заставить его признавать свои косяки вслух.              Ген промычал что-то нечленораздельное на уровне хныканья и сдался. Ему всё равно придётся переступить через себя и рассказать всё, как есть, раз уж он возжелал услышать голос разума в лице Укио.              — Ты был прав. Спорить на Сенку-чана было отвратительно. Я раскаялся во грехе и понял, что шёл на поводу у своих желаний и вёл себя как мудак. Само собой, продолжать это я не буду. Только теперь я не знаю, что делать дальше.              Укио сочувственно вздохнул. Похлопал Гена по плечу и коротко высказал то, что, видимо, хотел высказать еще в прошлый раз:              — Разберись в своих чувствах к Сенку.              Да, спасибо. Это был дельный совет, но уже не актуальный.              — В том-то и дело, Укио-чан, что я разобрался. Стало только хуже. Теперь я не знаю, куда деть эти чувства, как замять ситуацию со спором и моим флиртом, и как вообще вести себя рядом с ним, чтобы не вызвать подозрений.              Ген пронаблюдал за тем, как от его слов выражение лица Укио плавно сменилось с сочувственного на снисходительно-соболезнующее. Такое, знаете, выражающее немой вопрос: «Тяжело быть идиотом, да?»              Иногда Ген жалел, что так хорошо умел считывать чужую мимику. (Кроме Сенку, читать которого ему мешала собственная влюблённость.) Но он и сейчас не обиделся на Укио. Этот немой вопрос, в целом, идеально описывал его текущее состояние. Тяжело, да.              — То, что ты не рядом с ним, уже вызывает подозрения.              — Брось, я не настолько сильно к нему липну, чтобы 24/7 быть рядом.              Укио ответил лишь скептическим хмыканьем, и на сей раз Ген уже подумывал над тем, чтобы обидеться. Для мягкосердечного человека Укио крайне жестоко разбивал иллюзии Гена относительно того, насколько навязчивым он был.              Он встал со стула и принялся нервно ходить по чужой комнате из стороны в сторону.              — Ладно, если и так, сути дела это не меняет. Мое отсутствие вызывает меньше подозрений, чем присутствие, потому что я, блин, паникую. Я не могу взять себя в руки и играть роль прошлого Гена, как ни в чём ни бывало. Всё моё актёрское мастерство куда-то испаряется, как только я начинаю думать о том, как взаимодействовать с Сенку. Чёрт, да какое актёрское мастерство, я даже в глаза ему смотреть боюсь, и у меня коленки трясутся, как у школьницы.              Терпеливо дослушав, поворачивая голову вслед за его метаниями, Укио задумчиво сказал:              — Влюблённый волк уже не хищник?              Ген подумал, что ошибся с выбором второго лучшего друга. В Хьёге было и то больше сострадания.              Он остановился и раздраженно плюхнулся на край постели.              — Я, вроде, за советом пришел, а не насмешками.              — Ладно, прости. Хотя, мне кажется, ты знаешь, какой совет тебе нужен, просто хочешь, чтобы тебе это сказал кто-то другой, чтобы снять с себя ответственность за это решение. Но – хорошо, как хочешь. Вот тебе совет: собери яйца в кулак и признайся. Во всём.              Нет. Не-е-ет, нет, Укио был в корне не прав, Ген явно хотел не такой совет. Какой угодно, но не этот.              — Ни за что. Ты издеваешься? Как ты себе это представляешь? «Сенку-чан, я поспорил на десятку, что мы с тобой поцелуемся, но заигрался и попытался заставить тебя в меня влюбиться, потому что сам в тебя влюблён, прости меня и сделай вид, что этого не было»? Да он выгонит меня нахрен, и я буду, как Маугли, с волками в лесу жить.              — Не выгонит он тебя никуда. Ты буквально его правая рука.              Ген смутился, но лишь на мгновение. Такой титул был небольшим преувеличением. Правда, это уже было не столь важно.              — Ну конечно, не выгонит. Он слишком добрый. Но и так называемой «правой рукой» я после этого точно больше не буду. Знаешь, я лучше сам уйду в лес, чем буду до конца жизни ползать где-то здесь и смотреть на Сенку, который навсегда утратил ко мне доверие. Он мне это не простит.              Укио закашлялся, и Ген сощурил глаза, потому что это было подозрительно похоже на замаскированный смех. Он тут ему душу изливает, а гаду смешно.              — Он простил Цукасу, который ему хребет сломал.              …Ладно, доходчиво. Ген понял причину смеха. По сравнению с этим, его грехи были не такими тяжкими.              Укио тем временем продолжил:              — Серьёзно, Ген, ты драматизируешь. Ваш спор, конечно, тебе плюсов в его глазах не добавит, но Сенку же знает, какой ты… своеобразный. И, если он до сих пор позволял тебе с ним играться, то не особо-то он был и против. Помнишь, я же говорил тебе, что…              — Нет, — Ген перебил, резко качнув головой. — Не флиртовал он со мной. А если… А если так, то я облажался ещё сильнее. Если у него появились чувства… Я не разобью ему сердце, но… ему же это всё не нужно. Он горит наукой и восстановлением цивилизации, а я пускаю ему пыль в глаза, клянчу внимание и отвлекаю от основной цели. Это не принесет ему никакого счастья. Только проблемы.              Укио нахмурился и несколько секунд молчал, а затем сказал:              — А может, ты не будешь за него решать, что ему нужно, а что нет?              Ген горько усмехнулся. Звучало разумно, но, к сожалению, мало что меняло.              — Мы оба знаем, что я прав. Здесь абсолютно все знают, как Сенку относится к любви. Едва ли лучше, чем к изжоге или геморрою.              — Так-то оно так, но мой совет в силе. Поговори с ним. Он сам разберётся, как к этому относиться, и ты ему не чужой человек.              — Другой совет есть?              — Другого нет.              — Что ж… Спасибо, в любом случае, что выслушал, но… я не могу.              Ген остался у Укио до вечера и всё же помог ему с небольшими задачами по работе – чтобы не искать, куда ещё себя пристроить, не попадаясь на глаза Сенку.              Но больше злополучную тему ни один из них не поднимал.              И нет, Ген отказывался последовать совету Укио не потому что считал себя умнее или думал, что знал Сенку лучше. Просто у такого «разговора» было слишком много рисков. Слишком много необратимых последствий – ещё хуже тех, что он уже себе нажил.              А Ген был грёбаным трусом.