Сила любви

      Брак Алисенты и Визериса разваливается почти сразу после рождения Дейрона. Всё давно шло наперекосяк, но никогда не возникало никаких громких скандалов, потому подобные вести оказываются крайне неожиданны для всей семьи. Как бы ни пытались решить проблему, урегулировать возникший конфликт, Алисента является той, кто принимает решение уйти и настаивает на этом. Слишком много она терпела неприятное отношение к своей персоне, причём не только от Визериса. Если бы дело было только в нём, возможно, женщина, родившая от мужа целых четыре раза, сумела бы найти способ договориться с ним и жить в нейтралитете. Дело во всех родственниках, дело во всём её окружении, дело в… Во всех, и в ней в том числе. Поэтому именно Алисента принимает решение уйти, скрыться ото всех, даже от своей отцовской линии, которая бы поддержала её, конечно же, но гордость не позволяет принять помощь, когда прежде от её слов отмахивались с безразличием.       «Стерпится — слюбится». Не получилось.       Совсем небольшая двухкомнатная квартира на пятерых выбита с трудом. Найдена, забрана, кое-как обставлена, но для оплаты этого жилья, еды для детей, одежды, хоть чего-то сносного Алисенте приходится работать на трёх работах, бегать от одной точки к другой и надеяться, очень надеяться, что Эйгон справится. Даже если не хочется признавать, что он оставлен совсем один на троих детей.       Вот только он единственный, кто может приглядеть за всем составом, он единственный, кому матушка может доверить все хлопоты, связанные с детьми — и с ней самой, даже если и это она решает опустить. Если бы она могла, она бы сняла с него этот груз, она бы позаботилась об Эйгоне, как и об остальных своих детях, она даже была бы не против, если бы его забрал к себе Отто, но… Но. Эйгон рос, смотря на упёртую мать, а потому и сам стал крайне твердолобым. Если он что-то решил, то это не обсуждается, а он принял решение именно что помогать Алисенте с детьми, сам уговорил её на это, даже когда она не до конца озвучила желание уйти от отца.       Эйгон готовит младшим завтраки, пытается собрать хоть какой-то обед из того, что обычно остаётся во время еды — а это настолько мало, насколько только возможно, потому что дети голодны, а из еды в холодильнике, если повезёт, овсянка да молоко. Он сам может надеяться только на бесплатные обеды в школе, которые пока обязаны выдаваться младшим. Одевает, отводит, а сам спешит домой. Он не может отправиться в свой класс, потому что, заведя Хелейну и Эймонда в школу, идёт дальше гулять с Дейроном, а дома укладывает его спать после кормёжки. Пеленает, моет, играет, учит, а ещё учится самостоятельно, потому что не должен отставать от класса, иначе Алисента начнёт переживать и… И тогда на её голову посыплется ещё больше обязанностей, чего Эйгон для неё не хочет — она и так очень для них старается.       Наверное, именно поэтому Эйгон со временем начинает подворовывать из магазинчика на первом этаже, таская в дом не сладости, но хлеб, или пирожки, или крупы, если ему удаётся отвлечь продавца на что-то, или если продавца уже кто-то отвлекает. Он давно привык отказываться от своих порций, отдавая больше младшим.       — Разве ты сам не голоден? — Эймонд жуёт уже надоевшую ему с Хелейной овсяную кашу, пока Эгг кормит с ложечки Дейрона. Сестрица внимательно смотрит на каждого из братьев, пока не останавливается жевать в понимании, что Эйгон ничего за завтрак так в себя и не запихнул. Глядит с неловкостью на брата, словно чувствует себя виноватой перед ним, потому что спросонья ничего не заметила, хотя, как старшая после него, должна быть более внимательна.       Эйгон выглядит удивлённым, хлопает ресницами в осознании, что его поймали с поличным, но быстро берёт себя в руки и, положив ложку в тарелку, почти мгновенно тыкает в рот Эймонда, желающего повторить вопрос, кусочек хлеба, вообще-то принадлежавший Эйгону.       — Доедайте уже, у вас скоро занятия. Не боитесь, что учителя будут ругаться? — Эгг выглядит скорее сердито, и Хелейна ни слова не вставляет, начав быстрее кушать, словно даже остывшую овсянку могут забрать. А Эймонд вяло жуёт запихнутое в рот, совсем неуверенный, что должен это делать. Он и прежде замечал, как старший брат накладывал побольше Хелейне, но всегда думал, что ему лишь показалось. Сегодня порцию подложили самому Эймонду, и здесь промолчать уже не оказалось возможным.       — Но…       — Ешь, кому говорят, — Эйгон суров, хотя и заметна мягкость в его глазах. Он не хочет об этом говорить, не хочет, чтобы дети чувствовали себя как-либо провинившимися, ведь это не их вина. — Я поем после того, как Дейрон уснёт, даю слово.       Кажется, Эймонда это немного успокаивает, и он снова принимается кушать с ещё меньшим аппетитом, чем прежде. Когда они уходят в школу — по средам Эйгон не провожает их, потому что наврал всем, что первых уроков у него нет, а учителя ругаются, если прийти раньше времени, — а Дейрон уложен в детскую кроватку, Эйгон замечает в тарелке Эйма совсем немного еды.       Не расточительство или протест, хотя тот и мог бы подобное выкинуть.       Просто Эймонд захотел хоть как-то покормить заботливого старшего брата, и Эгг понимает это, хоть и волнуется, что сегодня у кое-кого будет весь день в школе урчать живот. Даже если обед в школе бесплатен, даже если он и знает, что пока им нет нужды тратить на это деньги, раз уж Хелейна ещё не перешла в третий класс. Эйгон уже думает наперёд о том, что если он не может придумать ничего на обед сейчас, то что тогда будет с Хелейной, которая уже через пару месяцев перестанет получать бесплатную еду в школе? Что тогда ещё через год будет с Эймондом? Эгг не хочет даже предполагать, что к тому моменту ситуация не улучшится.       Но он смотрит на оставленную Эймом еду и думает, что должен стараться ради них больше. Матушка выкладывает все силы ради них, значит, он тоже должен это делать. Быть хорошим сыном, хорошим старшим братом… который за эти два года устал настолько, что каждый день засыпает с мыслью, что был слишком плох сегодня, что не помог детям так, как должен бы был.       Иногда он думает о том, чтобы сказать Алисенте, которая возвращается домой поздней ночью, что он тоже хочет побыть её ребёнком хотя бы один день, провести время с ней и младшими как семья, а не так, словно это он их родитель. Но он видит склонённую над кухонным столом уставшую спину матери, которая даже ничего не ест, и отступает обратно в тень, говоря себе, что сегодня просто не лучший день, но завтра всё изменится…       Неожиданно из кроватки взвизгивает Дейрон, привлекая к себе внимание, напоминая, что надо бы пойти прогуляться перед сном, и Эйгон быстро захватывает полторы ложки оставленной каши — заглатывает прямо со слезами, с трудом удерживая ложку трясущимися руками. Не знает, что на него нашло, но понимает, что сейчас не время для любых переживаний, кроме как мыслей о самом младшем из них, который ещё ничего не понимает.       Он берёт Дейрона на руки, а после, за ручку придерживая еле шагающего малыша, идёт с ним до выхода из квартиры, стараясь запихнуть в дальний угол мысли об усталости, об одиночестве, что захлестнуло его ранее, но бьёт ещё сильнее сейчас, пока он одевает трёхлетнего малыша и не имеет возможности даже крикнуть хоть кому-нибудь: «Скоро вернёмся!».       Дейрон, словно чувствуя эмоции брата, наверное, прекрасно слыша, как тот хлюпает носом, кладёт маленькую ладошку на склонённую голову Эйгона и мягко поглаживает. Он не понимает, почему его старший брат расстроен и сейчас капает слезами на его ботиночки. Он не понимает, почему Эйгон плачет только больше, содрогаясь и отказываясь поднимать взгляд на Дейя. Он лишь похлопывает его по спутанным волосам и надеется, что так «Эгги» хоть немного полегчает, ведь уже видел, как также Эйгон делал с Хелейной, когда та скучала по матери перед сном: лёгкие прикосновения помогают лучше, чем какие бы то ни было слова, правда ведь?       

