Клинком по судьбе

1512. 16 июля, утро Утро выдалось зябким. Повозка, крытая пологом, тихо покачивалась на ухабах. Внутри сидела Любаша, закутанная в теплую шаль, некогда подаренную дедом. Она, опершись щекой о шерстяную ткань, бездумно следила за мелькающими за окошком силуэтами. Рядышком дремала Рада, убаюканная размеренным скрипом колес. Вдоль широкой проселочной дороги тянулись избы, а за ними раскинулась земля, покрытая лесами и полями, где холмистые просторы плавно перетекали в далекий горизонт. Куда ни посмотри — везде было тихо, и картина эта успокаивала, убаюкивала, хотя сердце все равно отчего-то билось быстро и немного нервно. Милки с ними не было. Младшая осталась дома. Накануне у неё поднялась горячка, и дед твердо сказал: ей пока ехать нельзя. Так и было решено — Милку отправят в путь позже, как только она поправится. Любаша, не знавшая прежде ни долгой дороги, ни тряски повозки день за днем, сидела тихо, словно и дышать боялась лишний раз. Путь предстоял долгий — шесть дней в дороге, с ночевками в Солигорске да Брянске. Иван Юрьевич мог бы повести короче, напрямик, но рассудил иначе: лучше в обход, через людные места, где и постоялый двор найдется, и защита, если беда нагрянет. Однако дорога уж была не та, что изначально замыслил дед. Едва отъехали верст с пятьдесят от Корсуня, как было решено повернуть. Путь через Солигорск — хоть и верный, да длинный. Князь Вишневецкий, поразмыслив, велел держать иной тракт: срезать дорогу, рискнув пройти южнее, через Канев-городок, а там уж вдоль Днепра и далее на Москву. — Так скорей будет, — молвил он, отдавая приказ кучеру. Тот лишь кивнул, не дерзнув перечить князю. Позади, на конях, неспешно двигалась небольшая свита — несколько слуг да охрана: с добрый десяток всадников, не обиженных оружием. Впереди, на крупном вороном коне, ехал князь Вишневецкий — важно, с выпрямленной спиной, зорко поглядывая по сторонам. Спустя три часа пути, когда солнце уже клонилось к полудню, Любаша заметила сквозь оконце повозки, как вдали, на изломе дороги, показался мост. А за ним, в легком мареве, раскинулся широкий Днепр. Любаша прищурилась, не вполне понимая, отчего сердце вдруг так сжалось. Казалось, что мост тот — не просто переправа, а невидимая черта: жизнь её, что была в родном городке Корсунь, навсегда теперь останется там, за рекой. Каменистый мост глухо загудел под колесами, когда повозки на него въехали. Однако не прошло и минуты, как лошади впереди тревожно переступили копытами. Князь Вишневецкий натянул поводья, подался вперед, всматриваясь в дальний конец моста. Повозки тоже замедлились. Вдалеке над рекой каркнула ворона. Повисла тишина. — Отчего мы встали? Долго ли ехать еще? — спросила Любаша, прильнув к оконцу. Рада тоже наклонилась, откинув полог. Снаружи было тихо, как прежде. Может, лошадь изнемогла, а может, повозку занесло в грязь? — Для привала еще рановато, — ответила Рада. И в ту же секунду ветер донёс до них крики. Что слышалось потом — Люба так и не смогла бы припомнить. Все смешалось: треск рвущейся ткани, ржанье лошадей, громкие, рвущие уши вопли. Люба замерла, словно тело её окаменело. — Что это?.. — прошептала она, но ответа не последовало. Повозку внезапно повело вбок, ось жалобно скрипнула, а крики снаружи стали ближе и громче. В воздухе появился запах крови. Одной рукой Рада прижала Любашу к себе, а второй раздвинула до края полог — и замерла от ужаса. — Нет! — вскрикнула она. Любаша выглянула следом. Князь Вишневецкий стоял в стороне, окруженный всадниками. Лицо его было напряжено, на лбу выступил пот. В руке он сжимал меч, испачканный