Камера. Мотор. Любовная сцена.

Камера! Мотор! Любовная сцена. Дубль первый. Нью-Йорк. Город утопает в огнях ночных фонарей, воздух напитан дымом сигарет и шумом вечернего трафика. В уголке одной из крыш сидит мужчина в красном спандексе с двумя катанами на спине. Его сгорбленная поза выдаёт всю его печаль. Он свесил ноги с крыши и смотрит вниз с необъяснимой тоской. Он наблюдает за парочкой, целующейся в тени. Он закрывает глаза и вспоминает: как они смеялись. —Знаешь, Спайди, ты будто воздух. —Что? И что это значит? — недоуменно спросил Питер. —А я будто ноздри. Питер закатил глаза. —Во имя святого, Пул, научись уже нормально флиртовать! Твои слова уши режут. Дэдпул театрально схватился за сердце, словно Питер только что выстрелил в него паутиной. — Ох, Спайди, ты так жесток! — запрокинул голову он. — Я ведь старался! Искренне, от всей души! Питер скрестил руки на груди, с трудом сдерживая улыбку. — Да? Ну тогда скажи что-нибудь… ну, романтичное, а не это вот всё. Дэдпул задумался, приложив палец к маске. — Хорошо, слушай: ты, как весна в городах… — Уже лучше, — кивнул Питер. — И я тобой пропах! Питер застонал и закрыл лицо ладонью. — Боже… — Ты будто откаты для депутата! — не унимался Дэдпул. — УЭЙД! — Ладно, ладно, — Дэдпул поднял руки, сдаваясь. — Попробую проще. Он сделал шаг вперёд, посмотрел на Питера чуть мягче, чем обычно, и тихо сказал: — Ты — моё любимое приключение. Питер замер. Он ожидал очередную глупость, но вместо этого получил… что-то настоящее. Дэдпул наклонил голову. — Чего ты так смотришь? Питер усмехнулся и покачал головой. — Да просто… Ты, бывает, умеешь удивлять. Дэдпул фальшиво закашлялся. — Ну, это… Ты ведь тоже дышишь через ноздри, да? Значит, ты понял, о чём я изначально говорил? — Всё, забудь! — рассмеялся Питер, толкнув его в плечо. А Дэдпул лишь довольно ухмыльнулся. --- Спайди ушёл. Он не хлопнул дверью, не крикнул на последок — просто закрыл за собой прошлое. Может из за ошибок Уэйда, может из за своих страхов, а может потому что иногда любовь сжигает всё дотла. Дэдпул листает фото в телефоне. Общие снимки из забегаловок с мексиканской едой, куда Уэйд частенько тащил Питера, глупые селфи с кошками, которых они снимали с деревьев, и нескончаемые фото задницы Спайди, которые Уэйд делал втайне от него. Все они теперь — как осколки разбитого стекла, в котором отражается только пустота. Он набирает его номер. Пауза. Гудки. Гудки. Голос автоответчика. "Абонент временно недоступен." Экран телефона гаснет, и тишина накрывает его, словно одеяло. Уэйд даже улыбается — коротко, криво — перед тем как шагнуть за край. Воздух взрывается в ушах, холодными пальцами пробегается по коже под маской. Время будто растягивается, и он успевает подумать, что Питер наверняка снова закатит глаза, если увидит это. Или обеспокоится. Или рассердится. Удар. Глухой хруст костей, всплеск боли — мгновенный, почти сладкий, прежде чем нервные окончания просто отключаются. Он остаётся лежать на асфальте, чувствуя, как сломанное сплетается заново, как мышцы сами находят своё место. — Не проблема, — бормочет он, глядя в пустое ночное небо. И всё-таки почему-то в груди что-то саднит. --- Снег ложится на плечи, в волосы, тает на коже, оставляя ледяные капли, но Уэйд не смахивает их. Он просто идёт, сквозь город, полный призраков прошлого. Вот бар, где они хохотали до слёз, опираясь друг на друга, пьяные, разбитые, выгоревшие после миссии, которая пошла к чертям. Питер тогда чуть не спалил здание — или это был он? Уже не важно. Важно только, как ярко горели его глаза, когда он шептал: «Мы ужасная команда», а потом улыбался так, будто это было лучшим комплиментом на свете. Вот кинотеатр, где Спайди зачем-то затащил его на научную документалку, пока Уэйд боролся со сном. В итоге проиграл, пробормотав что-то про странные фетиши, и проснулся от того, что Питер раздражённо, но нежно толкнул его локтем. А потом всё равно пересказал фильм, даже не злясь. Вот мост. Их первая серьёзная драка. Их первый поцелуй. Морозный воздух, сбитое дыхание, кровь на губах — и рука Питера, крепко сжимавшая его шею, не то удерживая, не то требуя. Снег падал всегда. Тогда, сейчас. Наверное, он будет падать вечно, покрывая улицы тонким слоем памяти, которую невозможно стереть. Люди вокруг двигаются в своём ритме — разговаривают, смеются, торопятся по своим