***

             С трудом пребывая в школе, но всё равно имея хорошие оценки — в основном, за тестовые занятия, — Эйгон в какой-то степени ощущает снятие стресса, ведь Дейрон уже ходит в детский садик, а потому теперь задачи крайне просты: забрать Дейя к вечеру, проверить домашние задания у Хелейны с Эймондом, прибраться дома, приготовить то, что есть из еды, попытаться всех уложить спать. Головной болью теперь является отказ Эймонда от еды. Временами, но упёртый засранец начинает воротить нос от своих завтраков или ужинов, говорит доесть другим, и это только усугубляет всё для Эйгона, потому что Хелейна и Дейрон, особенно последний, начинают повторять его поведение. Вместо того, чтобы копировать поведение Эйгона, которого они называют суровым ворчуном, они с большим удовольствием принимают привычки Эймонда.       Это вызывает раздражение. Это вызывает гнев.       Эйгон замечает, что теперь злится чаще, что вместо ласкового и приятного тона, которым он пользовался в детстве, он начинает кричать на них. Конечно же, это вызывает слёзы или испуг, конечно же, это отворачивает их от него, но он ничего не может с собой поделать. В последнее время в нём кипит лишь два чувства: гнев и апатия. Он не знает, как от этого избавиться, как это убрать из себя, и иногда, смотря, как дети увиваются вокруг Хелейны, которая что-то рисует, или Эймонда, который с удовольствием читает для них, Эйгон хочет просто взять свою уже давно поношенную куртку и выйти на прогулку. Возможно, до следующего дня.       Может, он даже сумеет пройтись до отца? Но он понимает, что это бесполезно. Год назад он пытался связаться с Отто, с собственным дедушкой, к которому матушка долгие полгода думала его отправить, но тот не стал даже его слушать.       «Алисента отказалась от своей семьи, Эйгон, так что всё не так легко, как ты думаешь. Принимая тебя обратно, я поставлю условия…» — он предпочитает думать, что это всё, что ему сказали, потому что эти так называемые «условия» неприятны сердцу даже сейчас. Тогда он лишь оглянулся на младших братьев и сестрицу с пониманием, что не может их бросить. Сейчас, смотря на них, крепко держа в руках куртку, он понимает, что всё ещё не может сбежать. Он не может отказаться от своей семьи, потому что, он знает, мама не «отказалась». Она просто выбрала их. Он помнит, как было в отчем доме. Он помнит. И он не хочет вновь ощущать это.       Эйгон выходит на улицу, спускается вниз и идёт к магазинчику, внутри которого тепло и тесно, внутри которого не так уж и легко развернуться, чтобы что-то украсть и остаться незамеченным, тем более что с недавнего времени тут стоят камеры. Возможно, из-за него? Эйгон не чувствует уже такой обеспокоенности, как прежде, но всё равно ходит здесь осторожно, пытается не привлекать к себе внимание, пока есть и другой покупатель. Он отвлекает продавца для Эйгона, сам того не осознавая, и Эгг очень этому доволен.       Не зная, зачем сюда конкретно спустился, подросток останавливается перед разного рода сладостями, вкус которых уже позабыл. Он не уверен, что хочет вспоминать о прошлом, уже думает уйти, но его взгляд привлекает шоколадка. Достаточно большая, чтобы съесть огромным семейством и остаться довольным не меньше, чем в детстве. Эймонда с Хелейной он не видел счастливыми уже очень давно — кажется, с момента, когда даже подсахаренные «бутерброды» им надоели не меньше, чем эта глупая, но недорогая овсянка.       Эйгон осторожно берёт шоколадку, не оглядываясь назад, чтобы не привлекать внимание, но, может, это и была его ошибка? Надо было оглянуться? Его хватают за руку и сжимают настолько больно, что Эйгон морщится и едва ли не роняет сладость на пол. Продавец выглядит очень, очень злым, словно сейчас его красное лицо взорвётся от гнева. Надо бы испугаться, но в голове Эйгона мелькает лишь вопрос: видят ли его также младшие, когда он начинает ругаться на них?       — Ты какого хрена тут делаешь, наглец? А?! Давно знал, что роже твоей верить нельзя! — несколько слюней попадают ему прямо на лицо, и он чувствует, как дрожит от неприязни и страха, но всем своим видом показывает агрессию в ответ, сам уже желает накричать на продавца, пока того не хватает за плечо так и не ушедший покупатель.       — Эй, этот «наглец» со мной. Он просто выбирал товар, а вы вот так набрасываетесь на безобидного подростка? — это не звучит так же грубо, как звучали слова продавца, но это действует. Эйгона отпускают, что позволяет ему попятиться назад, сжимая отбитую шоколадку так, словно это его единственная возможность поесть сегодня.       — А, ах!.. Простите, я просто… значит, вы заплатите за него? — слюнявый быстро тушуется, уходя обратно за кассу, а мужчина в кожаной куртке смотрит на Эйгона внимательным взглядом, словно хочет узнать всю его подноготную прямо здесь и сейчас. Они никогда прежде не встречались, это ведь очевидно. Но незнакомец улыбается так ярко, словно украл с неба само солнце, и подмигивает, будто по одному виду несчастного ребёнка понимает, что тот на самом деле замышлял.       — Заплачу, — вот только даже если и осознаёт плохие намерения, вида совершенно не подаёт, продолжает отыгрывать свою роль. Смотрит на продавца более жёстко, будто мелкий воришка более приятен ему, чем причиняющий вред детям продавец.       Мужчина кладёт деньги на кассу, а после хватает Эйгона за плечо и выводит его наружу, даже не пытаясь отобрать шоколадку себе. Даже не смотрит на неё или не оглядывается на продавца, чтобы намекнуть ему вызывать полицию. А раз последнего не происходит, то Эйгон делает попытку сбежать, но его плечо с силой сжимают. Не так, чтобы сделать больно, но достаточно, чтобы осознать — никуда он сейчас не денется.       — Я… У меня нет…       — Да ладно, я ж не поэтому тебя задерживаю, — рука слетает с его плеча, и Эгг встречается со слишком понимающим и доброжелательным взглядом. Таким, словно они действительно когда-то встречались. Может быть, Эйгон не так хорошо запоминает лица, как Эйм, но он сильно сомневается, что даже младший брат разглядел бы в очертаниях загорелой кожи или чёрных глазах что-то знакомое. И всё же, этот чудак решил ему помочь. — Но «спасибо» я хотя бы могу услышать?       Мужчина смеётся, треплет его по волосам так естественно, что Эйгон тушуется только больше. Ощущения, словно он неразумный ребёнок, оказываются почти так же неприятны, как хватка продавца из магазина. В самом-то деле, он ведь должен находиться почти что на равных со взрослыми!       — Спасибо, — это получается несколько грубо, и Эгг почти сразу же жалеет об этом. Ему самому не нравится этот тон, и он знает, какая может последовать после этого реакция, но он слышит лишь очередной смех. Подняв глаза, он не видит раздражения и злости в свой адрес, а весёлая улыбка сбивает его с мыслей только больше.       — Расслабься уже, никто у тебя ничего не отнимет. Но послушай меня внимательно, малыш, не делай так больше, лады? — Эйгону совсем не нравится это обращение, это подрывает его внутреннюю уверенность в своих силах и сбивает с мыслей, потому что даже мать его не называет так уже очень, очень давно. Но на вопрос надо как-то отвечать, потому что мужчина смотрит серьёзно, и Эггу ничего не остаётся, кроме того как кивнуть с согласием и лёгким угуканием. Ему ведь не будут читать уроки морали, верно? — Если бы не я, тебе могло бы быть худо.       — Да вызвал бы копов, и что с того? — он пытается сделать вид, что ему всё равно, вот только это не так. Приносить проблемы матери этими разборками он бы точно не пожелал. А мужчина в кожанке, кажется, читает его, как открытую книгу. Смотрит, щурится и слегка качает головой, будто вдоль и поперёк успевает изучить Эйгона, чтобы знать, когда тот лжёт прямо в глаза.       — Коп уже был в магазине, малыш. И коп сейчас стоит рядом с тобой, — улыбка на лице напротив медленно исчезает, когда на лице подростка мелькает страх. Понимание того, насколько влип, насколько это знакомство может быть чреватой, вызывает мороз по коже, что хочется сжаться и медленно отступать, пока не добежит до спасительного подъезда. Эйгон хочет отмотать время назад, не совершать эту оплошность с воровством снова, но понимает, что уже слишком поздно. А если он сейчас действительно рванёт домой, то коп будет знать как минимум расположение мелкого преступника, и если тот решит дождаться взрослых прямо в доме, он никак не сможет объяснить это младшим! Он в ловушке, в полной зад… — Беги. Ничего с тобой не будет, не волнуйся. Ты ведь дал мне слово так больше не делать. Так что давай, неси сладость родне, они очень обрадуются.       