Flos Córa

Бьется сердце. Цветущий луг, нежное пение Каллигенейи. Детские руки плетут венок, улыбка и ямочки на мягких щеках. Нимфа аккуратно треплет мальчишку по кудрявой макушке. – Птички подпевают тебе, правда? Щебетание птиц в этот день звучит особенно мелодично, Каллигенейя сбивается и начинает смеяться, после чего садится рядом с мальчишкой. – Порой мне кажется, что так и есть. – нимфа рассматривает получающийся у него венок, – Нарциссы не растут поблизости, Персей, где ты их нашел? Он ехидно улыбается, на секунду отрывается от плетения, чтобы махнуть ладошкой и внезапно вставить цветок белого нарцисса Каллигенейе в волосы. Она смотрит на Персея ласково, тянет уголки губ вверх прежде, чем резко развернуться. – Прячься! – восклицает нимфа, прикрывая мальчика своей спиной в то время, как к ним стремительно приближается маленькое чёрное пятнышко. Совсем вскоре к ним подходит еще один мальчик, выглядевший словно грозовая туча: чумазый, взъерошенный, босой, так еще и до ниточки мокрый. На лицо грустный и смущенный, маленькие руки тряслись то ли от холода, то ли от страха. – Ты... Аид? Каллигенейя присаживается на колени и осматривает мальчишку, тот открывает рот, чтобы что-то сказать, но сильно медлит, отчего начинает смущаться ещё больше. – Не называйте меня так, – названный Аидом отступает на шаг, – Люди говорят, что я плохой, и что мое имя приносит беды. – Люди много чего говорят, да, Персефона? – из-за спины нимфы вместо Персея высовывается очаровательная девчушка, кудрявый каштановый волос, большие и любопытные глаза. Но что Аида поражает больше всего, так это еë милейшая улыбка. – Мно.. – голос мальчишеский, оттого Персефона покашливает, возвращая девичий, – Много. Очень много, а поэтому, им верить не нужно! Так говорила мне матушка, – она вскакивает с места и подходит к Аиду, начиная трогать того то за плечи, то осматривать его скромное одеяние в виде странных лохмотий, грязных и не высохших. – Почему ты такой грязный? Давай Каллигенейя сделает тебя чистым! – Я... Я играл в озере, а потом услышал красивое пение, пошел на звук и... – Это не важно! Ты грязный, Каллигенейя, – Персефона со всей детской серьезностью смотрит на свою няньку, а та в свою очередь на будущего властителя мира мёртвых. Подумать только, такому щуплому и стеснительному мальчику уготована такая судьба... – Ну, конечно, – нимфа вздыхает и поднимается с земли, полы еë платья подхватывает порыв ветра. Аид начинает дрожать, – Твои родители рядом, крошка Аид? – мальчик реагирует так, словно его впервые называют ласково. Весь зардевшийся и продрогший, тот сжимает кулачки. – Ох, ну ничего, мы тебе поможем, – Каллигенейя легко подхватывает Аида на руки. – Вроде мальчик, а такой неловки-ий, – подтрунивает Персефона и начинает хихикать, следом дергая няньку за рукав платья и подпрыгивая на месте, – Давай-давай сделаем ему красивую одежду!!