кровью, и ладонь его скользила по рукояти. Князь тяжело дышал, сжимая зубы, а плечо его содрогалось — видно, где-то он уже был ранен. Вокруг него полукругом стояли татары — смуглые, с узкими лицами, в длинных халатах из плотной темной ткани. На головах у них были круглые меховые шапки, а у поясов висели кривые сабли. Некоторые из них держали короткие луки с наложенными стрелами, готовые в любой момент пустить их в ход. Татарские лошади, низкорослые, жилистые, фыркали и переминались. Тела ратников, что должны были защищать семью Несвицких, лежали неподалеку, скрюченные и изломанные. Один из них, еще живой, пытался отползти, но кто-то из татар подошел и, не глядя, вонзил ему в спину саблю. Любаша открыла было рот, но не могла ни закричать, ни вдохнуть. Все перед глазами плыло. Она зажмурилась изо всех сил, надеясь, что это не явь, а дурной сон, что вот-вот пройдет. Но кто-то вдруг схватил её за руку и дёрнул с силой, выволакивая из повозки. — Пусти!.. — собственный голос показался Любаше незнакомым, отчаянным, будто кричала и не она вовсе. Чужая ладонь обожгла запястье, рванула с такой силой, что Люба не удержалась на ногах. Острые камни мостовой впились в колени, до боли. Её тут же подняли и грубо толкнули вперед. Рядом всхлипнула Рада — её удерживали двое: один заломил руку за спину, а другой вцепился в волосы. Тем временем варвары взялись за повозку. Один из татар сдёрнул полог, сорвав с ним и лоскуты ткани. Вскоре внутри повозки остались лишь разодранные мешки, разбитая посуда да разбросанные вещи. Один из татар, высокий, широкоплечий, с коротко остриженной бородой, обвел взглядом пленниц. — Küçük, baq, aq yüzlü! — Bazarğa barsa qıymetli., — отозвался другой. — Yetse eger., — хрипло усмехнулся третий, косясь на пленниц. Любаша не понимала слов, но знала — говорят они о чем-то нехорошем. Вишневецкий стоял неподвижно, тяжело дыша, чувствуя, как лезвие кинжала давит на кожу. Он медленно поднял руки и на полшага отступил, стараясь держаться с достоинством. И тут, после короткой паузы, заговорил — на крымском наречии, только с явным, резким русским выговором: — Men bay adamım., — татары, уже собиравшиеся добить его, замерли. Один из них, тот, что был главным, удивленно сузил глаза, а после ответил: — Kim seniñ faqır olğanıñnı aytmaz. Ne teklif etesiñ? Любаша удивленно глядела на Вишневецкого. Ведь раньше ей не доводилось слышать, чтобы князь говорил на чужом языке. А Вишневецкий помнил. То был его первый поход. Ему едва исполнилось семнадцать, когда отец взял его с собою на войну, под Перекоп. Он тогда думал, что сидеть будет при шатре, бумаги переписывать, смотреть да учиться издали. Но всё пошло не по плану. Налет был быстрый. Вражеская конница пришла ночью, застав врасплох. Отец его тогда пал в сече, а сам он, с раной на боку, попал живьём. Выкупили из плена его только на третий год. Вернулся — цел, да не прежний. Теперь крымский язык, что он невольно освоил и мечтал забыть, мог спасти ему жизнь. — Aqça. Altın. Ne qadar deseniñ., — быстро ответил князь, — Bizni qoyuñız, ne qadar tileseñiz alırsıñız. Старший татарин скептически качнул головой, после чего засмеялся, переглянувшись с другими. — Aqça uzaq, sen bu yerdeseñ. Князь Вишневецкий молчал. Он видел, как дрожит Рада, как Любаша заливается слезами, не в силах понять происходящее. Мысли лихорадочно крутились в его голове. И вдруг, как-то бывает в трудную минуту, ум, загнанный в угол, вдруг нашел выход. Князь вытащил из-за пояса тяжелый кошель, подбросил его на ладони, так, чтобы татары видели. — Alıñız. Ve meni qoyuñız. Старший татарин молча