Мужчина снова пытается подбодрить Эйгона, треплет его по волосам, будто это уже их обычное поведение, будто за пару минут они успели подружиться. Его разворачивают и подталкивают в спину. Ненавязчиво, несильно, но сердце отмирает на пару секунд, а дыхание хоть немного успокаивается. Ноги тут же отмерзают, и подъезд оказывается почти перед глазами, когда его снова окликают этим злополучным «малыш». Притормозив, Эйгон оборачивается и смотрит на мужчину, который даже не следует за ним, а решает сохранить расстояние, чтобы подросток чувствовал себя в безопасности. Вот за это Эгг действительно не против его поблагодарить.       — Кристон Коль. Это моё имя. Запомни, если какая неприятность случится, лады? — Коль машет ему рукой, как самый настоящий «просто дружелюбный» парень, и почему-то теперь, зная, что ему помогли без задних мыслей, Эйгон ощущает спокойствие в душе.       — Эйгон!       Он не выкрикивает в ответ больше ничего, мчится наверх по лестнице к своей квартире, чтобы ворваться в неё и понять, как быстро бьётся у него сердце. Встреча с копом — не то, что он когда-либо в своей жизни планировал. Но он… Счастлив. Он чувствует какое-то умиротворение от того, что незнакомый взрослый позаботился о нём просто так, и одновременно с этим он корит себя за то, что так легко доверился. Он хочет ударить себя по лбу, но тут же осознаёт, что в его руке что-то есть.       Шоколадка. Простая молочная шоколадка, которая под упаковкой слегка подтаяла, потому что он сжимал её слишком сильно, пока искал пути отступления.       Эйгон набирает в грудь побольше воздуха, чтобы не расчувствоваться, и несётся в комнату к младшим, пряча за спиной сладость. Дети не понимают, почему их увлечение — сейчас это рисовать по очереди друг за другом и дополнять рисунок — решают так резко прервать, но когда Эйгон демонстрирует им шоколадку, якобы подаренную мамой, они все сразу же откладывают своё дело.       Эйгон старается разделить всё поровну, чтобы после, не трогая свою часть плитки, наблюдать за счастливыми лицами детей. Хелейна и Эймонд очень давно не ели шоколад, а потому соскучились по нему, наверное, не меньше, чем сам Эйгон. Дейрон же никогда не пробовал сладость, но уже смакует каждый кусочек так, словно бы мог осознать, что, возможно, больше никогда не сможет попробовать его вновь. Все они выглядят счастливыми, все они хотят ещё немного, но молчат, просто пребывая в уютной тишине от наслаждения, что сумели испробовать «молочное счастье» на вкус снова.       Переглядки заканчиваются тогда, когда Эйгон объявляет время отбоя. В основном, конечно, теперь ему приходится укладывать лишь Дейрона, но иногда и Эймонд расходится так, что Эгг хочет придушить его подушкой. Совсем немного, лишь для того, чтобы отключить неугомонного. Сейчас же Эйм просто зовёт его по имени шёпотом, чтобы не мешать другим засыпать.       — В чём дело? — Эгг присаживается на пол рядом с лежащим на пододеяльнике Эймондом, который не сводит с него сверкающих в темноте глаз. Ему сложно разглядеть эмоции на лице Эйма, но он надеется, что тот не задумывает ничего плохого или провокационного. Что-что, а это от старшего брата он перенимать очень любит.       — Я вдруг понял, что никогда не видел, чтоб ты засыпал с нами, — приходится наклониться, чтобы услышать этот шёпот. Интонации неловкие, словно говорящий боится услышать какой-либо ответ, будто не уверен, можно ли начинать такой разговор и хочет ли он узнать подробности. — И не помню, чтобы видел тебя спящим, когда мы просыпаемся…       Эймонд осторожно продолжает, боясь спугнуть задумавшегося Эйгона. На самом деле, ответить есть что. Ответ есть и у самого Эймонда, потому что теперь он может осознать их положение ещё больше, чем даже год назад. И он совсем не хочет позволять себе оставаться лишь в собственных иллюзиях, когда человек, знающий точный ответ, находится прямо тут, так, что его можно схватить за руку и попытаться уложить рядом с собой, чтобы убедиться в его возможностях спать.       — Я просто ранняя пташка. Спи давай, — Эйгон кусает внутреннюю сторону щеки, теперь благодаря темноту за то, что та скрывает эмоции не только на лице младшего брата, но и его собственные. Он принимает попытку закрыть Эйма одеялом с головой, как бы и подшучивая, и уходя от настоящего ответа, но тот отбивается от рук, и пыхтение снизу звучит скорее недовольно, чем задорно.       — Разве ты совсем не устаёшь? От нас? — Эймонд сжимает руку Эгга, чтобы удержать на месте всеми силами, что у него есть. Своим шёпотом он заманил в ловушку не для того, чтобы так легко упустить цель. И Эйгон понимает, что влип. Эймонд находится сейчас в том состоянии, когда без ответа не угомонится. Ему нужно знать причину, или он поднимет всех и привлечёт ко всему прочему Хелейну и Дейрона. — Разве?..       — Нет, — жёсткий ответ, но хотя бы рука, держащая его в крепком захвате, немного расслабляется. Эймонд удерживает ту же самую кисть, которую уже хватал продавец в магазине, и это вызывает неприятные чувства, потому что место ещё болит, но возможности сказать об этом попросту нет. — Я устаю, Эймонд, это так, но точно не от вас. Ты… Вы… Я забочусь о вас, потому что сам этого хочу, понимаешь? И я сплю столько, сколько могу, потому что… просто не могу спать дольше, даже если попытаюсь. Знаешь, у взрослых это нормально. Когда ты вырастешь, то у тебя тоже будет немерено мыслей, которые будут преследовать тебя по ночам.       Эйгон пытается заговорить мягче, пытается подобрать правильные слова, чтобы Эймонд не волновался, ведь… Честно сказать, он никогда бы не подумал, что Эймонд вообще запомнил прошлое, в котором именно Эйгон любил поспать подольше. Что в доме отца он просыпался самым последним, а после ходил ещё сонным большую половину дня. Но, судя по вопросам, в воспоминаниях Эймонда о тех днях осталось больше, чем хотелось бы Эйгону. Эйгону, которому не нужно, чтобы о нём заботились, которому не хочется, чтобы о нём переживали те, о ком это должен делать он. Но почему-то такие вопросы, такая обеспокоенность сейчас… Или даже помощь того полицейского, который не должен был ничего делать…       Никто не любит ощущать себя слабым, но в данный момент всё это тяжким грузом наваливается на плечи. Какая-то беспомощность, которая ничем не лучше злости или апатии. Эта беспомощность прежде наваливалась, когда все дети засыпали, а он просто сидел на кухне молча, сухо плача в собственные руки. Кажется, в первый раз, когда это случилось, он прекрасно осознал, почему после работы матушка не сразу шла в постель, а ещё подолгу сидела одна. Вот только прямо сейчас Эйгон думает о том, что все эти ощущения, это чувство бессилия не должно приходить в тот момент, когда Эймонд ещё не спит.       — Эгг… — его имя звучит ещё тише, чем прежде, почти растворяется в тишине, когда он ощущает, как его со всей осторожностью обнимают. Эймонд меньше, чуть угловатей, но он пытается обхватить Эйгона двумя руками и прижать к себе. Словно может стать для старшего брата защитной стеной от всех мыслей, которые вертятся сейчас в голове.       В темноте не видно слёз, но, кажется, их и не нужно видеть, чтобы всё понять по содрогающимся плечам. Эйгон кусает губы, чтобы не издавать ни звука, и хватается за пижаму брата, словно это его спасительный круг. Он знает, что не должен так делать. Знает, что должен быть сильным перед Эймондом, перед ними всеми, но после всей накопленной усталости за эти года, пережитого всего пару часов назад, после таких вопросов… В темноте. Эйгон позволяет себе расслабиться в темноте и тёплых объятиях, где не произносится ни слова, потому что Эймонд не знает, что он может сказать, чем может помочь. Он ещё слишком мал для этого, но уже достаточно понимает, чтобы сказать, что и его старший брат, которого он крепко держит в своих руках, является лишь ещё одним ребёнком, который очень старается быть взрослым.       Ночь и слёзы не спешат заканчиваться, но пережить это вдвоём кажется более реальным, чем в одиночку.       

