Осколочек

Ты можешь показывать свою идеальную внешность, выточенные мускулы, фарфоровую кожу, кошачью гибкость, но душа твоя сломлена.   Ты словно маленький осколочек от разбитой вазы, улетевший далеко за угол шкафа. Тебя не убрали, не выкинули, но и не ищут, не помнят. Сону ощущал себя именно так. Может, даже хуже.  Вечерний Сеул утопал в осеннем ливне. Листья, осыпавшиеся с деревьев, лежали на тротуарах, как маленькие обломки чего-то когда-то целого и красивого. Улицы были мокрыми и скользкими, а воздух — холодным, но с каким-то странным, терпким запахом, который заставлял дыхание становиться чуть тяжелее. Сону стоял у окна своей маленькой квартиры и смотрел на текучий мир. Со стороны, как если бы сам стал частью дождя.  В этом мире тишины, его мелодия слышалась в каждом падении капли, в каждом шорохе, в каждом вдохе. Но жизнь была как огромная пустая нота, в которой не было ни начала, ни конца. Может быть, виновата именно осень. Она - период, когда все что-то теряют. Деревья - листья, погода - тепло, дети - радость. Сону - любовь. Сонхун был болезнью и лекарством. Человек-магнит, от которого невозможно оторваться и нельзя притянуться. Харизматичный, уверенный, словно из другого измерения, в которое Сону никогда не удавалось попасть. Он был — и в этом было всё. Но что-то в нём было сломано. Нет, не рука или ребра после соревнований. Не просто раздражение или жестокость. Это было нечто более глубокое. Сонхун умел исчезать, как тень, когда ему это было нужно. Мог быть рядом, но так далеко, что Сону приходилось брать бинокль, дабы разглядеть его присутствие. — «Я знал, что ты меня бросишь», — это не было словами, это было признанием в собственной слабости. Он стоял у окна, его пальцы нервно теребили ободок чашки с давно остывшим мятным чаем, взгляд был устремлён в темное за окном небо.  И вот, когда всё это казалось таким ясным, почти неизбежным, он снова думал о нём. О Сонхуне. Сонхун был точно как этот осенний дождь — холодный, резкий и нежный одновременно. Он мог смотреть на тебя с такими глазами, как будто ничего не видел, а мог бросить взгляд, который заставлял твоё сердце сжаться, даже если он был молчалив и отчуждён. Он был как осколок из другой жизни, который случайно попал в его мир. Этот осколок не был идеальным, но всё-таки излучал свет, и Сону следил за ним, как за магическим камнем.  Сонхун знал, как играть, манипулировать, управлять, пользоваться. 