кивнул, и другой, из стоявших позади, шагнул вперед. Не торопясь, он принял протянутый кошель, ловко развязал шнурок и, наклонившись, заглянул внутрь. — Az, — сказал он хмуро, не глядя на князя. Глаза старшего татарина вновь сузились, взгляд скользнул по Вишневецкому — с головы до ног. Князь стоял спокойно: руки его были на виду, глаза не бегали, а голова была высоко поднята. — Sen kimniñsiñ? — бросил татарин. — Rus. Knyaz. Tili esir iken ögrendim., — коротко отозвался Вишневецкий. — Küçlüsiñ, diri qalğanıñ içün., — буркнул татарин и щелкнул пальцами. Один из всадников подал знак, и оружие опустилось, — Seni qoyarmız. Amma hatunlar qalar. Вишневецкий стоял, глядя прямо в лицо татарину. Губы его плотно сжались. Он еще раз обернулся, на жену, на Любашу, а затем едва заметно кивнул. Старший татарин что-то буркнул на своём, лениво махнув рукой. Вишневецкий ждал именно этого. Он, не раздумывая более ни секунды, резко развернулся и быстро, без лишнего движения шагнул к лошади. Пальцы его мертвой хваткой вцепились в поводья, нога вошла в стремя, и в следующее мгновение он уже был в седле. Конь взвился и нетерпеливо заржал. Копыта его тяжело ударили о землю и князь, выпрямившись, тут же помчался прочь. Татары не шелохнулись. Только старший проводил взглядом удаляющийся силуэт, а потом неторопливо, с показным удовольствием высыпал монеты из кошеля в ладонь и пересчитал. Любаша смотрела, как удаляется князь. Его темная фигура мелькала между деревьями. Силуэт стремительно таял. Грубые пальцы татарина сжимали запястья Любы, не давая двинуться. Варвары что-то обсуждали, переговариваясь между собой, пока старший не бросил взгляд на девушек: — Atlar azırlañız. Orduğa ketermiz., — велел он. Любаша не могла, как ни старалась, понять того, что только что произошло. Почему же князь уехал, бросил их на произвол судьбы среди этих варваров? «Как же так?» — губы её шептали беззвучно, — «А как же мы с Радушкой?» Взгляд зацепился за саблю, висевшую на поясе у татарина, что держал её руки. В голове мелькнула страшная мысль: «Ведут убивать». Люба вдруг живо представила, как он достанет сейчас клинок, как взмахнет им, и тогда… Умирать совсем не хотелось. Как дико, как несправедливо это бы было — ведь она еще столько всего не успела! Не успела поскакать на вороном жеребце — дед обещал, что позволит обучиться верховой езде в следующем году. Не успела повидать Московское княжество, не успела обнять отца… Лишь тогда, когда вместо того, чтобы обнажить саблю, татарин грубо толкнул её к лошадям, Любу пронзила догадка. Нет, видно, не убьют. Возьмут в плен. И перед глазами, будто наяву, возникла вся её грядущая жизнь: чужие степи, чужие лица, чужие руки, которые будут хватать её, словно вещь. Никто больше не окликнет ласково. Никто не приголубит, не пожалеет. Больше не будет рядом деда. Не будет ни Милки, ни няни. И отца она теперь никогда не увидит. Что ужаснее — мгновенная смерть под вражеской саблей или годы рабства? На этот вопрос Любаша ответить не могла. Но она знала одно — без боя не дастся. Не станет покорной добычей. Если и погибнуть — то сражаясь. Хоть с камнем броситься, хоть зубами вцепиться… Тот татарин, что держал Любашу, на секунду отвлекся, когда один из его соратников окликнул его. Он обернулся и заговорил, на мгновение ослабив хватку. Любаша, сама не ведая что творит, вывернулась и стремительно рванула в сторону. Руки её нащупали что-то на земле. Увесистый камень, холодный, тяжелый, будто сам лег в ладони. Она сжала камень обеими руками, развернулась, и уже знала, кого ударит и куда. Люба прыгнула вперед, коротко всхлипнув, и