***

      Алисента возвращается домой уже за полночь. Ноги её почти не держат, и она рада, что ночная смена не стоит в этот день, а будет лишь завтра. Она сможет сомкнуть глаза на пару часов и отдохнуть. Она уже готовится к этому, но замечает на кухне свет от свечи — гениальный способ, придуманный Хелейной, экономить свет. Они всегда на всём экономят, и Алисента часто упрекает себя за то, что заставляет детей переживать из-за этого. Они не скажут ей «спасибо», когда вырастут, но она сможет их понять.       На кухне сидит лишь одна знакомая спина, на которую падают ещё более спутанные, чем обычно, волнистые волосы. Эйгон поворачивается почти сразу, реагируя на тихие шаги взволнованной матери. Алисента старается улыбнуться ему так ярко, как это только возможно, а он отзеркаливает эту счастливую улыбку, чтобы подвинуть к свободному за столом месту плитку шоколада и горячий чай.       Её старший сын всегда знает, когда она возвращается домой. Она бы хотела, чтобы он уже спал в это время, но за последний год Эйгон полюбил упорно дожидаться её. Даже если Алисента пару раз находила лишь спящего на кухне Эйгона, который и сам не выдерживал целый день на ногах.       — Что это такое? — присев на стул рядом, она чувствует, как усталость оставляет её тело, чтобы отдаться волнению. Скорее негативному, чем радостному. Откуда и как её ребёнок, у которого ещё нет возможности работать, мог достать шоколад? Что он мог сделать? Или, ещё хуже, что с ним могли сделать? — Эйгон?       Она выглядит взволнованной, может, испуганной, но совершенно не злится на него, и его это немного успокаивает.       — Шоколад. Мне его подарил какой-то дядька. Он коп, всё нормально, — Эйгон выпаливает первое же, что есть в голове, потому что, если так говорить, он уже обдумывал весь этот разговор, пока ожидал Алисенту. И сейчас, глядя на её освещённое свечой лицо, он понимает, что это самые правильные слова, которые он только может подобрать в этой ситуации. Не станет же он говорить собственной матушке, что ворует!       — Он ничего тебе не сделал? Он ничего с тебя не потребовал? — заговорив шёпотом, она лишь более взволновано начинает его оглядывать, пытаясь, кажется, найти ушибы или синяки на нём. Или, чего хуже…       — Нет, нет же! Он действительно хороший мужик, просто решил подбодрить, потому что я уныло сверлил шоколадку взглядом, — Эйгон улыбается, мягко отбивается от её рук, когда она пытается осмотреть его всего, — ты хоть попробуй!       Алисента ещё смотрит на него пару секунд, прежде чем с неуверенностью откусить маленький кусочек. Она тоже давно не пробовала сладкое, потому что почти все деньги тратит на их выживание, а шоколад с конфетами в это «выживание» пока никак не вписываются. Эйгон видит, как её глаза начинают сверкать, а лицо словно на мгновение омолаживается. Видит, что ей нравится, хотя она почти этого не показывает, чтобы не дать ему повод грустить о прошлом. Матушка в общем не любит сильно выражать эмоции, особенно если слишком устала. Но всё же её лицо сияет, а улыбка проскакивает в уголках губ, когда она прячет это всё за чашкой чая.       — Как его зовут?       — А зачем тебе? — на неожиданный вопрос такой же глупый ответ. Эйгон переживает, что если мама захочет познакомиться с Колем, то тот расскажет ей, чем занимается её сын. Вывалит на неё столько, что ему самому достанется. Не физически, просто из-за одного её обеспокоенного вида ему станет худо. О разочарованном взгляде он даже не хочет думать.       — Хочу поблагодарить его. Он подарил нам всем этот чудесный подарок, так что стоит, — Эйгон хмурится только больше, уже в возмущении открывает рот, но матушка забрасывает туда небольшой кусочек шоколада и смеётся одними глазами. — Ты ведь отдаёшь мне сейчас свою порцию, я правильно понимаю?       Эйгон молчит, закрывает рот, но не начинает жевать. Он хочет, чтобы шоколад, к которому сам так и не притронулся, растёкся во рту. Алисента видит его насквозь, и из-за этого ему становится неловко. Она всегда знает, что он ел, а что нет, даже если почти целый день не находится дома. А на вопрос, как так получается, лишь отвечает: «Ты ведь мой сын! Я всегда знаю, как ты и что ты делаешь».       И даже сейчас. Она знает. Ведь она его мама, которая любит его не меньше, чем остальных детей, которая старается заботится о нём так, как только возможно в её положении.       — Кристон Коль, — через пару минут ответ повисает в воздухе, медленно растворяясь в тишине.       Алисента лишь кивает головой в задумчивости, попивая чай, а после подталкивает к Эйгону обёртку с недоеденной плиткой внутри. Немое желание разделить сладость вместе, как и положено в семье. Она старается улыбнуться ему той же улыбкой, какая часто бывала на её лице в прошлом, но Эйгон видит в этом изгибе губ усталость, ужасное желание отдохнуть и поспать. А ещё искреннюю благодарность. Она действительно любит его. И это заставляет его улыбаться тоже.       Пока его семья может радоваться мелочам, он тоже должен быть счастлив. Даже если это лишь такие короткие мгновения в ночи.       

***

      После той ночи Эймонд всё чаще вызывается помогать Эйгону. Поначалу тот лишь отказывает, особенно когда кое-кто всё желает пойти с ним в магазин — Эгг не уверен, что Эйму следует видеть, как его старший брат подворовывает. Вернее, просто одалживает, прося у кассиров время, чтобы занести деньги чуть позже. Он ведь обещал больше не красть, не так ли? Он мог бы соврать, как и обычно, что перестал это делать, пока сам продолжает, но совесть не позволяет. И честные глаза Коля тоже, потому что теперь он всё чаще проводит время с ними: на выходных везёт куда-нибудь поиграть, по будням в вечернее время может нагрянуть с пищей в руках и довольной улыбкой на лице.       С того момента, как Алисента всё же нашла контакты Кристона и искренне отблагодарила его за помощь её мальчику — разумеется, никто ей так и не сказал, что тогда на самом деле случилось, — и Алисента, и Кристон стали всё чаще и чаще общаться. Поначалу это было ненавязчивое общение, которое Эйгон мог лишь наблюдать со стороны: как мать общалась по телефону или переписывалась там же. А теперь, вот, к ним заходит в дом мужчина в кожанке, и все радуются ему, потому что он очень быстро стал неотъемлемой частью их семьи. Коль словно бы приносит с собой само солнце. Дейрон любит виться вокруг него, задавая вопросы по его профессии, а Хелейна просто обожает, когда её поднимают на руки и кружат в воздухе. Она уже подросток, но совсем не может устоять перед этим, а Кристон просто не может ей отказать.       Как, в общем-то, и всем в этой семейке, которые даже не представляют, какое счастье привнесли в жизнь Коля лишь сами по себе, одним своим существованием.       Поэтому, Эйгон знает, это лишь вопрос времени, когда Алисента начнёт встречаться с таким хорошим мужчиной, который и ей помогает, и за детьми может приглядеть, и имеет хорошую стабильную работу. Лишь вопрос времени.       Кажется, это осознают абсолютно все, поэтому-то Эймонд и просится что помогать Эйгону, лишь бы не общаться с чужаком, что сходить с ним в магазин, лишь бы не оставаться без поддержки. Не то чтобы ему не нравился Коль, он просто не желает, чтобы мама была с этим человеком, вот и всё. Мило общаются? Вот пусть и общаются, но до отношений не доходят. Когда Эймонд чуть ли не прямо желает высказать свои мысли по этому поводу матушке, которая наконец присутствует дома в дневное время, Эйгон затыкает ему рот двумя руками и уводит за собой, сообщая, что они отправятся за покупками.       Эймонд, можно сказать, нечестным путём, но наконец добивается своего. Хотя теперь и идёт рядом мрачнее тучи, Эйгон старается делать вид, что всё у них отлично. Что не понимает по глазам брата, какая буря негодования носится в его душе. Им бы это обсудить, но никто не находит слов, чтобы начать разговор — хотя следует кому-то попытаться открыть рот, как Эйм сразу выльет поток всех своих мыслей. Эйгон уже знает, что Эймонд думает. Что Коль или обманщик, который играется с их чувствами, или глупец, который ещё не понимает, во что ввязывается, но как только поймёт, то сразу же сбежит. В любом случае, ничего хорошего из этой затеи, как считает Эймонд, не выйдет.       Тележка, которую Эйм везёт, резко останавливается, когда её крепко удерживает Эйгон. Они встречаются глазами для молчаливой борьбы, спорят друг с другом где-то в собственных мыслях, пытаясь доказать всё одними глазами. Первым сдаётся Эгг и приближается к брату, набрав в грудь побольше воздуха.       — Ты хоть когда-нибудь за последние семь лет видел, чтобы мама так улыбалась, как улыбается сейчас Колю? — Эйгон треплет Эйма по волосам, прежде чем приобнять его за плечо и постараться сбить с лица брата угрюмое, это его упёртое выражение. Кажется, оно появляется так часто, что Эгг уже и не помнит его улыбку. — Позволь ей быть счастливой, ладно? Ничего не порть. Ничего не говори. Дай им покрутиться друг с другом, как птичкам, а сам просто не лезь.       — Он скорее тупой котяра! Какое же тут счастье, если они могут расстаться? Сейчас она улыбается, а уже через неделю будет плакать и вновь загоняться на работе, — Эймонд пытается вырваться из крепкой хватки, словно сражается за свою жизнь, а не просто спорит и отстаивает своё юное мышление. Его мысли летят даже дальше, чем необходимо. Он задумывается о большем, словно это он выстраивает отношения, а не их матушка.       — Что я могу сказать? Пока ты просто не понимаешь силу любви, Эйми, — Эйгон слегка улыбается, щипает Эймонда за щёку и неожиданно забирает тележку, ведя её прямо к кассам. Даже не оборачивается на брата. Он знает, что тот сейчас начнёт злиться ещё больше, пока сам не поразмыслит об этой ситуации в положительном ключе.       Эймонд слишком умён, чтобы игнорировать возможную катастрофу в будущем, которую уже мог наблюдать, когда биологический отец и матушка расходились. Эймонд слишком боится, достаточно, чтобы быть глупым и упёртым бараном, незамечающим, как Коль смотрит на Алисенту, а та — в ответ.       Возмущения в его душе не утихают даже на обратном пути домой. В его голове роются не мысли, воспоминания. Как мама защищает детей от отца, как дедушка строго направляет их, строже, чем нужно, как мама сидит уставшая в своей комнате и роняет тихие слёзы, чтобы не будить детей, или как Хелейна искренне не понимает, почему сегодня они не могут навестить отца. Или как Эйгон, ровно как и матушка, плачет, спрятавшись в углу комнаты. Эти воспоминания — отголоски души Эймонда, и он слишком боится, что к этим же последствиям может привести общение с Колем. Только сейчас это всё затронет их ещё больше, потому что они давно не ощущали такого тепла. Сейчас это затронет каждого, даже Дейрона и самого Эймонда, потому что он привык к неожиданным визитам Кристона. Привык кататься в его тачке, если тот решает забрать их со школы, привык сидеть рядом с ним и Эйгоном, обсуждая, как быстро распознать преступника, привык к всё позволяющему доброму Кристону, который даже давал ему подержать пистолет.       — Эйми, — Эйгон резко останавливает Эймонда за плечо прямо перед входом в подъезд. Ловит его взгляд, словно скажет сейчас что-то очень важное, сможет развеять сомнения и страхи в душе Эймонда. Ему очень хочется, чтобы Эйгон так и сделал: подобрал такое слово, которое разом успокоит его мысли и направит будущее так, что они действительно смогут быть счастливы вшестером.       Но Эйгон лишь берёт его за руку и вкладывает что-то в неё. Что-то шуршащее. Эймонд раскрывает ладонь, совсем не ожидая, что на ней будут лежать любимые им когда-то конфеты, которые он впервые за долгое время в глаза увидел только сегодня, когда случайно остановился рядом с ними в магазине, но, узнав цену, прошёл мимо, кусая губы.       — Съешь их сейчас, я сам занесу пакеты в дом. Или спрячь и оставь на потом. Это только для тебя, но ты никому ни слова, лады? — Эйгон снова треплет его по волосам, прежде чем забрать у Эймонда пакет и уйти внутрь с таким спокойствием, словно всё в порядке. Будто бы такое происходит каждый день!       Конфет нет в чеке. Эйм не видел их, даже когда складывал еду в пакеты. Он даже не уверен, что можно вот так взять пару штук без штрихкода и вынести.       Вынести.       Эймонд глупо моргает, прежде чем до него начинает доходить, как именно Эйгон сумел заполучить конфеты. Что он сделал ради этого и… И что делал. Эймонд не глупый. Молчание Коля и его лёгкая переглядка с Эйгоном, когда Хелейна спросила у них, почему кто-то незнакомый захотел оплатить ребёнку шоколад, были слишком громким намёком. Но тогда о воровстве и мысли даже не мелькнуло. Сейчас же мозг вспоминает все эти странности: как Эгг говорит, что матушка дала ему деньги на покупку хлеба, или что добрая старушка отдала ему маленький мешочек крупы за помощь, или неожиданное желание полицейского сделать мальчика и его семью счастливыми, купив им шоколадку, на которую ребёнок так долго пялился. И, что самое важное, слова самого Эгга, что на плитку деньги дала матушка.       Дверь в подъезд уже закрыта, Эйгон, вероятно, сейчас раскладывает продукты, деньги на которые им дал Коль. И Эймонд понимает, что внезапные приносы еды прекратились как раз после встречи с «добрым копом». Потому что иначе Эйгона могли бы посадить. Но, с другой стороны, в данный момент медленно вскрывается его ложь, которую никто никогда не понимал, потому что даже не задумывался о таком.       Эймонд присаживается на край ступеньки у подъезда и сжимает в руках небольшую горсть любимых конфет. Сегодня Эйгон украл ещё раз, но для того, чтобы подбодрить его. Сегодня он снова мог попасться, если бы там стояла какая-нибудь система безопасности. Или мог попасться ещё раньше, и тогда всё стало бы очень, очень плохо. Тот же Коль запросто мог бы посадить его! Эйгон врал ему в лицо, крал из магазинов, и всё лишь для того, чтобы прокормить их. Чтобы они улыбнулись или порадовались маленькому кусочку шоколада, более разнообразной еде, которую они просили у него, скинув на него все обязанности по дому. Эймонд раскрывает кулак и смотрит на цветастые фантики, которые теперь словно бы имели приписку над собой. «Сила любви».       Возможно, он действительно слишком юн, но теперь, всего из-за одного действия, он понимает. Понимает, почему матушка, зная, что будет больно, всё равно общается с Кристоном. Почему Кристон, не требуя ничего взамен, носится с ними, словно они ему настоящая семья. Почему Эйгон поступает так, как ему вздумается, совершенно не думая о собственной безопасности.       «Сила любви». Для Эймонда это всё ещё звучит глупо, но вспоминая, как сверкали глаза Эгга перед тем, как выяснилось, что в его руке конфеты… Возможно, теперь это имеет больше смысла, чем вкладывалось изначально.       