***

Тот день Аид нëс в памяти сквозь века. Он помнил лицо прекрасной нимфы, самой доброй женщины, что он когда либо встречал. Тогда она вымыла его, напоила и накормила, и вместе с Персефоной сотворила ему красивейшее одеяние, что на данный момент было уничтожено. Но ярче был лик Персефоны. При виде еë улыбки сердце трепетало, а ещё она хранила крайне любопытный секрет. Тогда, на лугу подле озера Перг, от внимания Аида не ускользнул голос мальчишеский заместо девичьего. Странно, не так ли? Из Персефоны вышла плохая обманщица, из Каллигенейи подавно. Нимфа несколько раз обмолвилась настоящим именем Богини, то есть Бога, плодородия. Однако Аида это вовсе не смущало, наоборот - подпитывало интерес. В один день он решил поинтересоваться, каким таким чудесным заклинанием пользуется Персефона, чтобы перевоплощаться из одной личины в другую. Рядом с Перг, букет нарциссов, воспоминание овеяно лёгкой волнительной дымкой. С момента их знакомства прошло около десяти лет. Полуденный ветер, обнимающий своим ласкающим теплом. Они успели достаточно повзрослеть. Аид из щуплого мальчишки преобразился в статного юношу: черноволосого, бледного как каменное изваяние, а ещё за столько лет рядом с Персефоной, чей нрав оставлял желать лучшего, его характер малость испортился. Благодаря Каллигенейе его язык был подвешенней некуда, - нимфа просто обожала читать вслух труды учëных и творцов, - вкупе с характером получалось целое кострище. Острый на язык, едкий, так еще и красотой не обделенный! Также в день его совершеннолетия должен был состояться великий раздел, в ходе которого должно начаться его правление царством мёртвых. И даже так Деметра не считала его завидным женихом. В то же время цвела и сама Персефона. Стоило Олимпу узнать, что Деметра воспитала красавицу-дочь, к ней побежали свататься, потому что разглядели еë любопытные большие глаза, мягкие черты лица и шёлковые волны волос, но не ум и внутренний мир. Аид ревновал. В то же время пытаясь продумать возможный расклад событий, если жених прознает, что Персефона то, на самом деле Персей. Медный гребень с камнями синего цвета, подобного глубине озера, что стало любимым местом их встреч. Длинные каштановые локоны, взволнованный взгляд. Укромная тень деревьев. – Где же ты достал такой гребень и цветы? – Персефона рассматривает крайне диковинную вещицу: гребень этот - не обычный, а добытый из клюва стимфалийских птиц. Носа касается аромат букета фиолетовых нарциссов, что в их краях не растут. Она принимает подарки с неподдельным удивлением. – Очень хорошо искал, – Аид довольно ухмыляется, а затем совершенно спокойно забирает из руки девушки гребень, заходя за спину и начиная расчесывать еë каштановые локоны, Персефона затаивает дыхание, – Прекрасно. Напомни-ка, давно ли к тебе сватались Аполлон и Арес? – Прекрати. Отныне матушка их ко мне не подпустит, – от вкрадчивости шëпота, звучащего рядом с ухом хотелось вздрогнуть, но она себе этого не позволила. Аид умел выбирать интонации. – Почему? Деметра боится, что они узнают твой секрет? – Аид своими пальцами, холодными как объятие самой смерти, перекладывает волосы той на плечо, а после, как бы невзначай, касается шеи. По спине бегут мурашки. – Какой ещё секрет? – Персефона резко разворачивается в сторону Аида, все так же держа в руках великолепные фиолетовые нарциссы. Совсем позабылось, в отличие от холода рук, улыбка его всегда была теплее всего на свете. – Ну же, Персей, поведай мне, что за чудесное заклинание ты используешь? Я хочу знать, красив ли я в девичьем облике, – говорил он, не переставая улыбаться и смотреть так прямо и открыто, что сердце заходилось в ускоренном ритме. Дивные глазки Персефоны округляются. – Так ты знал. – С первой минуты нашего знакомства. – И ничего не говорил... – Персефона хмурится, после чего бросает букет наземь и становится совсем близко, не отрывая взгляда. – А что я должен сказать? Ну, моя любовь на самом деле мужчина. Ничего стра... Удар. Аид получает звонкую оплеуху. – А за что?! – восклицает он невинно, за что получает ещё одну в то же место. – Ауч! – Я все это время думала... Думал, что скрываю от тебя что-то настолько важное, что предаю тебя! А ты всë знал. – лицо Персефоны тускнеет, в