Клинком по судьбе

Уж второй месяц минул, как пропала старшая внучка его, Радушка, и средняя, Любаша. Переносил эту утрату Иван Юрьевич тяжело. Сперва, когда только дошла весть о случившемся, пожилой князь полагал, что сердце его не выдержит такого горя. Князь Вишневецкий вернулся в Корсунь спустя трое суток с их отъезда, когда никто уже и не ждал дурных вестей. Вошел он на порог дома князя Несвицкого бледный, с перевязанными ранами, с тяжелым взглядом, и, опустив голову, сказал: — Не уберег. Голос его был глух, и в каждой складке лица скрывалась тяжкая скорбь. Рассказал он, как извозчик, ведомый корыстью, свернул с пути и повел обоз вдоль Днепра, где и настигли их татары. Было их не десяток и не два, а добрая сотня — вся в броне, на быстрых конях, с острыми саблями. Он, князь, сражался доблестно, но что мог один против стольких? Упал в траву, раненый, видел, как уводят жену его, Раду, и малую Любашу, видел, да подняться не мог. А потом уж, очнувшись, вскочил на лошадь и бежал в лес, чтобы успеть сообщить о несчастье. Иван Юрьевич тотчас велел писать грамоту Великому князю Литовскому, прося не о милости, а о справедливости: разыскать внучек — живы ли, не проданы ли в Кафу, на рынки Карасубазара или Очакова. В грамоте говорил прямо, что его род служил Великому князю верно, земли держал по праву и долгу. Ответ пришел через месяц, краткий и выверенный: «Дело не забыто. Люди направлены». Но дальше — тишина. Лето миновало, настала холодная осень, а вести все не шли. Времена были мутные. Корсунь, хоть и не край, но близко к границе. То казаки стягивались на Запорожье, то татары промышляли, то литовские гонцы не доходили вовсе. Пропажа девушек для великокняжеской канцелярии была делом важным, но не первым и не срочным. Началась война, и внимание двора было приковано к гарнизонам, казне, связям с короной. Девушки же, хоть и княжеского рода, не были политическими фигурами. Тем временем в самом Корсуне положение Ивана Юрьевича слабело. Старость подкосила его внезапно. Боль в костях мешала держать перо, а слово путалось. Болезнь сковала руки, ум отяжелел, да и люди его стали поглядывать искоса — мол, стар стал князь, не управляет ни делами, ни домом. Тогда Вишневецкий, по душевной доброте, предложил остаться наместником, взяв на себя заботу о городе и его жителях. А Иван Юрьевич с младшей внучкой, Милой, решил ехать в Москву, к сыну. В путь вышли в сентябре. Шли осторожно, только днем, лишь в сопровождении проверенных людей. Где могли просились на постой в монастырях или в домах, где знали род Несвицких. О пропаже Рады и Любаши не говорили. Только иногда Мила спрашивала о сестрах. Иван Юрьевич лишь качал головой. До Москвы добрались к Покрову. У ворот встретил их Данила Иванович, воевода. Был он хмур и строг. Дочерей своих ждал еще в июле, а теперь, видя одну Милу, сказал: — Заболели? Или заупрямились, не захотели ехать? Иван Юрьевич не ответил сразу. Спешился, снял шапку, вошел в дом. И там, в тепле, сел, и только тогда заговорил. Долго говорил он сыну. Каждое слово отдавалось болью. Видно было, что князь вспоминал то, что, казалось, уже прожил сотню раз в мыслях. Данила слушал молча, ни разу не перебив. Даже когда закончил старик, воевода все так же молчал, глядя в пол, будто осмысливая услышанное. И так простоял он, не сказав ни слова, пока не вышел из горницы. Данила Иванович вернулся только на следующий день, к вечеру. Был бледен, с глазами, потемневшими от бессонницы. Вошел молча, снял шапку, поставил её рядом с отцовской. — Был у князя Василия, — сказал наконец, — Говорил с ним. Он сел напротив, потер виски, посмотрел на отца и добавил: — Он знает наш род и службу мою. Но ныне война. Великий князь сказал прямо, что время уже прошло. Что коли были бы вести, то дал бы людей, отправил бы на поиски. А теперь, верно, ничего уже не поделаешь. Иван Юрьевич покачал головой. Глаза его были сухими: — Что же получается, пропали наши девочки? Данила не ответил. Лишь встал молча и вышел в сени.