***

      — Ты не можешь отказаться, он ведь так тебя любит! А нам тут очень тесно, — Хелейна начинает этот разговор уже не в первый раз, и завтрак обычно после этого проходит в гробовом молчании, но сегодня… Кажется, сегодня настроение матушки намного лучше, чем обычно. — Знаешь, девушкам не пристало жить с парнями-подростками в одной комнате.       — Знаю, — Алисента мягко улыбается, но смотрит уже не так строго, как, например, вчера. Эйгон думает, что и сам Кристон мог поговорить с ней более серьёзно, объясниться так, чтобы ей это понравилось. За пару лет отношений он ведь уже понимает, какие слова следует подбирать к ней, верно? — Но ты не дала мне сделать вам сюрприз, так что я молчком.       — Значит, мы переедем? — Дейрон счастливо улыбается, переглядываясь с Хелейной, прежде чем они дают друг другу победные кулачки.       Больше всех за переезд в дом «отца» выступали именно эти двое. Больше всего за их отношения волновались тоже они, и теперь им нет нужды беспокоиться, раз всё складывается так хорошо. Они полюбили Кристона, как родного, и отправиться жить к нему в большой дом, на который он скопил денег? Конечно же, они будут ратовать за эту идею всеми возможными способами. Но Эйгон переживает, что Алисента продолжит сообщать новости. После их вчерашнего разговора матушка ведь должна упомянуть, какую «аферу» они решили провести с их семейными деньгами, верно?       — Но есть ещё кое-что, — Алисента смотрит прямо на него, и Эйгон послушно откладывает ложку, стараясь игнорировать взволнованные от счастья взгляды Дея с Хел и внимательный взгляд Эймонда.       За последние пять лет Эйм не стал меньше ему доверять, но, кажется, незримо приглядывает за ним. То неожиданно подскочит помыть с Эйгоном посуду, то сам на себя возьмёт стирку, дав возможность Эггу пойти и позаниматься «университетскими делами». Эйгон не уверен, что следует нагружать работой младших, когда у него есть свои руки, но взгляд Эймонда, следовало этому чертяге повзрослеть и обогнать его в росте, стал таким жёстким, что желание спорить сразу же отпадает. Особенно когда на любой его протест отвечают холодным молчанием.       Эйгон не против, чтобы ему помогали, просто не чувствует, что это приносит облегчение. Наоборот, он начинает беспокоиться только больше. Эймонд, конечно, теперь чаще улыбается, но и угрюмость с его лица никуда не делась, наоборот, в глазах читается столько понимания, что делается неуютно. Теперь и он читает Эйгона, как открытую книгу. И когда только успел научиться?       — Мы поговорили с Эйгоном и решили, что раз его подработка позволяет, то он оплатит обучение Эймонда, — матушка счастливо улыбается и обводит всех нежным взглядом, хотя никто из младших братьев и сестры не знает, сколько трудов Эгг приложил, чтобы уговорить её на это. И как долго она боролась с ним, пытаясь убедить его, что это не его обязанности, что он им брат, а не ещё один родитель, который должен так беспокоиться об их будущем.       Только Алисента забывает, что упёртость в нём от неё, а он знает все её слабые точки, на которые может надавить, чтобы она уступила.       — Серьёзно? Разве для этого не нужно вкалывать весь день, а не половину? — Эймонд смотрит на Эйгона с недоверием, возможно, даже с беспокойством за самочувствие, но тот лишь отмахивается. Он не любит, когда его в чём-то подозревают, хоть и понимает, что причины есть.       Он слишком часто обманывал Эймонда, пока сам же не «спалился», что делал это. Вот, теперь идёт черёд расплаты: любое его действие ставится под сомнение, даже если Эйм и понимает, что обычно брат делает всё ради их же благополучия, а не во вред. И что, вообще-то, именно старший брат должен заботиться о младших, а не наоборот, и ему можно, а иногда даже нужно чем-то жертвовать, чтобы младшие были счастливы.       — Если я сказал, что всё пучком, то так и есть. Если потом дела будут идти хорошо, то мама возьмёт на себя Дейрона, если нет, то мы разделим плату, — решив раскрыть все карты, Эйгон встречается с удивлённым взглядом Алисенты. Та явно не собиралась говорить об этом прямо сейчас, а потому так удивлена, что, кажется, готова дать ему лёгкий подзатыльник, но удерживается от этого и лишь закрывается чашкой кофе.       Дей и Хел активно начинают обсуждать новости, задавать вопросы и по поводу обучения, и по переезду Алисенте, в то время как Эйгон лишь наблюдает за ними, стараясь не сталкиваться с внимательным взглядом Эймонда, который сверлит его сиреневыми глазами и, кажется, готов сделать дырку в его голове. Ответов он точно не получит, даже если будет держать его в углу комнаты и допрашивать со всей строгостью, на которую теперь способен.       Да даже если он спросит у матери, та точно не захочет говорить, что Эгг пригрозил, что на оплату обучения одновременно и Хелейны, и Эймонда может не хватить. Она же хотела спорить, что ему будет сложно оплачивать и своё, и младшего брата.       «Сложно, но я справлюсь, меня недавно повысили, да и доучиться мне осталось всего ничего!» — Алисента, кажется, уже давно привыкла, что её старший ребёнок может повышать голос, когда не хочет сдаваться. Она этого не любит, но где-то внутри понимает, что сама же пропустила момент, когда у Эйгона образовался настолько взрывной характер, с которым сейчас справляться практические бесполезно. Зато он у неё очень ответственный, трудолюбивый, упрямый и умный. Она ведь его так воспитала… Только она не воспитывала его лжецом, но об этом знать ей необязательно, верно?       