глазах блестит обида. – И, погоди, какая ещё любовь?! Ты разве не чувствуешь себя странно? – Почему я должен чувствовать себя странно? – Персефона - это ненастоящий мой лик. Я мужчина. – А о похождения Зевса ты слышал? – Персефону передергивает. – Даже не напоминай. В любом случае, он - Верховный Бог. Что Зевс, а что я... –Ты серьезно думаешь, что мне есть разница, мужчина ты или женщина? – Аид мимолетно закатывает глаза, в то же время остужая холодной ладонью горящий след от руки, – Мне ведь нравится не только наружность. Я обожаю твои увлеченные красотой природой речи, твой скверный характер, твои знания, способности. Почему я вообще должен объяснять то, что я тебя люблю? – Персефона отводит взгляд, не зная, что ответить, – Покажись. Тебе больше не нужно скрываться при мне. Аид кладет руку ей на щеку, а она в свою очередь очередь накрывает еë своей, прикрывая глаза. На глазах начинает твориться магия. Совсем медленно, словно в дымке, черты лица начинают меняться, становиться острее, мужественнее. Длина волос укорачивается, меняется рост. Но вот взгляд и изгиб губ совершенно не отличаются. Персей после превращения смеряет Аида серьезнейшим взглядом, а тот в восторге раскрывает рот. Аид стоит так ещё несколько секунд, прежде чем схватить голову Персея и попытаться поцеловать, но тот протестует, вырываясь. – Куда ты лезешь?! Отстань! – Персей бьет Аида наугад, но руку легко перехватывают. – Не хочу! Ты красивый, – у него все же получается чмокнуть Персея в уголок губ, после чего Аиду ставят подножку и он оказывается на траве. Персей быстро запихивает руки Аида ему под спину, пока тот кряхтит от неудачного падения. Персей садится сверху, не переставая смотреть обиженно и хмуро. – Уродец. – Ну поцелуй же меня. – голос Аида жалостливый, просящий. Он сводит брови к переносице, приоткрывает губы, отчего Персей невольно сглатывает. – Я оскорблюсь, если ты мне сейчас скажешь, что я тебе оказывается не нравлюсь. – Не нравишься. Ведомый неизвестным порывом, Персей наклоняется к Аиду, поначалу долго смотрит в глаза, разглядывает рельеф бледной кожи, родинки, но взгляд все равно падает на губы. Сердце за грудью Аида начинает биться чаще. Персей приближается совсем близко, прикрывает глаза, дыхания смешиваются. Но в последний момент он передумывает, дразня Аида горячим вздохом совсем рядом с ухом, в последствии утыкаясь тому в шею и сжимая его в объятиях, совсем как сокровище. – Ты жесток, – издаёт болезненный стон Аид, с трудом освобождая руки и ответно обнимая Персея, – Потом не удивляйся, если в одну волшебную ночь я украду тебя и буду целовать до тех пор, пока ты не начнёшь просить пощады. – Я проращу в тебе тысячи сорняков. – Персей стискивает объятия, отчего Аид хрипит, а сам начинает злостно хихикать. Персей так и не дал ему себя поцеловать, но заклинанием все же поделился. Начиная с того дня, две юные души сблизились окончательно и бесповоротно. Учились, гуляли, за глаза обсуждали Олимпийских Богов, и даже парочку раз спали в обнимку, но не более. В в очередной раз, когда Персей в своём истинном облике пускал сплетни про Аполлона и Ареса, которых Деметра все таки отвадила, Аид понял, что влюбился в того самого. Однако, как говорила Каллигенейя, "Если есть хорошее - его можно отнять". И у Аида отняли спустя несколько дней после совершеннолетия. – Не притворяйся. Ты ведь помнишь остальную часть истории. Ранее Персей, а ныне Юнхо покачивал в бокале красное вино, дабы раскрыть вкус. Аид, которого теперь звали Минги, нарочно отрезал кусочек от стейка побольше и запихнул в рот, отказываясь вспоминать. Они недавно вернулись в Грецию, хотелось насладиться первыми порами весны, а не предаваться мрачным воспоминаниям. Афины приветливо встретили их тёплой безветренной погодой и хорошим сервисом в ресторане, на месте которого много веков назад происходило сражение. За широким окном вечерело, на море воцарился штиль, а солнце сонно начинало клониться к горизонту, постепенно окрашивая небо и воду в буйство красок. Проступала солнечная тропа на глади, родной пейзаж. – Ты знал, что с момента того сражения люди начали слагать легенды о том, что солнце - это на самом деле горящий Олимп? – Юнхо старается поддержать беседу, а