꧁༒༻✧༺༒꧂

Через месяц, перед Михайловым днем, Данила уехал на Литовскую войну, на запад. Был назначен в передовой полк, идти к Смоленску. Попрощался он с отцом коротко, без лишних слов, только велел Милу беречь да дом не покидать. Дал ключи от сундуков, описал, что и где лежит, указал, в какие дни приезжает почта с Ямской слободы, и ушел. Но вернуться Даниле было не суждено. Под Смоленском его тяжело ранили — вражеская сабля рассекла плечо. Рана, на первый взгляд показавшаяся несерьезной, неожиданно воспалилась. Промучился он недолго и к утру третьего дня умер. С тех пор в доме стало совсем тихо. Старый князь почти не вставал — сидел в кресле у окна, глядя в сырое небо, где каждый день была одна и та же серая пелена. Иногда брал в руки грамоты, перечитывал письма от литовских шляхтичей, от старых друзей, от казначея, где тот упоминал торговцев с юга, что будто бы видели его внучек в Кафе. Между бумагами, привезенными ещё из Корсуня, была тонкая, выцветшая грамота — весточка от подьячего из Разрядного приказа. Тот писал коротко, сухо, по-чиновничьи: «…по донесению из стану под Смоленском, Московский великий князь Василий выказал благоволение князю М. Л. Глинскому, что тот с полком своим повел приступ первым и, ранен быв, удержал рубеж…» Иван Юрьевич долго смотрел на строчку, будто не мог понять написанное. Михаил Львович… Миша. Именно Глинский еще летом предупредил его о грядущей войне: — Сигизмунд больше двор вертит, чем страной правит. Здесь, на границе, опаснее стало. А тогда Иван Юрьевич только усмехнулся в усы: — Со мной-то все и так понятно, сын в Москве. А ты давно уж московской стороной дышишь? Так и скажи. — А ты все держишься, будто времена не сменились. Дети теперь дороже титулов, Иван. Увози их, покуда можешь. Иван Юрьевич отложил бумагу, глядя перед собой. Глинский выбрал путь. А он — остался на перепутье, потеряв все, ради чего вообще собирался идти. Умер князь под вечер, спустя четыре месяца после отъезда сына. Сначала замолк, потом опустил голову на грудь, словно задремал. Слуга Захар, что был с князем еще с Корсуни, тихо отворил дверь в горницу, постоял на пороге: — Княже, ужин готов, — голос у него был усталый, почтительный, как у человека много повидавшего. Ответа не последовало. Захар подошел ближе, остановился у кресла. Иван Юрьевич сидел, как всегда, прямо. Руки его были сложены на коленях, а взгляд направлен в окно, за которым сгущались сумерки. Только грудь его не поднималась да лицо было слишком спокойным. Захар все понял и не звал больше князя. Перекрестился, медленно вышел и велел нести свечи. В ту ночь в доме не спали. Свечи горели во всех комнатах, и даже в сенях поставили огарки. Мила спала у ключницы, свернувшись под шубой, не понимая, куда ушел дед и почему взрослые говорят шепотом. Наутро, когда чуть рассвело, Захар пошел к старосте церкви. Тогда и узнали в Москве, кто такой Иван Юрьевич — удельный князь Несвицкий, человек старого рода, некогда принимавший посольства, державший земли в поясе между Днепром и Русью. Приехал больной, сыну поклонился, здесь и отошел к Господу. Похоронили его в тихом углу церковного кладбища, рядом с двумя липами. Службу отслужили скромно, как положено. После похорон дом опустел еще больше. Захар взял на себя заботу о доме. Мила сперва все спрашивала, куда ушел дед и когда он вернется. А когда ей объяснили — только кивнула, будто поняла, а потом долго сидела у окна, глядя на голубей, что собирались на крыше напротив каждый вечер.

꧁༒༻✧༺༒꧂

Раду привезли в Стамбул осенью. Путь был долгим и тяжелым: сперва шли пешком, потом в тесной повозке с решетками, потом на судне, где с ней были еще две женщины с Волыни да пара татарок. На невольничьем рынке её осмотрели быстро: крепкое сложение, ясные глаза, руки не грубые. Один турок, служивший управляющим в доме знатной семьи Карадага, османского чиновника родом из Алеппо, купил её на третий день. Дом Карадага стоял в районе Фенер. То было старое здание с садами, балконами и фонтаном во внутреннем дворе. Старшая жена хозяина дома, Айше-хатун, была из рода грузинских бегов, говорила мягко, почти по-славянски, и держала порядок в доме сама, как-то водилось в знатных семьях. Раду определили в комнату для христианских служанок и велели звать себя Фарида. Казалось бы, под крылом у такой хозяйки, как Айше-хатун, жизнь должна была течь спокойно. Однако в этом доме, как и в любом другом, были свои тени. И самой темной из них оказалась Джанан-калфа. Ей было чуть за сорок, но в её осанке и холодных глазах чувствовалась не житейская усталость, а какая-то особая, копившаяся годами желчь. Ходила она важно, будто не служанка вовсе, а боярыня в изгнании. Плечи её были всегда расправлены, подбородок приподнят, а складки дорогой, хоть и поношенной шали, лежали на ней, как княжеская мантия. Происхождение свое Джанан скрывала, но русская речь, когда она ругалась, выдавала славянские корни. «Из-под Рязани» — бросила она однажды сквозь зубы, когда Рада спросила откуда та родом. Со всеми в доме, от кухонных мальчишек до самой Айше-хатун, Джанан держалась с высокомерным презрением. Когда хозяйка проходила мимо, Джанан лишь чуть прикрывала глаза, но голову не склоняла, что было неслыханной дерзостью для рабыни. — Не перечь Джанан-калфе, — шептали Раде другие служанки в доме, — Она хозяину… особо нужна. И правда, перед хозяином дома, Карадагом, Джанан мгновенно менялась. В глазах её, тех самых, что обычно смотрели на людей будто на назойливых мух, вдруг появлялось нечто ласковое.