***

— «Ты не понимаешь, как это больно — быть для тебя никем», - прозвучало с предательской дрожью в голосе и жалко умоляющее. Сонхун лишь отвернулся, взгляд остался всё тем же, скрытным и непробиваемым. — «Ты всего лишь маленький кусочек, ты не значишь ничего», — холодно, вязко, ужасно.  Но это было правдой. Сону был маленьким осколком, отскочившим от чего-то большего. Он был тем, кого забыли, не искали, не ждали. Он был тем, о ком никто не вспоминает, пока не наступит случай, и этот осколок не попадёт под ноги, чтобы вновь стать чем-то острым и неприятным. Сонхун был его темным уголком, его отголоском, который не давал ему покоя. В тот вечер, когда всё произошло, когда Сону понял, что что-то сломалось окончательно, он сидел в пустой комнате, пытаясь собраться с мыслями. В его руках была гитара, но пальцы не находили аккордов. Он знал, что всё завершено. Знал, что этот дождь был последним, последним моментом, когда он мог бы верить, что Сонхун когда-либо изменится. Сону посмотрел на гитару и вдруг почувствовал, как сердце сжалось. Он вспомнил все те моменты, когда, казалось, Сонхун всё-таки замечал его. Те редкие секунды, когда его холодность уходила, а он становился настоящим, реальным. Но таких моментов было мало. Слишком мало. Мизерно. Осколок, который оставался в сердце, окончательно ушёл в темный угол. Он был не нужен. Не искали, не ждали. Просто забыли. Даже не наступили. Сону встал, оставив гитару на полу. В голове звучала эхом одна и та же мысль: «я знал, что ты меня бросишь». И это было не трагедией, а просто констатацией факта.  Или собрать все осколки и оставить их позади, или стать частью этой разбитой вазы, которая давно не имела смысла. Сону стоял у окна, чувствуя, как дождь пробирает его до костей. Всё вокруг было расплывчато и размыто, как в тумане, только дождь продолжал падать, не останавливаясь.  В голове всё перекрещивалось, и единственное, что не уходило - голос Сонхуна. Когда показалось, что всё закончено, в дверь позвонили. Сону знал, кто это. Это был он. А с ним его шаги, его взгляд, его холодное, обжигающее присутствие. Он не приходил, чтобы утешить. Он знал, что Сону слабеет, что силы уходят, что уже всё на грани. И это было слишком заманчиво, слишком легко, слишком хорошо. Сонхун не изменился — высокий, с теми самыми темными глазами, полными холодной, недосягаемой красоты. Но тогда что-то в его взгляде было даже более жестоким, чем обычно. Он был как хищник, почувствовавший, что жертва вот-вот сдастся. Его взгляд скользнул по Сону, и он рвано хмыкнул, словно не замечая ни наполненных слезами глаз, ни исхудавшее истощенное тело напротив.  — «Ты не стоишь того, чтобы я тратил на тебя силы. Ты не можешь быть рядом. Ты всегда был ничем». Сону почувствовал, как внутри всё обрушилось. Он сжал кулаки, но не смог сдержать дрожь, которая пробежала по телу. Каждое его слово — как остриё ножа, которое вонзается прямо в спину. Он чувствовал, как его существование разрушается под напором этих слов, как будто он больше не мог быть частью мира, в котором был Сонхун. Сонхун сделал шаг вперёд и, помедлив, обнял его. Фальшиво. Это была не забота, не любовь, это было как притягивание к себе ради того, чтобы ещё раз напомнить, насколько он ничтожен. Это чувствовалось в его каждом прикосновении — невидимая стена, холодный барьер, за которым не было ничего настоящего. Он всегда был чужим, всегда был лишним. Даже сейчас, даже в этих последних мгновениях. — «Ты был просто игрушкой», — произнёс Сонхун, голос был почти мягким, но в нежности в этом не было. — «Ты не заслуживаешь быть в моём мире. И никогда не заслуживал». Сонхун слегка отстранил его, а взгляд оставался таким же равнодушным и убийственным. Он видел его насквозь, будто Сону не был человеком, а просто сигаретным пеплом, который он может развеять одним махом руки. Сону стоял, не в силах ответить. Не в силах даже дышать. Он никогда не был важен. Никогда не был нужным. И он никогда не изменит то, что было. Все те попытки найти смысл, попытки что-то сохранить, оказались просто жалкими и бесполезными. Сонхун не любил его. Он никогда не любил его. Он был просто тенью, которой Сону никогда не удастся достичь. Он был не человеком. Он был звёздным отголоском, который горел ярко и исчезал в темноте, не оставляя ничего, кроме пепла. Сонхун посмотрел на него одним коротким взглядом, и, развернувшись, направился к двери. Сону остался один, в пустой комнате, в холодной осенней ночи, среди дождя и разрушений. Сонхун ушёл, и это было не конец — это было начало его полного исчезновения из жизни Сону. Он не был его, не был ничем. И это было не трагедией. Это было просто финалом. Или началом? 

***

Сону стоял, чувствуя, как каждый нерв сжался в единое горячее сплетение боли. Он знал, что это будет больно, но никак не ожидал, что адски. Холодный воздух комнаты пронизывал его до костей, Сонхун стоял перед ним, его лицо было пустым и отстранённым, как всегда. Но глаза. Глаза были странно сосредоточены. Пак медленно поднёс окурок к Сону и осторожно, будто выбирая место, с силой прижал его к коже. Сону стиснул зубы, едва удержав болезненный крик. Пепел вонзился в его шею, оставляя за собой неприятный след. Кожа буквально взорвалась от боли. Жар пронизывал каждую клеточку, обжигал, словно жар железа. Рука Сону невольно сжалась в кулак, но сил оттолкнуть Сонхуна не было. Никогда. Ким чувствовал, как пепел, отпавший с окурка, осыпается на его шею и грудь, а за ним остаётся ожог, который он, вероятно, будет помнить очень долго. Сонхун, словно наслаждаясь болью, не спешил отступать. Он тушил сигарету прямо о его тело, каждое движение было холодным, небрежным, без малейшего намёка на сожаление. Сону стиснул зубы, его тело пыталось освободиться, но оно оказалось парализованным. От чувств, из-за Сонухна. Пак поднял глаза на парня, и Сону готов поклясться, что в них промелькнуло что-то, похожее на странную, пронзительную нежность. Он наконец-таки осознал всю ту власть, которую держал над Кимом. Без предупреждения, Сонхун поднёс свои губы к Сону и поцеловал его. Поступок, который не оставлял сомнений: это не обычный поцелуй влюбленных. Наказание, припадок страсти, нарастающей и ускользающей в одно мгновение. Сону почувствовал, как его губы обжигает пламя, что было так близко. А затем - они стали манящими, мягкими и притягивающими. Он попытался оттолкнуться, но руки Сонхуна держали его, не давая сделать ни шагу. Здравый разум пытался отторгнуть. А душа говорила, что болит недостаточно сильно.  Ким сдался, потерявшись в этом поцелуе, в этой боли, в этих огнях, которые Сонхун оставлял на его теле. Сону был поглощён, сожжён, оставлен в темном углу жизни, где всё давно было разрушено. Сону не мог найти ни сил, ни слов, чтобы остановить всё это. Он чувствовал, как его тело начинает дрожать от боли. Сонхун продолжал целовать его, его губы были холодными и жестокими, как весь мир, в котором Сону был никем. Каждый его протест казался бессмысленным. Он был всего лишь частью игры, которую уже давно проиграл. Сонхун вдруг отстранился, прекратив терзания чужих губ. Сону по полной почувствовал холод, который был в этом поцелуе — не физический, а скорее метафизический. Это было как ощущение, что его оставили в пустоте, в самом центре боли, которую невозможно вылечить. — «Ты всегда был таким слабым», — сказал Сонхун, его голос был тихим, но в нем звучала эта тяжёлая, мучительная правда, которую Сону не мог отвергнуть. — «Ты хотел быть рядом, но ты так и не понял, что я тебя никогда не ждал.» В губы Сону снова беспощадно впились. 