со всей силой, со всей яростью, на какую было способно её девичье сердце, обрушила камень на плечо варвара. Не туда — не в висок, как хотела. Камень глухо стукнул по кости. Татарин вскрикнул, резко обернулся. Глаза его сверкнули. — Deli kız! — прорычал он, вырывая саблю из ножен. Любаша стояла, тяжело дыша. В руках её больше не было камня, но пальцы все еще судорожно дрожали. Она не успела даже выдохнуть. Все произошло слишком быстро. Татарин — тот, кого Люба ударила, — не обнажил сабли. Он лишь махнул в её сторону тяжелым кулаком, сгоряча, наотмашь, желая не убить, а осадить, сбить спесь. Гнев ослепил его, и сам он не понял, сколько мощи вложил. Удар пришелся прямо в грудину, под самое сердце, и Любаша, словно тряпичная кукла, отлетела назад. Татарин замер. Люба упала на спину и отчего-то больше не двигалась. Рука варвара дрогнула. Не для того он замахивался, не смертный удар задумывал. Хотел сбить пыл, показать силу да и только. Гнев, кипевший в нём мгновение назад, уступил место тревоге. — Lanet olsun… — тихо выдохнул он, наклоняясь, чтобы посмотреть, дышит ли она. Девчонка была всего лишь пленницей, не воином, не врагом. — Tur, — буркнул он хрипло, — Ölü kibi yapma! Но ответа не последовало. Перед татарином лежало бледное, бездыханное тело. Только ветер шевельнул светлые пряди волос, раскинувшиеся по каменному мосту, да где-то вдали раздался душераздирающий крик Рады.

꧁༒༻✧༺༒꧂

1512. 16 июля, вечер Очнулась Любаша от холода. Сначала ей показалось, что она лежит в воде. Все тело ломило, особенно бока — словно били туда дубиною, да не один раз, а с размаху. Она медленно втянула в себя воздух и тут же вскрикнула: боль пронзила легкие, не позволяя сделать вдох. Грудь была крепко перевязана — кто-то наложил повязку. Она открыла глаза. Всё плыло, словно зрение ее помутнилось. Вдали, за дымом, виднелись шатры и мерцали костры. Кричали кони, вдали кто-то гневно выкрикивал слова на крымской речи. Вокруг плыли лица, хмурые, усталые, испуганные. Рядом стонали пленники, кого-то били, кто-то безмолвно сидел, обхватив колени. Люба приподнялась, качнулась — и замерла. Медленно, будто сквозь густой туман, в память стали возвращаться обрывки прошедшего дня. Поездка. Лошади. Крики. Потом чужие, незнакомые лица. Удар. Камень… она помнила, как сжимала в руке камень. Рядом, на земле, сидела девушка. Её длинные, спутанные темные волосы спадали на плечи. У нее было худое лицо с большими карими глазами, одежда — темный, поношенный сарафан с рваными краями — была запачкана пылью и засохшей кровью. Внезапно раздался резкий окрик. Люба вздрогнула, прежде чем успела поднять голову. Перед ней стоял высокий татарин. Глаза его сверкали, а руки взметнулись в гневе. — Он велит встать, — тихо сказала незнакомка, чуть склонившись. Голос её был ровен, но глаза выдавали усталость, — Вставай, да пей, коли велят. Люба медленно поднялась, приняла из грубых рук посудину и торопливо выпила воду. Вода была ледяной, но горло отчего-то зажгло. Татарин метнул в её сторону пристальный взгляд, что-то недовольно пробормотал и отошёл прочь. Люба огляделась. Её голова кружилась от усталости, но внутри уже разгоралось другое чувство, ранее не знакомое — отчаянный, почти животный страх. Нужно бежать. Девушка, что сидела рядом, словно прочитала её мысли. Её губы дрогнули, словно хотели изогнуться в усмешке, но вместо насмешки вышла лишь горькая гримаса. — Не гляди так, — сказала она медленно, устало, — Видишь? Она едва заметным кивком указала в сторону. Люба последовала за её взглядом, и сердце её сжалось. В нескольких шагах, прямо на земле, лежало