***

      Переезд проходит успешно. Так же, как и поступление Эймонда, который настолько доволен своим новым положением, что, кажется, прощает Эйгону всё. Сам лезет обниматься после первого дня посвящения, что уже Эггу приходится отбиваться от его рук, с трудом уходя от этого радостного настроения Эймонда. Который улыбается так счастливо, что улыбка на лице Эйгона расцветает самостоятельно.       Хелейна занимается приготовлением на кухне, Дейрон жалуется на количество домашнего задания за первый-то день, а Эйгон выходит на задний двор к Кристону, чтобы вместе покурить. И они оба знают, что им нужно серьёзно поговорить друг с другом.       Несмотря на всё спокойствие в доме, совсем никто не замечает этот тихий выход «на покур». Или воспринимается настолько обыденным, что и не нужно обращать внимание, вот только проницательные глаза Эймонда, недавно радовавшегося после прихода из университета, скользят по усталому лицу Эйгона, цепляются за крайне выразительный взгляд Кристона «это серьёзно» — он часто так смотрит на кого-то из них, когда ему есть, что обсудить наедине. Но о чём именно им нужно поговорить? И когда эта усталость на лице старшего брата успела появиться? Кажется, когда он перестал улыбаться и разглядывать семейство.       Эймонд, замерев в нерешительности, направляется тихо следом. Дверь не закрыта до конца, и Эйм приоткрывает её чуть шире, чтобы увидеть две фигуры на крыльце.       — …Давай без этого, прошу. Мама не расстроится, если ты просто не будешь ей говорить, — Эйгон стоит сгорбленный, выпускает клубы дыма и смотрит вдаль каким-то тусклым, несколько злым взглядом. Кристон не закрывает его, больше сидит на перилах и отклоняется немного назад, глядя только на Эйгона. Возмущённого, недовольного, явно желающего сбежать с этого разговора поскорей.       С кругами под глазами, которых Эймонд, казалось, никогда не замечал — нет, замечал, просто все знают, что ночью Эйгон работает, а днём учится в университете. Так и получается, что некоторые дни он проводит совсем без сна.       — Я лишь беспокоюсь, что твои работы того не стоят, Эйгон. Ты получаешь копейки за такие старания, — Эймонд пытается прислушаться к тихому, особенно по сравнению с Эйгоном, голосу Кристона. «Работы» во множественном числе? Эймонд не уверен, что расслышал правильно. — Я ж не говорю тебе «хотя бы попробуй подать документы», всё равно не сделаешь. Я прошу тебя уволиться. Хотя бы с одной из них.       — И что потом? Мне не хватит денег, чтобы оплатить Эймонду обучение, я подставлю его так, как никого прежде. Я подставлю и маму, потому что пообещал ей! — Эйгон закуривает и стукается виском о деревянный столб, лишь бы привести усталую голову, думающую о слишком многом сразу, в порядок. Стучать по перилам и повышать голос ему сейчас мешает лишь то, что младшие могут услышать и выйти на шум.       Он знает, что Кристон прав, что ещё немного, и он просто не сможет встать с кровати хоть на какую-нибудь из работ, потому что не только физически, но и морально не выдерживает этого. Ранние подъёмы в четыре давались легко лишь поначалу, когда он только придумал весь этот чёртов план. Не спать до двух часов ночи… Или всю ночь, смотря что за день, смотря что от него хотят. Всё это было таким освежающим поначалу, когда он был полностью уверен в своих силах, когда решил, что так и должна течь его жизнь. Но в последнее время он путается всё чаще, потому что голова едет и не соображает. Ещё в небольшом перерыве всегда пытается найти что-нибудь, связанное со «студентами сейчас», лишь бы знать, что врать матери и братьям с сестрой, если у него спросят, чем он занимался в университете. Он эту студенческую жизнь в глаза-то не видел и иногда от всех вопросов хочет просто закричать правду, но не позволяет себе. Он не хочет видеть разочарование в их глазах.       Хороший старший брат оказывается простым глупцом, который и школу-то с трудом окончил, оказывается лишь обманщиком, делающим вид, что может поспеть везде, где ему пожелается, даже на работе, которая совсем не такая, какую он себе выдумал для них. Единственное, что тут общее — тупейшее слово «работа».       — Если будет не хватать, всунусь ещё во что-нибудь. Ты только… молчи, понял? — единственный, кому Эйгон доверяет каждую свою проблему, сейчас смотрит на него таким взглядом, от которого становится только хуже. Нет, это не презрение, но эта мягкость словно убивает что-то внутри, заставляет чувствовать себя жалким и ничтожным. Малышом, который не способен быть взрослым человеком, которым он обязан быть. Всегда был обязан быть.       — Что насчёт поработать у меня? У тебя нет вышки, карьеры не будет, но среднее ведь есть, младшим сотрудником вполне могу тебя взять к себе. Будешь… Обеспечивать порядок, хватать воров за руки, — Кристон старается улыбаться, пытается заставить и Эгга хоть немного расслабиться. Но его так называемый сын смотрит уставшим, взрослым взглядом человека, словно бы потерявшего свою собственную жизнь, отдавшего всего себя лишь для семьи. У Кристона сердце болит от этого взгляда, который Эйгон никогда не показывает при других.       — И зачем тебе это? Ради матушки? — улыбка на солнечном лице так и не показывается. Эйгон лишь снова закуривает, пытаясь отвести взгляд, скрыться от понимающего всё Коля, который кладёт руку ему на плечо и сжимает, слегка встряхивает. Намекает, что сейчас мальчик не сидит в одиночестве на кухне, куда матушка может и не прийти.       — Ради тебя, паршивец. Ради возвращения твоих горящих глаз, когда ты был благодарен за оплаченную шоколадку, или когда нёс на спине уставшую после школы Хелейну, или когда даже во время еды в ресторане отсыпал свою порцию Эймонду, или когда передавал все свои тёплые вещи Дейрону. Я могу продолжать так бесконечно, понимаешь? Я стараюсь ради того счастливого мальчика, которым ты должен был быть, если бы не обстоятельства… — голос становится всё глуше и глуше, почти переходит на шёпот.       Эймонд не слышит больше ни слова. Поначалу он думает, что это из-за собственного сердцебиения. В ушах всё так и гремит от той информации, которая высыпалась на него неожиданным снежным комом. Эйм словно всё это время жил в тёмной комнате, а сейчас его схватили за руку и выкинули без предупреждения на ярко-освещённую улицу. Глаза жжёт, сердце колотится, а в голове лишь ужасающая пустота, потому что он снова, как когда-то в детстве, не знает, чем помочь. Что он вообще может сделать для Эйгона?       Дверь почти не скрипит, когда Эймонд осторожно её приоткрывает пошире, чтобы взглянуть, что сейчас делают эти двое и не пора ли ему сматываться, чтобы его на засекли. Кажется, он готов пожалеть о том, что сделал это именно сейчас. Кристон крепко держит в объятиях Эйгона, убаюкивает его, как маленькое дитя, который хватается за своего родителя и никак не может перестать плакать. По-настоящему, со вздрагиванием плеч, с хлюпаньем носа и сдавленными хрипами. Словно Эйгон задыхается, а не плачет, выливая всю свою усталость на единственного взрослого человека рядом с ним. На того, кто может быть ему настоящей опорой хотя бы сейчас, когда не кажется, что вся жизнь зависит лишь только от твоих действий.       Как некстати приходит мысль, что Эймонд был прав. Что вся эта «любовь» лишь разрушает, причиняет боль, сколько бы ты ни пытался. Но, с другой стороны, он сейчас видит Эйгона, который всё равно не собирается сдаваться. Он плачет, ему плохо и больно, но Эймонд… Эймонд ведь знает брата. Знает, что тот потом утрёт слёзы и продолжит делать то, что делал. Ради семьи. Ради Эймонда. Невзирая на собственную усталость и нужды.       

«Не наелся?»

«Ну…»

«Возьми мою порцию, я уже сыт».

«Эгг, мне холодно…» «Почему раньше не сказал? Все руки холоднющие! На куртку». «А ты не замёрзнешь?» «Не говори глупости, все знают, что старшие братья не ощущают холода».

      «Хочешь, я тебе куплю?»

«Нет, это же дорого».

