MLP - indentity code

Утро. Я проснулся с каким-то необычным спокойствием, на моем лице играла легкая улыбка, в глазах виднелась умиротворенность, а вокруг была приятная звуку тишина. — Прекрасное утро, — говорю я, вставая с постели. На часах было семь утра, и я принялся выполнять утренний комплекс: умыться, почистить зубы, проверить тайник, позавтракать хлебушком. Забавный факт — мне так и не хотелось съесть ни кусочка мяса, хотя раньше я его обожал. Но с тех пор как я стал единорогом, даже мысли не возникало о том, чтобы съесть мясо — это вызывало отвращение. После вкусного завтрака я направился в класс. И вот время уроков. Все идет как обычно: примеры, тексты, магия. Ничего не изменилось, как будто никто в школе даже не заметил пропажу профессора. Сначала это меня напрягало, но потом я смирился, ведь еще никто не знал о его исчезновении. Все-таки смерть профессора на моих копытах, хоть я и не чувствую сожаления по этому поводу. Он просто еще один труп, похороненный мною на собственном кладбище. Просто еще одна могила из сотни таких же. Возможно, мы вместе выпьем кровавое вино, когда с нас будут срезать кожу в аду. Эта мысль вызвала у меня нервный смешок, она показалась мне настолько обычной, что вызвала чувство дежавю. Столько жертв я убил — тридцать четыре, если быть точным. И что теперь? Ведь я уже остановился. Я не хочу класть очередную жертву ради своих целей. Да и какие цели? Я уже нашел ответ на свой главный вопрос. Но стоит ли этот ответ этих невинных жертв? Нет, точно нет. Сейчас я понимаю, как эгоистично было класть под скальпель невинные жизни ради собственного блага. Но тогда… Тогда мной двигали страх и жажда знаний. И в конце я уже не видел смысла во всем этом, в знаниях. В этих жертвах. Даже в страхе перед Селестией. А сейчас? Сейчас я не знаю. Зачем мне нужны были эти знания? Ведь зачем знания, если я не хочу их применять? Если их применить, то я стану таким же, как и профессор — монстром, химерой, состоящей из различных существ, который даже не осознает, что его личность изменилась, что он уже не он. И зачем мне становиться монстром? Ради чего мне нужна эта магия, если она принесет пользу лишь мне? А ведь я отдал так много жизней за эти знания, за правильное понимание этой аморальной науки. Сожалею ли я за все те жертвы? Да, сожалею. Но было бы слишком лицемерно горевать о них сейчас, когда я с такой одержимостью разбирал их на части в прошлом, не испытывая и капли сожаления о содеянном. Это как отданный тобою приказ, из-за которого погибли десятки человек, а он не принес желаемой пользы. Ты послал этих людей на пули, ты убил их. Но ты не получил нужный результат и сожалеешь о бессмысленной потере. Ведь хочется продолжить атаку, чтобы их жертва не была напрасной. Но ты осознаешь, что продолжение — это лишь новые жертвы, которые также могут не принести никакого результата. И ты с горечью приказываешь отступать, принимая на свою душу новые трупы, надеясь, что больше не совершишь такой ошибки в будущем. Вот и сейчас я в похожей ситуации, и я также вынужден отступить, принимая эту ошибку и обещая себе больше ее не совершать. И вот уже незаметно проходят все уроки, а ты все сидишь и не знаешь, что тебе делать дальше. Идти в лабораторию? Нет. Ведь это означает продолжение мучительных экспериментов. Готовиться к экзамену? А мне уже и нечего готовить. В магии я уперся в стену, преодолеть которую можно лишь используя биомагию и сердце дракона, превращая себя в монстра. Сделать какой-нибудь артефакт? Так без профессора школьная лаборатория закрыта. Прошло какое-то время, а я так ничего лучше не придумал, чем пойти в библиотеку и просто отдохнуть, читая какую-нибудь литературу. Но прежде чем пойти в библиотеку, я решил найти и спросить Джонсона. — Мистер Букстар, извините, но не подскажете, где профессор Бона? А то я его не видел целый день и не знаю, где он, — спрашиваю я, встретившись с учителем в столовой, где тот мирно потягивал чай. Его лицо выражало умиротворенность, и при виде меня он грациозно отворачивается от окна и с тем же неизменным спокойствием слушает меня, попивая свой мятный чай. — Не знаю, Тео, я тоже не видел Франца целый день. Может, он опять целую ночь