бездыханное тело девушки. Волосы её спутались, будто их терзал ветер, платье было запачкано грязью, а лицо… Лицо было обращено к небу, и в этом застывшем выражении было что-то неестественно жуткое. — Тоже бежать хотела, — шепнула незнакомка, — Вот и лежит теперь. Люба отвела взгляд. Ужас от увиденного пронизывал её до костей. — Кто ты? — тихо спросила она, едва ворочая пересохшими губами. Незнакомка немного помолчала, словно не сразу решившись отвечать, а потом сказала: — Марта. Из деревни Колки, что у Чигирина. Мы с матерью белье в Днепре полоскали, а братья мои играли в лодке у реки. Как грянули они, словно буря, мать закричала, велела бежать. Только куда убежишь? Нас всех и схватили. Братьев не видала больше. Может, увезли. А может… — она резко оборвала себя, опустив голову, — Не знаю. Слезы невольно выступили на глазах Любы. В носу отчего-то защипало. Она быстро вытерла лицо дрожащими грязными пальцами. — А тебя? — Марта вдруг подняла взгляд, изучая лицо Любы, — Как тебя сюда занесло? По платью видать, ты не из крестьянских. — Я Люба. Из Корсуня, — выдохнула она, — Дед мой… нас в Москву отправил, к отцу. А в дороге настигли они, и… Марта кивнула, будто и не ждала подробностей. — Значит, обе мы без роду теперь, — прошептала она, — Только слезами делу не поможешь. — А эти варвары… они кормят хоть? Или только водой держат? Марта скривила губы. — Кидают объедки, как псам. Чтоб кожа да кости не торчали — товарный вид берегут. На минуту воцарило молчание. Но Любаша, не удержавшись, спросила, хоть и страшилась услышать ответ: — Скажи… — голос ее дрогнул, — А ты не видала здесь другую пленницу? Сестру мою… Нас вместе привезли. Марта отвела глаза: — Видала. Да только её с первым обозом в Кафу отправили. Тех, что покрепче, что подороже, тех без задержки на рынок гонят. — На рынок…? — выдохнула Люба, — На какой? Марта медленно покачала головой. — Никто не знает. Кого-то отправляют дальше, кого-то берут себе. Может, в Кафу повезли, может в Бахчисарай, — она замолчала, отвела взгляд, — Тут не угадаешь. — Что же теперь с ней будет…? — прошептала Любаша. Слёзы снова подступили к горлу, но она сжала зубы, сдержалась. Марта смотрела долго, словно взвешивая, стоит ли отвечать, а затем лишь чуть заметно покачала головой и отвернулась.

꧁༒༻✧༺༒꧂

Когда вечер стал клониться к ночи, в лагере, где-то в дальнем конце, у стоянки лошадей, вдруг раздался вскрик. Послышался топот босых ног по сухой земле, а после прозвучал сдавленный женский голос: — Беги! Беги! Люба вздрогнула, резко повернув голову. Двое пленников — паренек и девушка, обеими руками подхватившая длинную юбку, — рванули прочь, к зарослям низкого кустарника, что тянулся вдоль дороги. Парень был худощав, но ловок, бежал быстро, перепрыгивая через корни и камни. Девушка отставала, юбка цеплялась за ноги, но страх гнал её вперёд. На несколько мгновений в лагере повисла мёртвая тишина. Только лишь ветер шевелил черное знамя, прибитое к одной из повозок. Татарин с кривой саблей вскочил на коня и без спешки направил его в сторону беглецов. Другие воины не двигались, только наблюдали. Парень первым достиг кустарника, нырнул в него, скрывшись за густыми ветками. Девушка не успела. Она оступилась, едва не упав, и в этот момент варвар настиг её. Сверкнула сабля. Люба зажмурилась. Она не видела того, что происходило дальше. Не хотела смотреть. А паренек из кустарника всё же выбрался. Он выскочил с другой стороны, бросился вниз, к реке, где берег утопал в камышах. И Любе на секунду показалось, что он ускользнул. Это значит… Значит, у неё тоже есть шанс отсюда сбежать! Но