Минги все так же напряженно жует стейк, прерываясь лишь на то, чтобы внаглую взять чужой бокал и отпить, – Время идет, а ты все не перестаешь быть наглецом. – Пора было бы уже привыкнуть, – Минги подмигивает, заставляя Юнхо цокнуть. – Как думаешь, душа Ареса, за то время, что я не появлялся в подземном царстве - наконец-то сгинула? – Не думаю, он живуч, мерзавец. Пытки ему лишь доставляют. – Меня угнетает само существование его души. – А меня радует, что мой похититель варится во Флегетоне уже несколько сотен веков. Пусть страдает и дальше. – Как скажешь, моя Феррефатта, – Юнхо забирает бокал Минги и делает несколько глотков, а потом довольно мычит и ясно улыбается, – Чего это ты? – Мне просто нравится, когда мой любимый так меня называет. – Льстец, – смеется Минги, – Так уж и быть, продолжу. В руки Аида наконец-то перешла власть над царством мëртвых. Всю свою жизнь он готовился к этой роли, и как только получил - обезумел от счастья. Аид не возвращался в мир живых пять дней и пять ночей, медленно привыкая к правлению мертвецами. В то время он не виделся ни с Персеем, ни с Каллигенейей. Его навестил лишь несчастный после многолетнего пребывания в Тартаре отец, которого Аиду видеть не хотелось, скорее обратное, вновь заточить его там. После этого он решил вернуться к живым и пожалел, что не вернулся раньше. Персея всю жизнь растили в пещере, скрывая от внешнего мира. Деметра и нимфы успели неплохо там обжиться, но там по прежнему оставалось достаточно скромно. Это место Аид считал своим домом, а явившись туда в поздний час, он обнаружил подле ложе Бога плодородия шестерку хладных тел, во главе которых находилась Каллигенейя. Стены пещеры во многих местах оплетали крупные и толстые лозы, камень во многих местах потрескался, полная разруха и завядшие вечноцветущие нарциссы. Это значило только одно: Персей отбивался. От этих воспоминаний его по сей день бросало в дрожь. Ему хотелось забыть, как он прильнул к телу нимфы и открытым глазам, подобно водной глади без бликов. Бескровным губам, огромной ране на груди и морю крови. Горячие слезы ручьями полились по щекам, руки в дрожи сжались в кулаки: в нëм вспыхнула невероятная ярость. Он боялся найти труп Персея, но обыскав всю пещеру не нашёл и следа. Сомнений не осталось, когда разгневанный Аид нашел тихо рыдающую в кандалах Деметру, всë повторяющую "Моего мальчика похитили". Как оказалось, похитителем стал Арес. Жестокий Бог многострадательных войн, а также один из тех, кто сватался к Персефоне, которой не единожды пришлось ему отказывать, а тот не понимал слова нет. Если будет нужно, молодой правитель царства смерти низвергнет в свои недры весь Олимп, сожжет дотла каждую колонну и узор, а первым в пекло отправится Арес за то, что посягнул на любимого. Возвратившись в своё царство, Аид запряг золотую колесницу двумя чëрными как ночь лошадьми, схватил дарованный ему как властителю скипетр и разверзнул землю под Олимпом, в месте, где жили Боги. Его встретил кромешный хаос. Свист стрел, гром в затянутом густыми тучами небе, разрушенные колонны храмов и хорошо знакомый голос, срывающийся на отчаянный крик. Аид смотрит под ноги: прежде ярко-зелëная и мягкая как перья олимпийская трава превратилась в жухлую, такая же судьба постигла и деревья, тянущиеся в небесные пределы. Они превратились в сухие пни, обветшали. Персей точно был где-то здесь. Аид слышит лишь гудение крови в ушах и болезненные крики, чередующиеся с громкими рыданиями. Сердце разрывается, набухают вены на шее, а руки крепче сжимают золотой скипетр. Полы тёмной мантии развевает поднявшийся буйный ветер, взмах рукой, стрела, едва ли не вонзившаяся ему в шею, рассыпается в пыль от всплеска его кроваво-красной энергии. Аид переходит на бег, направляясь на звук плача в главный олимпийский храм, вскоре он оказывается перед массивными дверьми, но путь ему преграждает одна из Ор, защитница врат. – Не позволю. Громогласный голос уносит ветер, белокурая женщина направляет на него лук и начинает пускать залп стрел, что в последствии взрываются. Аиду хочется порвать еë в клочья, размозжить, потому что она встаëт на пути, когда он спасает любимого. Голосом Персея в голове раздаëтся "Контролируй. Не иди на поводу