занимался каким-то артефактом и сейчас спит у себя дома, — спокойно отвечает он, делая глоток чая, после чего его лицо на секунду приобретает счастливое выражение. — Понятно, спасибо, учитель. Я буду в библиотеке, если профессор будет искать меня, сообщите мне, пожалуйста, — я спокойно говорю эту ложь и ухожу. А профессор лишь кивает в ответ и разворачивается к окну, продолжая наслаждаться своим любимым делом — чаепитием. Библиотека… Как же давно я в ней не был. А ведь раньше я проводил недели, ища истину в этих ларцах знаний. Но те времена прошли, и чем больше я опускался в пучину запретных знаний, тем меньше у меня оставалось времени на другие науки. Хотя я бы и хотел изучать все и сразу, мне не хватало банально времени, и пришлось с горечью в сердце отпустить это прекрасное место, заменяя уютную библиотеку мрачной лабораторией. В смутных мыслях я подхожу к регистрационной стойке, где даже после стольких лет мисс Черили пишет свои любовные мемуары. Эта стабильность заставляет меня слегка улыбнуться, на какое-то время отгоняя мои мрачные мысли. Приятно видеть хоть какую-то стабильность после стольких лет изменений. — Доброе утро, мисс Черили. Смотрю, вы все так же не потеряли свой шарм, оставаясь все той же обаятельной писательницей, — отвечаю я кокетливым тоном, который обычно свойственен придворным пони или аристократам и мной прекрасно освоенным, часто используемым в разговорах с одинокими леди. Моя лесть заставила писательницу слегка покраснеть и поднять свои выразительные глаза на меня. В них виднелась надежда, которая сразу разбилась, стоило лишь мельком увидеть, кто же сказал ей эти лестные слова. — Эх… — грустно вздыхает она, снимая очки и протирая уставшие глаза. — Это всего лишь ты, Теодор. — Я вас уже успел чем-то обидеть, мисс Черили? — с удивлением спрашиваю я, ведь моя память не может вспомнить ни единого момента, когда я бы мог как-либо обидеть ее. — Да нет, мой дорогой, ты тут ни при чем. Просто за столько лет только ты смог так лестно отозваться о моей персоне, и я надеялась увидеть кого-то столь же воспитанного, как ты, но постарше, — отвечает она, закрывая глаза и представляя себе прекрасного принца, который смог бы удовлетворить ее чувство прекрасного. — Значит, они глупцы. Вы прекрасно выглядите, и я уверен, что за вами придет прекрасный принц, — отвечаю я, даря ей свою ослепительную в своей наивности улыбку. — Ну или вы сами найдете такого… — уже тише добавляю я, вспоминая здешние обычаи. Черили понравился мой ответ, и с ее лица ушла тень одиночества, с которой начался наш разговор, открывая обаятельную улыбку. — Спасибо, дорогой. Но что обо мне… Расскажи, что привело тебя в мою обитель? Неужто злой колдун дал юному дарованию отпуск? — весело отвечает она, делая свой голос ребяческим, как бы дразня меня. Это детское поведение вызывает у меня грустную улыбку, ведь оно лишь напоминает мне о том, что я потерял и, возможно, никогда и не имел — детство, простое наивное детство. — Профессор куда-то пропал, вот у меня и появилось свободное время, — как можно безразличнее отвечаю я, стараясь, чтобы мой голос не выдал моего грустного состояния. — Хм, странно, обычно профессор так не поступает, — тихо шепчет Черили, листая какую-то книгу. — Побудь пока тут, малыш, я схожу проверю, куда мог запропаститься наш профессор, — уже обращаясь ко мне, отвечает она, встает из-за приемного стола и уходит из библиотеки. Я же решил отвлечься от грустных мыслей и пойти почитать книги. Так я направился на свое привычное место, в котором раньше проводил все свободное от учебы время. Мое пристанище встретило меня тишиной. Оно никак не изменилось, хотя прошло уже несколько лет. Все так же тут стоит мой пуфик, который я выпросил у библиотекарши, мой улучшенный светильник — первый артефакт, созданный мной вместе с профессором, и маленький столик, на котором я бывало ставил чашку чая, наслаждаясь тишиной и чтением. Это место вызвало у меня чувство ностальгии и надежды на лучшее. Возможно, этот мир и не так плох, если в нем есть вот такие места, как мой любимый уголок библиотеки. Так я сел на пуфик, достал из полки книги по истории и начал вчитываться в старинные хроники Эквестрии. Прошло какое-то