татарин, тот, что настиг девушку, не спешил. Он что-то крикнул своим, и один из молодых всадников, улыбаясь, тронул коня и направил его туда, где исчез из виду беглец. Через несколько мгновений из камышей раздался короткий, хриплый крик. Тело парня вынесли на берег и бросили рядом с девушкой. Люба смотрела на них, не моргая. В голове внезапно возникли образы: дед, Иван Юрьевич, сидит у большого стола в светлице, сурово хмурит брови, разбирая какие-то бумаги. Она, Любаша, стоит рядом, заложив руки за спину, пытаясь не выдать своё нетерпение. Дед делает вид, что не замечает её, а потом вдруг, не поднимая глаз, говорит: — Опять в саду лазила? Вся испачкалась. Любаша вспыхивает, сжимает губы, но дед лишь качает головой и усмехается. Или вот — Милочка, младшая сестренка, стоит у окна, завороженно глядя на первый снег. Губы её чуть раскрыты, ресницы вздрагивают. Потом она вдруг оборачивается и, улыбаясь широко и счастливо, говорит: — Любушка! Гляди, как красиво! А еще… еще монашка, сестра Агнесса, строгая и высокая, присланная из католического монастыря, что был при дворе великого князя. Она преподает Любе латынь и, видимо, считает своим долгом научить её любыми способами. Даже если эти способы заключаются в громких окриках и сердитых замечаниях: — «Quo vadis?». Повтори, Любовь Даниловна! Люба морщится, ненавидит латынь, ненавидит эти нескончаемые уроки. Тогда она отдала бы что угодно, лишь бы больше никогда не слышать этого «Quo vadis». А теперь… Теперь ей хотелось бы снова сидеть в той душной светлице, выводить неуклюжие буквы, видеть перед собой привычное лицо монашки Агнессы. Но время назад не поворотить. Отныне перед ней лишь желтая трава, пыльная дорога, два застывших тела и безразличные лица крымцев. Один из них подошел, бесцеремонно перевернул пытавшуюся сбежать девушку носком сапога, а потом, убедившись, что та не подает признаков жизни, махнул рукой — мол, не трогать, пусть лежит. Люба снова закрыла глаза.

꧁༒༻✧༺༒꧂

Кормили пленников скудно. Вечером в жестяных мисках раздавали густую, пахнущую пригоревшим жиром похлебку — на воде, с крупой и редкими кусочками мяса, что лучше было не разглядывать. Ночью Люба толком не сомкнула глаз. Ей всё слышалось, как кто-то стонет, шепчет да всхлипывает сквозь зубы. Холод пробирал до костей. Она свернулась калачиком и прижала руки к груди, чтобы хоть как согреться. Рядом лежала Марта. Она дремала, подложив руку под щеку. А с первыми лучами солнца в лагере началось движение. Татарские всадники бродили меж костров, что-то бурчали по-своему и махали руками. Стало ясно: скоро их погонят в дорогу. — На юг идем, — тихо сказала Марта, когда их вывели из лагеря, — Через перевалы. В Бахчисарай. Руки им связали веревками, не слишком туго, но сильно. А потом, с криками и понуканьем, погнали вперёд. Первые часы давались легко, но к полудню солнце палило нещадно. Дорога тянулась вдоль берега Днепра, а потом ушла в холмы. Здесь воздух был суше, и каждый вздох обжигал горло. Люба шла, опустив голову, стараясь не отставать. Рядом шли другие пленники. Кто-то молчал, а кто-то едва слышно молился. Уже на второй день ноги её стали будто чужие. Любаша едва тащила ступни. Пятки стерлись в кровь, а каждый шаг ощущался так, словно ступала она по углям. Башмачки, тонкие, кожаные, давно истончились. Только бы не упасть, не отстать… Еще с утра Люба пыталась выбирать, куда лучше ступать — где камней поменьше, где тропа мягче. А теперь уж не до того было. Они поднимались выше, в перевалы. Каменистая тропа вилась между утесами, где ветер свистел в ущельях, заставляя цепенеть от холода.