«Да брось, твой старший брат уже зарабатывает, можно позволить!»

«Делай как хочешь…»

      Эйгон действительно многое для него делал. И продолжает делать, а Эймонд принимает это всё, как должное. Словно Эйгон не его старший брат, а кто-то более взрослый, более умный, способный испытывать желания лишь помогать и радовать Эймонда, но не думать о себе.       Но ведь это неправильно, верно?.. Они не должны быть такими. Они должны ссориться не о том, почему Эйгон своровал ради него конфеты, а потому, что не поделился ими. Он не должен наблюдать за тем, как Эйгон дерётся с его обидчиками, это они должны драться друг с другом из-за какой-нибудь глупости. Эйгон должен желать свалить от надоевшего брата, вечно таскающегося следом, а не лежать рядом с ним после кошмара и успокаивать.       Дверь прикрывается так же тихо, как и открывалась, и Эймонд медленно уходит на кухню, погружённый в свои мысли так глубоко, что не замечает, когда перед ним оказывается тарелка горячей еды, а семья начинает усаживаться за стол. Он лишь поворачивает голову вбок, когда Эйгон садится рядом с ним и снова солнечно улыбается, словно недавно не плакал, хватаясь отчаянно за Кристона. Словно это не он работает на нескольких работах, зарабатывая им на всякую дурость, на которую мама бы не позволила тратить деньги.       — У тебя глаза опухшие, всё в порядке? — Алисента, не так давно вернувшаяся с работы, садится рядом с Кристоном, но тоже не сводит взгляд с Эйгона.       — Сигаретный дым в глаза попал, всё норм.       Улыбка не сходит с его лица, но он поворачивает голову к Эймонду, смотрящему на него слишком серьёзно и неотрывно, и что-то слегка меняется в его глазах. Словно Эйгон боится, что его раскрыли, и сейчас будет происходить серьёзный допрос прямо при всём семействе. Все уже приступают к еде, даже не заметив, как двое братьев пропускают молитву.       Эймонд под столом тянется к руке Эйгона и нежно, но с силой сжимает её. Внутри Эйма словно трескается стена глухого непонимания и непринятия очевидного. Он был таким нелепым, когда безмолвно дулся на Эгга все эти пять лет и сверлил его недоверчивым взглядом. Но сейчас… Сейчас он слегка улыбается для одного лишь Эйгона, который теряет любую весёлость, выглядя крайне обеспокоенным. Одно дело — объятия от Эймонда в качестве благодарности, но держание за ручки? Не только что-то новое, но и слишком много прикосновений для ребёнка, начавшего отбиваться от каждого тактильного проявления любви уже в девять лет.       — Позволь и мне показать тебе силу любви… — Эймонд практически шепчет эти слова, но Эйгон читает по его губам и, видимо, понимает правильно.       Это ясно по его расширившимся глазам, по тяжёлому, испуганному дыханию. В нём словно не остаётся сомнений в том, что кое-кто подслушал его с Кристоном разговор, и это действительно волнует его. Желая скрыть всё, нести эту ношу самостоятельно, он не заметил, как рядом с ним вырос такой внимательный младший брат. Эймонд ведь носится за ним с детства, конечно же он знает Эйгона от и до, конечно же он пожелает узнать, о чём там секретничает брат с папой, и выяснит это так, что никто и не поймёт.       — Эйм…       — А теперь ешь, — Эймонд неожиданно всовывает ложку с рисом в рот Эйгона, и тот чуть не давится, но всё же принимает кормёжку и осторожно начинает жевать. Рука с его ладони никуда не исчезает, лишь сжимает крепче, будто для уверенности, что никто не сбежит. — Или мне тебя покормить?       Эйгон ничего не отвечает, оглушённый собственными мыслями и переживаниями, но Эймонд продолжает всовывать ему ложку за ложкой, и Эйгон совсем ничего не может с этим поделать. Кажется, что все сейчас смотрят лишь на него, медленно не справляющегося со всеми эмоциями, что в нём бушуют ещё с начала разговора с Кристоном. А он так старательно это подавил в себе перед тем, как вернуться в дом!       Откинув руку Эймонда так, что тот роняет ложку на пол, Эйгон поднимается и быстро уходит к себе в комнату, лишь бы не заплакать прямо за ужином, или, чего хуже, не ударить Эймонда прямо там. Ему нужно немного личного пространства, чтобы успокоить все свои чувства, вот только из головы совершенно вылетает, что спальня принадлежит не только ему, но и Эйму тоже. Это их общая комната, а потому попытка захлопнуть за собой дверь проваливается — Эймонд тут же хватается за край и входит следом, уже своей спиной закрывая выход для Эйгона. Ловушка. Не тщательно спланированная, но явная ловушка, в которую никому, находящемуся на грани срыва, не хотелось бы оказаться.       Эйгон мечется по комнате, не находит себе места из-за внимательного взгляда младшего брата, но также не знает, с чего начать разговор. Он боится узнать правду, но ему нужно её услышать. Он боится, что его раскрыли, и его руки вцепляются в спутанные волосы, словно это поможет собраться ему с силами, хоть как-то противостоять обвинениям в свой адрес и попытаться урегулировать конфликт, не снося и не ломая вещи, которые попадаются ему под руку. Необходимо как-то убедить Эймонда никому ничего не рассказывать, скрыть эту тайну и никогда о ней не упоминать, даже не пытаться об этом заговаривать с ним или папой.       Движения останавливаются, когда он ощущает себя в крепких объятиях. Когда в его лицо лезут длинные волосы Эймонда. Когда сильные, крепкие руки удерживают его на месте и дают чувства опоры и тепла. Эйгон словно становится окаменевшей статуей, но ворох взволнованных мыслей исчезает, отчаянный крик где-то тает в груди, вырвавшись лишь прерывистым выдохом.       — Я на твоей стороне, Эгг, — хочется спросить, с каких это пор Эймонд снова называет его так, но он может выдавить из себя лишь очередной нервный вдох и слабый выдох. Руки сжимаются на нём крепче, и Эйгон понимает, что может дышать. Даже если он зажат так сильно, что не должен этого делать, он наконец может свободно ощутить воздух в своей груди. — Просто дай мне слово, что будешь делиться со мной всем, что у тебя на уме, и всё… Я ничего больше не требую, лишь позволь мне быть частью твоей жизни, а не твоего волнения.       Руки Эйгона слегка дёргаются, он не знает, что ему делать, но обнимает Эймонда в ответ. Скорее он хватается за него, слабо сжимает ещё не снятый после института пиджак, ведёт ладонями вдоль спины и слабо прижимает их к основанию шеи, будто не желает, чтобы этот неожиданный прилив нежности от брата заканчивался.       Эймонд смотрит на стену прямо перед собой, хотя почти и не видит её. Весь он полностью сосредоточен только на Эйгоне. На холодных ладонях, касающихся его открытой кожи, на прижимающейся к его плечу голове, будто Эгг пытается слиться с ним воедино, на вдыхающей воздух груди, прижатой к нему так сильно, что это должно было бы стать помехой, но Эйгон даже не делает попыток отстраниться.       — Я постараюсь…       Слёзы, которые должны были пойти из-за волнения, сейчас льются скорее из-за общего спокойствия, которое неожиданно испытывает его тело. Из-за страха и напряжения где-то далеко-далеко внутри, но в большей степени из-за понимания, что теперь ему не нужно быть одному. Да, Кристон всегда готов прийти на помощь, никогда не бросит в беде и выслушает, но когда это же предлагает более родной и близкий человек… Теперь Эйгон понимает разницу. Теперь он готов принимать помощь, даже если внутри него всё кричит о том, что он ни в коем случае не должен этого делать.       Эймонд позволяет ему плакаться в свой новый университетский пиджак. Позволяет ему почти оседать на пол, потому что никто не позволит ему действительно упасть — Эйм достаточно силён, чтобы держать их двоих. Возможно, он не простоит так целую вечность, но он уверен, что с Эйгоном он продержится до самого конца. Если один начинает падать, то другой должен подхватить. Так и должно быть, верно? Поэтому Эймонд готов это сделать, а Эйгон… Именно сейчас Эйгон может убедиться в его искренних намерениях.       