***

Время раскалывалось, воздух становился тяжёлым, вязким, как густой осенний туман. В пространстве больше не было смысла, не было границ — только близость, обжигающая и ледяная одновременно. Не та, о которой мечтают.  Сонхун сначала двигался медленно, но с той хищной неторопливостью, что заставляла Сону застывать, словно статуя. Пальцы чужих рук вычерчивали на коже невидимые линии, оставляя огонь, хуже окурков, там, где ещё мгновение назад была только прохлада. Каждый дюйм касания отзывался в теле Сону дрожью, почти незаметной, но такой явной для тех, кто умел наблюдать. Неприятно, страшно. А кто-то наслаждался.  Они молчали. Сонхун прекрасно знал, что делает. Он восхищался тем, какую власть держит в своих пальцах. Движения не были ласковыми, но и жестокость в них звучала приглушённо — скорее, это было желание оставить след, пометить, ощутить чужую уязвимость, проверить её на прочность. Шелковая ткань простыни сдвигалась, теряя своё значение, становясь просто ненужной преградой. Прохладный воздух касался кожи Сону, тут же теряясь в жаре другого тела. Губы встречались, больно, жестоко вкушая, уродливо. Это было чем-то более жадным, более требовательным, словно Сонхун забирал то, что считал своим по праву. Он не спрашивал, не просил, не оставлял выбора — только требовал, оставляя на губах привкус чего-то запретного, чего-то, от чего невозможно было отстраниться.  Кажется, табачно-яблочный.  Пальцы спускались ниже, вызывая новую волну жара, пронзающего тело. Заботы не существовало. Только осознание силы, осознание того, что каждый жест — напоминание о власти, о том, что Сонхун был бурей, в которую Сону шагнул сам, добровольно.  Сонхун начал двигаться в Сону слишком быстро. Жадно и жестоко, словно Ким ничего не стоял. Впрочем, так и было.  Внутрення боль идеально сплеталась в тандеме с новой физической, а шлепки кожи об кожу напоминали о добровольной буре. Или нет. В последний раз Сонхун впился в губы Сону – резко, грубо, насмешливо, будто оставляя последний след, клеймо, которое невозможно стереть. Затем он наконец отстранился. — «Хватит с тебя,» — бросил холодно, как всегда, голос был ровным, но доля скрытой усталости всё же ускользнула с внимания.  Сону едва дышал. В комнате было жарко, но внутри него стоял леденящий холод. Он чувствовал, как его кожа горит в местах, где касался Сонхун, но теперь этот жар был бесполезным. Опустошающим. Сонхун медленно поднялся с постели, движения были ленивыми, но точными. Он монотонно натянул на себя свою одежду, словно на автомате, ни разу не взглянув на Сону. Только перед тем как уйти, задержался в дверях, обернулся. В его взгляде не было сожаления. Только скука и, кажется, самодовольство. Как у ребенка, который добился очередную шоколадную конфетку.  — «Ты всегда был слабым,» — напомнил Сонхун тихо, почти шепотом, но очень и очень громко. Он ушел. Дверь закрылась с тихим щелчком. Сону не плакал громко. Он просто закрыл глаза, а слезы сами покатились по щекам. Горячие, как ожоги от окурков на коже. Боль? Одиночество? Или то, как легко ушел Сонхун?  Или осознание — тот снова вернется.  А Сону снова останется.