время, и мне стало лучше. Хорошая книга и вправду творит чудеса, улучшая мое настроение и даря чувство умиротворения. Но увы, мое чтение было прервано — меня позвала мисс Черили. — Теодор, выходи, к тебе тут гости! — кричит на всю библиотеку Черили, нарушая один из главных законов библиотеки — закон тишины. Я с неохотой встаю и плетусь к стойке, прокручивая в голове разные мысли. Скорее всего, это как-то связано с профессором, ведь иначе я не могу придумать обоснованную причину, по которой мисс Черили нарушила свой любимый закон. Так и вышло. Рядом с писательницей стояли двое стражников в золотой броне. Их каменные лица и пустые взгляды встретились с моими безжизненными и уставшими глазами. Они пытались найти в моем взгляде хоть какую-то подсказку, но спустя пару мгновений лишь разочарованно перевели взгляд, видя мое полнейшее безразличие к ним. — Я тут, мисс Черили. Что случилось? — раздраженно отвечаю я, специально выделяя раздражение в голосе. — Привет, дорогой, тут нет ничего серьезного, но ответь, пожалуйста, этим уважаемым стражникам на парочку вопросов, — как можно мягче отвечает она, но я вижу, что ее копыта дрожат, а взгляд бегает, лишь бы не встретиться с моими глазами. Я молча перевожу взгляд на стражников, показывая, что готов их слушать. — Пройдемте, — сухо говорит левый стражник, направляясь вглубь библиотеки. Я пошел за ним, а другой стражник остался рядом с мисс Черили, оставляя меня и стражника один на один. И как только мы достаточно отошли, он заговорил. — Когда вы последний раз видели профессора Бона? — все тем же нейтральным тоном спрашивает стражник, доставая блокнот и карандаш из-под брони. — Вчера вечером, примерно в семь вечера, в лаборатории. У нас, как обычно, был частный урок артефакторике, и он закончился, как обычно, примерно в семь вечера, — отвечаю я, наблюдая, как стражник зубами быстро пишет в блокноте. — Он что-то говорил перед тем, как вы ушли? — спрашивает стражник в тот же момент, как закончил писать первый ответ. — Вроде нет, он просто что-то бормотал под нос, как обычно, — спокойно отвечаю я, подмечая, что стражнику, кажется, безразлично, что я отвечу — лишь бы был ответ. Так он еще задал пару обычных вопросов, поблагодарил меня за содействие и ушел, оставляя меня в глубоком замешательстве. Шло время, и вот уже приближается день моего экзамена. Сегодня я должен буду сдать вступительный тест и практику, чтобы окончательно поступить в Школу для одаренных единорогов. И вот я уже сижу в огромной аудитории, где помимо меня находятся еще несколько десятков пони с такой же целью, как и у меня — сдать этот экзамен. Среди них я узнал лишь одно злополучное лицо, которое я, если честно, даже позабыл. И ею оказалась та малютка, на которую так пристально смотрела Селестия. Она подросла, ее шерстка стала более светлой, напоминая цвет сирени, а выразительно-наивные фиолетовые глаза казались еще ярче. Еще мое внимание привлекли ее странные волосы темно-синего цвета с розово-фиолетовыми прядями. Странное сочетание, но это единственное, что показалось мне в ней необычным. Конечно, у нее был большой запас маны и, наверное, хороший потенциал, но я уверен, что за столько лет Селестия повидала слишком много сильных магов, и ее уже не удивить такими вещами. Значит, тут есть что-то еще, но увы, я так и не смог понять что. Время подошло к началу письменного экзамена, и нам раздали работы. Вот и конец. На удивление, это был легкий письменный тест. Тут чаще всего спрашивалась только начальная теория магии — никаких магических вычислений или высших формул, да даже история магии была лишь в одном вопросе. Это наталкивает меня на мысль: а точно ли этот тест проверяет знания? Мне больше кажется, что это тест на что-то другое, но увы, я так и не понял, на что именно. Вот мы сдали работы, и нас начали разделять попарно для проведения практического теста. И ко мне в пару попала та самая сиреневая малютка, которую я недавно рассматривал. Как будто судьба так и хочет, чтобы мы сошлись… Или, может, у судьбы есть имя… Но сейчас уже и не важно. Мне было как-то наплевать, с кем я буду сдавать практику, сдам ли я ее вообще. Меня накрыла волна безразличия после такого бездарного