***

             После того как ужин заканчивается уже с ними двумя — кажется, папа успел объяснить всё прежде, чем они пришли обратно, — после того как все укладываются спать, а Эймонд выключает свет в их комнате, Эйгон слишком явно ощущает проваливающуюся под чужим телом кровать. Он открывает глаза и встречается с тусклым взглядом Эймонда, который укладывается совсем близко к нему, почти касаясь его лба своим.       — Подумал, ты не хочешь оставаться один, — шёпот такой тихий, словно их может кто-то услышать, но почему-то такой тон Эйма нравится Эйгону даже больше. Навевает спокойствия, уверенности в происходящем и данном прежде слове. — Если скажешь свалить…       — Останься, — Эйгон хватает его за руку и тянет её к своей груди, ответно коснувшись лба Эймонда. Хотя, скорее, он слегка бодается, потому что действует шустро, так, словно сейчас тепло рядом исчезнет, и он останется в темноте совсем один — да, даже если Эймонд всего-то вернётся на свою постель. — Пожалуйста, останься со мной.       — Завтра тоже?       Эймонд слегка улыбается, и Эйгон не может не улыбнуться в ответ, правда несколько криво, почти ядовито. Он не знает, серьёзно ли это или лёгкая издёвка, направленная лишь на поддразнивания. Кажется, и то, и другое, но Эгг решает на это ответить, чтобы сбить немного уверенности с брата. Чтобы ощутить, что между ними ничего не изменилось, и все эти непривычные нежности лишь на один день.       — И завтра тоже, — Эйгон сжимает руку у своей груди сильней, прикрыв глаза.       Эймонд будто уже заранее знал, что услышит, потому сразу, не дав даже спокойно договорить, выпаливает:       — И на всю оставшуюся жизнь? — их пальцы медленно переплетаются. Эймонд нетерпеливо елозит по кровати, будто пытается подобраться ближе, а сам наблюдает за вздрогнувшими веками Эйгона. В темноте сложно разглядеть, но хочется верить, что взгляд лиловых глаз, что всё же посмотрели в ответ, содержит в себе не только удивление, но и надежду, что это искренний вопрос, требующий точного ответа.       Эйгон действительно не знает, что ощущать. Прежде Эймонд подловил его в самый ранимый момент его жизни, ведь тогда Эгг оказался открыт для него максимально, захваченный слишком неприятными, пугающими мыслями. А потому нет уверенности, что завтра, или на следующей неделе, или через месяц от него всё ещё будет требоваться честность и рассказы обо всей его жизни. Но такой вопрос… Эймонд не даёт повода усомниться в себе, и от этого сердце Эйгона реагирует тревожно, взволнованно — и, что удивительно, в положительном плане. Он впервые не хочет думать о плохих вариантах. Да и это является скорее особенностью Эймонда, но, кажется, подобным можно заразиться.       — Я бы хотел этого.       Улыбка снова отражается на лице Эймонда, он потирается своим лбом о лоб Эйгона и лишь тихо хмыкает, как бы в согласии. Да, верно. Это то, на что они оба надеются, хоть и не знают будущего. Нельзя предугадать, что будет и как всё сложится. Но разве они не могут немного помечтать о хорошем варианте развития событий? Если матушка нашла для себя любовь, которая вытащила её из пучины отчаяния, то и они смогут.       Любовь. Эйгон, который только думал закрыть глаза вслед за Эймом, снова открывает их и смотрит в спокойное, такое расслабленное лицо напротив. Сейчас всё кажется настолько ненастоящим, что Эгг крепче сжимает руку у своей груди, лишь бы убедиться, что она принадлежит Эймонду.       — Ты правда так хочешь показать мне силу любви? — вопрос повисает в воздухе, потому что никто на него не реагирует. Лишь лёгкие мурашки бегут по спине от того, что он действительно спрашивает об этом так бесстыдно. Но в ночи они всегда более смелые и открытые друг с другом, чем при свете дня. Потому Эйгон рискует.       А Эймонд никак не отвечает, словно бы действительно уснул. Пальцы сжимают в ответ ладонь Эйгона, не позволяя думать о том, что вопрос останется нерешённым. Эймонд подносит ладонь Эгга к лицу и с нежностью касается губами тыльной стороны. Задерживает, словно пытается убрать весь холод с его кожи, но после возвращает обратно к груди.       Веки открываются, и братья встречаются глазами в такой нереальной тишине, что даже дыхание становится слишком громким. Тихий выдох — сложно сказать, чей именно — прерывается, когда Эймонд ненавязчиво, еле соприкасаясь, целует Эйгона в слегка приоткрытые от волнения губы. Это вызывает новые мурашки: то ли от страха, то ли от счастья, то ли от всего вместе. Поцелуй длится не больше минуты, но никто не спешит ни разорвать его, ни усилить, будто ещё пытаются переварить, что это на самом деле происходит.       — Правда, — Эймонд всё же отвечает, но совсем не отстраняется, произносит это, продолжая легко касаться губ Эйгона своими. Звук его голоса будто бы пробуждает ото сна, и шум ночи доходит до них, но не обрушивается и не сбивает.       Свободная рука Эйгона касается длинных и мягких волос Эймонда, с трепетом скользит вниз, стараясь сильно не спутывать, не трепать. Он просто желает чувствовать локоны кончиками пальцев, словно он никогда прежде не касался этих волос, словно никогда больше не сможет дотронуться до них позже. Эйгону нравятся длинные волосы Эймонда, ведь они всегда шутили о том, чтобы отрастить их так же, как и матушка, но сделал это только один из них. Эймонд же может касаться лишь небольшой карешки Эйгона, чуть сжимать его лёгкие кудри, которые прежде так и норовились запутаться между пальцев, а сейчас пропускают их свободно… Эти кудрявые волосы нравятся уже Эймонду.       Каждый из братьев очень старается не спугнуть друг друга, дать возможность привыкнуть к такому близкому нахождению рядом. Касаются черт лица или верхних частей тела так трепетно, почти невесомо, будто кто-то из них может рассыпаться, исчезнуть и больше не вернуться. Никто не желает торопиться, испытывая, проверяя новые чувства, которые можно бы назвать уже старыми, просто переглядки и беспокойство друг за друга показали себя с другой стороны, менее ожидаемой, более пугающей, но всё же успокаивающей.       Эймонд слегка смещается вниз, касается губами шеи Эйгона, прежде чем уткнуться носом во впадину между ключиц. Они замирают, вслушиваясь только в дыхание друг друга, в тихие сердцебиения, которые разносятся в ушах. Эймонд может даже поклясться, что отчётливо слышит звук сердца Эйгона. Быстрый, неровный, словно бы в такт его беспокойным пальцам, сжимающим ткань футболки Эймонда у талии. Ощущение, как грудь под ним вздымается, словно обладатель собирается с силами, чтобы оттолкнуть или сказать что-то, чего не желает, заставляет Эймонда поцеловать яремную ямку несколько раз. Этим он пытается сбивать с мыслей, заставить не думать о том, что будет, когда ночь закончится, когда снова будет светло и ясно, так, что происходящее здесь покажется пугающим кошмаром, из которого не будет выхода, ведь они уже переступили черту.       — Просто доверься мне, — Эймонд не знает, что ещё смеет сказать, чтобы заставить Эйгона слушать себя, а не внутренний шёпот переживаний. Они не умеют разговаривать, они не знают, как делиться чувствами открыто, но Эйм уверен: не попытается убедить сейчас — и их отношения никогда не вернутся в норму. — Не беги. Не отталкивай. Не бойся.       В голове целый хаос, и Эйгон не знает, как с ним справиться. Его тело, прежде расслабленное, напрягается вновь. Он не сможет глядеть в глаза матери, если не сделает того, что должен, но он также не может позволить Эймонду просто исчезнуть из-под пальцев, уйти от прикосновений. У них уже были натянутые отношения пару лет после того, как обман и ложь кое-кого всплыли наружу. Повторять подобное, испытывать то же, что и тогда, когда Эйгон встречался с холодным взглядом брата, нет никакого желания. И поэтому он просто разрывается на части, поэтому его чувства смешиваются, разрываясь между долгом старшего брата — той его части, что преобладала большую часть его жизни — и желанием хоть когда-то пожить ради самого себя. Ради своих чувств и желаний.       Эймонд не может сказать, что понимает всё, что творится в душе Эйгона, но он снова оказывается напротив брата, кладёт ладонь на его щёку и заставляет смотреть себе в глаза. В темноте слабо видно, как горят его глаза, но надежда, что хотя бы прикосновения дадут Эйгону уверенность в желаниях Эймонда, слишком сильна, чтобы какие-то там волнения смели это по щелчку.       — Я… — Эйгон снова с шумом вдыхает воздух, понимая, что должен принять решение сейчас. Не ради семьи и Эймонда, а хотя бы ради себя самого, ради собственного здравомыслия.       Чего он хочет? Кем он хочет быть в этой жизни: хорошим первым ребёнком, всегда и во всём помогающим семье, или просто счастливым, безрассудным идиотом?       Прежде у него получалось это совмещать, хотя даже во втором делая упор только на родных. Сейчас он решает, что пора бы уже определиться. Эймонд ждёт его ответ, перестаёт слышать даже собственное сердце, лишь бы не пропустить ни слова от Эйгона, но это и не требуется. Эгг отвечает ровно так же, как не так давно ответил ему Эймонд: осторожно притягивает к себе за загривок и целует в губы. С большим отчаянием, будто это решение даётся ему крайне непросто. Но он выбирает то, что может выбрать сейчас, под покровом ночи.       — Я лишь надеюсь, что это ты не сбежишь от меня, — его голос тих и мягок, но Эймонд даже не напрягает слух, чтобы услышать ответ. Губы горят от поцелуя, и это означает лишь одно: теперь Эйгон будет ещё более невыносимым засранцем, чем когда-либо прежде.       Но ночь только начинается, а они оба не желают засыпать, пока не убедятся, что каждый из них согласен с новым, странным и пугающим этапом их отношений.