делам. Гудки машин, приглушённая музыка из кафе, чей-то смех — всё смешивается в однотонный шум, который не проникает внутрь. Уэйд шагает сквозь него, как через пустоту. Он помнит этот смех. Чистый, звонкий, как первый порыв ветра весной. Помнит, как звучал его голос — спокойный, чуть хрипловатый после долгого дня. Помнит запах — смесь лёгкого пота и древесного одеколона, такой тёплый, такой живой. А теперь всё кажется приглушённым. Как будто свет во всём мире померк, а он остался один в темноте. В какой-то момент он понимает, что остановился. Перед ним — их здание. Банк Америки, десятая улица, Мидтаун. Его ноги сами знают путь, и он бежит. Вверх, вверх, выше. Каждая ступень даётся легко, будто его подгоняет нечто большее, чем просто желание. На крыше дует ветер, острый, как лезвие. Но Уэйд уже не чувствует холода. Он знает. Питер там. Каждый шаг эхом отдаётся в гулком бетонном колодце лестничной клетки. Лёгкие жадно хватают воздух, грудь поднимается и опускается в рваном ритме, но ноги не останавливаются. Ступени мелькают перед глазами, будто в бесконечной киноленте – одна за другой, выше, выше, ещё выше. Пальцы скользят по холодному перилам, ищут опору, но страх и нетерпение гонят вперёд. Сердце громко бьётся в висках – от ужаса или от предвкушения? Колени дрожат, но тело знает, что остановка невозможна. Четырнадцатый… Последний марш вверх. Лёгкий толчок – дверь с хриплым скрипом поддаётся. Ветер сразу бросается в лицо, резкий, ночной, пронизанный запахом города. В груди загорается огонь – он на крыше. Уэйд стоит, опираясь на колени, его дыхание рваное, будто лёгкие не могут насытиться воздухом. Пот стекает по вискам, а сердце всё ещё грохочет в рёбрах. Он поднимает голову — и встречает взгляд Питера. Тот смотрит спокойно, почти изучающе, но в уголке губ прячется едва заметная улыбка. Глаза сверкают в темноте крыши, отражая свет далёких фонарей. — Ты в порядке? — голос Питера мягкий, но в нём слышится сдержанная нотка веселья. — Абсолютно, — выдыхает Уэйд и тут же закашливается, махнув рукой. — Просто проверяю, насколько мои лёгкие выдержат такой подъём. Питер хмыкает, делая шаг ближе. Ветер треплет его волосы, и на секунду Уэйду кажется, что сердце пропускает удар. Уэйд сглатывает, но не отводит взгляда. — Без тебя тут лето какое-то… пустое, — его голос звучит тише, чем обычно, но в нём нет привычной насмешки. Питер закрывает глаза на секунду, глубоко вдыхает, а потом снова смотрит на него. Ты идиот, — шепчет он, но в голосе нет ни капли злости. Только что-то мягкое, тёплое, едва уловимое. Ветер гуляет по крыше, запутывая пряди Питера, холодными пальцами пробегаясь по открытой коже. Где-то внизу продолжается жизнь — проносятся машины, горят фонари, люди смеются, спорят, целуются. Но здесь, на высоте пятнадцати этажей, среди городской темноты и шёпота ночного воздуха, всё это кажется далёким, ненастоящим. Есть только этот миг. Только этот взгляд. Питер стоит перед ним — знакомый до боли, до каждой тени в глазах, до каждой морщинки от маски, оставленной на скулах. Брови сведены, будто он борется сам с собой, руки сжаты в кулаки. Но он не отходит. Уэйд наклоняет голову, едва заметно ухмыляясь. — Но ты ведь скучал, да? Ветер шелестит в паутине, развешенной на антенне. Он несёт в себе запах дождя, асфальта, далёкого кофе из круглосуточной забегаловки. Но ближе всего — тепло Питера, его дыхание, его нерешительность, спрессованная в этих нескольких сантиметрах между ними. Питер закатывает глаза. — Заткнись уже. И прежде чем Уэйд успевает ответить, его губы накрывают чужие. Поцелуй — горячий, порывистый, как вспышка огня среди ночи. Он требует, он рвёт, он бросает вызов. Питер тянет его за маску, сжимая в кулаке ткань, будто хочет удержать, будто хочет почувствовать больше, глубже. Уэйд выдыхает в его рот, руки сами собой находят талию, притягивают ближе, пальцы впиваются в ткань костюма, как в спасательный круг. На секунду мир рушится. Нет Нью-Йорка, нет тысяч огней внизу, нет всех ошибок и разлук. Есть только этот момент. Губы двигаются в безмолвном признании, в голоде, в том, что оба боялись сказать вслух. Уэйд целует так, будто это первый раз. Питер целует так, будто это последний. А потом… потом он не отстраняется. Не исчезает в паутине. Не отталкивает. На этот раз он остаётся. Камера. Мотор. Любовная сцена. Дубль второй...