чувств", и Аид подчиняется. Лишь уходит из под града стрел и откидывает Óру куда подальше небрежным движением скипетра. Последнее препятствие - двери с защитной печатью. Крепко сжав челюсти, тот замахивается посильнее и направляет мощный поток энергии в двери, но те лишь обугливаются. Пахнет жженым деревом. Он не сдается, его подгоняют крики и плач, бьет до тех пор, пока защитная печать не истлевает и двери открываются, обнажая разрывающую душу картину. Персефона, закованная в кандалы по рукам и ногам, тащится на локте ведущего еë под алтарь Зевса, еë крики и плач отскакивают от стен, вслед за босыми ногами по мрамору мазалась кровь. Та лишь в ночной рубашке, рваной и испачканной алыми пятнами. Во главе алтаря стоял Арес, ждущий чужую невесту. За гудением теперь не слышно еë плача. Глаза застилает густая пелена, Аид чувствует единственное и первое по силе желание - растерзать. Убить. Всех их. Весь проклятый Олимп, что с упоением смотрел на чужие страдания. Страшная улыбка расползается по благородному бледному лицу от фантазии окунуть головы каждого в этом зале в кипящие реки крови Флегетона. Аресу повезло - эта тварь будет первой. В центре зала разверзается земля, Аид зовет своего верного пса Цербера, а из недр земли слышится оглушающий вой из трёх пастей. Пëс, призванный из подземного царства, сразу же набрасывается на Зевса и принимается защищать Персефону. Аид сгущает энергию в руках, образуя тёмно-красный шар, изнутри искрящийся чёрными молниями, после чего направляет его в Ареса. Взрыв. Одна из стен храма рушится, но Бог войны удачно уходит из под обломков и в следующую же секунду появляется перед Аидом, замахивающийся длинным копьëм. Арес вонзает его в стену, в сантиметре от тела Бога смерти, появляется возможность сделать манëвр. Аид направляет силу в кулак, после чего бьет противника прямо в солнечное сплетение и тот отлетает. Только вот Бог смерти не учëл - сражался не только Арес. Со спины на него нападает Аполлон, в спину вонзаются две стрелы, Аид рявкает от боли, скипетром направляет огромный поток энергии в его сторону и поочерёдно выдергивает из своей плоти наконечники. Так дело не пойдет. Тем временем Цербер утащил Персефону из храма и мощными челюстями освободил от кандалов, только вот Зевс все равно их настиг. Тот метнул в Богиню плодородия молнию, но ослабевшая, та не могла даже пошевелиться. За шкирку пëс оттаскивает девушку и три пасти начинают в унисон скулить, призывая еë забраться на него, но Персефона теряет сознание. Цербер закрывает еë своим телом, Зевс собирается метнуть финальную молнию, как его сносит внезапно появившейся волной. На руки Персефону подхватывает Посейдон. Аиду приходилось отбиваться сразу же от четырёх Богов. Арес старался задеть копьём, Аполлон не уставал сыпать на него град стрел, Гермес отвлекал, а Гефест нападал с помощью молота. Силы истощались, Персефону утащил Цербер в безопасное место, потому пора было заканчивать. Аид образовал вокруг себя защитный купол и стал звать. Под землёй кишили тысячи обозлëнных на Тартар душ, вечно страдающих, желающих выместить свою боль на живых. Новый властитель даст им возможность. Над дырой из которой вылез Цербер сгущалась тьма. Их хозяин звал как можно больше душ, просил их о всеобъемлющей помощи в обмен на недолгий глоток свободы и месть живым. Аид запрокидывает голову, глубоко вдыхает и наконец гудение в ушах отступает. Он слышит ясно, чувствует их приближение, а затем по храму разносится раскатистый, лезущий под кожу гул. Ногами тот чувствует дрожь, мрамор трескается. В следующую секунду храм заполняет полчище голодных душ и истошные крики Ареса. – Не оставьте от него и лужи крови. Аполлона ранить, других оставить в покое. Аид отдаёт душам приказ, а потом криво ухмыляется, в последний раз поглядев на то, как рой бесплотных созданий пожирает Бога войны. Властитель мёртвых покидает храм, а потом собирает остатки своей ярости и запускает в него самую мощную сферу своей энергии. Пока Аид восстанавливает дыхание, начинает гореть Олимп. Вдали воет его верный пëс. Бог бежит на звук, там его едва ли не задевает молнией, а следом чуть ли не смывает огромной волной. В схватку вступили Посейдон и Зевс, но ему наплевать, тот