꧁༒༻✧༺༒꧂

Пленников погнали еще южнее, через бескрайние степи, где солнце палило нещадно, и некуда было спрятаться от его огня. Они давно уже миновали земли, где когда-то стояли русские и литовские деревни, сожженные, покинутые. Где-то далеко за горизонтом остался родной городок Корсунь. На четвертый день пути, среди ровного, пустого горизонта, издалека стали видны темные очертания города. Сперва размыто, как неясные тени в мареве зноя, а потом совсем четко. То был Бахчисарай. Люба заметила, как татары всё чаще стали повторять это слово. — Бахчисарай, Бахчисарай… — урчали они меж собой, переговариваясь. Врата Бахчисарая были черные, исполинские, окованные железом, от времени покоробившимся и проржавевшим. Как только пленников подвели ближе, створки медленно, с глухим скрипом, отворились. Они прошли вперед, направляясь в глубь города через узкие улочки. Вокруг мельтешили торговцы, рабочие, матросы с кораблей, прохожие. Женщины в платках стояли возле домов, шептались и поглядывая на пленников. Детвора с визгом сновала меж ног, хохотала, порой бросая камни. Наконец, дорога вывела их на обширную, гудящую торговую площадь. Рынок кипел. Повсюду переговаривались купцы и сновали слуги. Бесконечно тянулись ряды с плодами, с мешками муки и зерна, с кусками мяса, что теряли свежесть на жаре. В стороне виднелись деревянные помосты, и на них теснились те, кто как и Люба дошли до Бахчисарая не по своей воле. Наконец они остановились. Татарин, державший веревку, что сковывала запястья, подтолкнул Любашу вперед. Она, уставшая и измотанная, из последних сил подняла голову. Перед ней стояла высокая широкоплечая женщина. Взгляд ее был тяжелым, а черты лица грубыми, почти мужскими. Волосы её были спрятаны за темной тканью, однако загорелое и морщинистое лицо оставалось открытым. Женщина смерила Любу долгим взглядом, затем перевела его на других пленниц — Марту и остальных девочек, что стояли поодаль, прижавшись друг к другу. Женщина качнула головой, что-то сказала на чужом языке, а затем резко, с ломаным акцентом, произнесла по-русски: — Тонкие, как камыш. Плохой товар. Люба сжалась. Рука женщины потянулась к Любаше, схватила за подбородок и грубо повернула голову. Она смерила её пристальным взглядом, потом так же осмотрела других девочек, заставляя их распрямиться, раздвинуть пальцы, развернуть плечи. — Hastalığı bar mı? — спросила она татарина. Тот хмыкнул, сплюнув на пыльную землю: — Şimdilik hasta tutmağa ne hacet. Hepsi sağ, öldürülmemiş. Женщина кивнула. Татарин отдал ей конец веревки, и она дернула его резко, словно поводья, потянув девочек к себе. — Не убегайте, — сказала она, вновь на русском, — Иначе познаете такие муки, перед коими адские — покажутся отрадой. Люба опустила голову и сжала пальцы, нащупав кольцо, нянин подарок. То было теперь единственной памятью о доме. Любашин серебряный крестик татары сняли с неё еще в начале пути, а любимая брошка, что была приколота на её тонкое холщовое платьице, — совсем не драгоценная, но изящная, — давно потерялась где-то в степях. Люба посмотрела на колечко и замерла. На нем отчетливо виднелось шесть полосок. Она зажмурилась, словно сгоняя наваждение, а после пересчитала их снова. Ничего не изменилось — на кольце все так же было шесть ровных насечек. Люба задумалась. Разве их не семь должно быть? Она ведь точно посчитала, когда принимала у няни подарок. Или… или может, ей тогда показалось?