падает на колени подле своего любимого, чью голову придерживал Цербер. Глаза наполняются горячими слезами. Персей ранен, у него не осталось сил поддерживать лик Персефоны. Ноги того исполосованы кровоточащими ранами, на лодыжках и запястьях фиолетовые следы от кандалов. По телу синяки, много синяков, Аид уже их не видит, потому что глаза заполнились слезами. Он подхватывает Персея на руки и в срочном порядке покидает Олимп. Сердце вот-вот разорвется, руки, держащие возлюбленного, тряслись подобно древесным листьям на ветру. – Прости, прости меня. Я не пришёл вовремя, я не спас еë, ранил тебя... За их спинами уже разгорелся пожар. Главный олимпийский храм горел не хуже костра, чёрный дым клубился к облакам. Аид прижимается губами ко лбу Персея, с подбородка капают слезы, Цербер подле него печально скулит. Бог плодородия медленно открывает глаза. – Аид? – хрипло говорит Персей, пытаясь разглядеть лицо, нависающее над ним. – Не трать сил на разговоры. Я отнесу тебя в безопасное место. – Поцелуй меня. – улыбается потрескавшимися губами он. – Что? – Аид распахивает глаза, ещё одна слеза срывается и капает Персею на лицо, отчего тот морщится. – Каллигенейя предала нас. Она была в сговоре с Аресом... повелась на его россказни о том, что он отдаст ей в мужья сына своего Диомеда, насытит еë богатствами. Она заковала меня в кандалы, вымолила у моей матери благословение на брак, напоила снадобьем, обессилившим меня. Как только она стала не нужна, он еë убил. – с уголка глаза Персея течёт единственная слеза. Аид не может поверить его словам, – Ты - мой спаситель. Пусть я тебя и презираю за дни отсутствия, но я люблю тебя. Люблю больше жизни и не могу злиться. Поэтому... Скорее целуй меня, мëртвых царь Аид. Бог смерти опускается на землю подле небесных врат и усаживает Персея себе на колени, заставляя облакотиться. Приближается к лицу, улавливает чужое дыхание, потом аккуратно смахивает его слезу, приподнимает чужой подбородок и едва ли не всхлипывая, целует. Мягко, медленно и осторожно, потому что Персей был его главным сокровищем. С момента признания Аид ждал два года, чтобы коснуться его губ своими, окончательно убедиться в том, что они для друг друга что-то большее. Персей отвечает слабо, кое-как поднимает одну из рук и нежнейшим образом гладит Аида по голове, перебирая смоляные пряди. Тот чувствует новый прилив рыданий, из-за которого воздух заканчивается раньше, чем нужно. Отстранившись, Аид судорожно вдыхает и стискивает Персея в объятиях, давая клятву, что хранил по сей день. – Больше никогда не отпущу. Никогда. Минги произнëс эту фразу вслух, приобнимая Юнхо. Больше слов и не требовалось. "Я тебя люблю" витало между ними в воздухе, трепетно обдувало бризом. Никто на всем свете не был им ближе. Души друг друга давно стали для них прочитанными книгами, любой облик любим, а каждая черта характера принята и понята. Но многое спустя время забывалось, оттого само собой появился ежегодный ритуал, что проводился в первый день весны. Они всегда возвращались в Афины, и там вспоминали их историю. Начало знакомства, медный гребень, что стал достоянием музея, похищение Персея, предательство любимой ими нимфы и сожжения Олимпа. Их первый поцелуй и первую ночь. – Как сейчас зовут Посейдона? – монотонно спрашивает Юнхо, пригревшийся на плече у Минги, вместе с этим крутящий в руках небольшой букет цветков Кóры, нарциссов. – Кажется... Ким Хонджун. – Нужно написать ему сегодня... – Юнхо ластится к плечу, а потом, когда Минги отпивает вино из бокала, резко хватает его за лицо и заставляет в поцелуе делиться напитком. Вино течёт по подбородкам, Юнхо всë не останавливается целовать жадно, мокро, выпивая всë до последней капли. Минги активно протестует, мычит, кое-как разрывает поцелуй, в то же время Юнхо обвивает рукой его шею и откидывается, заставляя придерживать себя за талию. Он облизывается, – Мечтал сделать это весь вечер. Как же мне нравится твой новый цвет волос... – И после этого я наглец, – Юнхо хитро улыбается, с уголка его губы и по щеке течет винная капля. Он немного подаётся вперёд, чтобы чмокнуть в очередной раз и посмотреть в полные любви глаза. Минги усмехается. Афины, вино и цветки Кóры на закате первого марта.