письменного теста, и я просто смотрел на небо. Но тут мое внимание привлекла моя партнерша, а точнее, ее нервозность. По ней было видно, что она очень переживает за тест и не может успокоиться. Она металась у двери в аудиторию то влево, то вправо, ее левый глаз немного подергивался, и она что-то бубнила под нос. Эта ситуация меня явно позабавила. Кажется, она станет главной фигурой в государстве, а сейчас просто мечется из-за какого-то дурацкого теста. И это только подогрело мой исследовательский интерес — ведь в ней должно быть что-то такое, что смогло заинтересовать саму Селестию, а я ничего не вижу. И я стал всматриваться в ее глаза, чтобы найти ту крупицу, которая интересует Селестию. Из ее фиолетовых глаз пропала вся беззаботность, и ее большие темные зрачки бегали, показывая запутанность своей хозяйки. Но тут единорожка остановилась, увидев, как я нагло пялюсь в ее беспокойные глаза. Она в миг замерла, из глаз пропала тревога, сменившись чем-то другим, более теплым? Нет, не то… Но определенно чем-то иным. Но и это вмиг исчезло, освобождая место заинтересованности и страху. Она остановилась как вкопанная и принялась так же пялиться на мои глаза. Ну да, наверное, она не видела еще настолько уставших глаз у жеребенка. Учителя все время подмечали мой замученный и неживой взгляд. Поначалу даже думали, что это какая-то болезнь, но вскоре все привыкли и не беспокоили меня. Но меня не волновало, что она так бестактно пялится на меня, ведь я делал то же самое и не испытывал смущения из-за того, что на меня кто-то пристально смотрит. Так я продолжал всматриваться в ее глаза, ища какие-то изменения. Постепенно из них уходил страх, оставляя лишь заинтересованность и спокойствие. Да, на удивление, мое поведение помогло ей успокоиться — видимо, она забыла, о чем беспокоилась, или мое спокойствие заразило ее. И вот она уже собирается что-то сказать, но тут открывается дверь. — Твайлайт Спаркл, пройдите, пожалуйста, — говорит учительница из открытой двери, подзывая единорожку копытом. И она заходит в комнату, не отрывая взгляда от моих глаз, как и я. И лишь когда она почти исчезла из моего поля зрения, я подарил ей легкую искреннюю улыбку. Шло время. Я лежал на траве и смотрел в небо, размышляя о своем будущем. Я так и не решился имплантировать себе сердце дракона, боясь потерять себя и превратиться в монстра. Но без этого мое развитие застопорилось, и я даже не уверен, что смогу понять половину материалов в школе. Земля содрогнулась под копытами, как живое существо в предсмертных судорогах. Где-то за горизонтом, там, где небо цеплялось за шпили Кантерлота, вспыхнул ослепительный каскад света. Я прищурился — и в этот миг радужный смерч накрыл город. Это не было похоже на обычную магию. Воздух загустел, превратившись в сияющий эфир. Я автоматически активировал магическое зрение — и мир взорвался. Небо раскололось по швам реальности. Передо мной разверзлась сама ткань мироздания: золотые нити первоматерии сплетались в космические узоры, рождая новые формы бытия из пустоты. Это не подчинялось законам магии — это был сам акт Творения, обнаженный и непостижимый. Мой разум затопил поток откровений: Галактики, рождающиеся из слезы божества Бесконечные вселенные, пульсирующие в ритме неведомого сердца Время, закрученное в спираль вечного возвращения Нет… — прошептали мои пересохшие губы. Это было слишком. Слишком прекрасно. Слишком ужасно. Слишком... истинно. Глаза вспыхнули адским огнем. Кровь закипала в жилах, превращаясь в жидкий свет. Я чувствовал, как трескается череп, не выдерживая напора абсолютного знания. В последний миг перед потерей сознания я понял — это то, ради чего стоит сжечь душу. Прозрение длилось меньше мгновения. Я очнулся на коленях, с кровавыми слезами на морде. Город вокруг продолжал жить обычной жизнью, будто ничего не произошло. Но я-то знал. Я ВИДЕЛ. Теперь в груди горел новый огонь — не просто жажда знаний, а неутолимая потребность снова прикоснуться к той истине, даже если это убьет меня. Мое тело распадалось на части: Мышцы рвались как гнилые нити Зрение меркло с каждым вздохом Кожа слезала лоскутами, обнажая пылающую магией плоть Но это не имело значения. Я мчался сквозь коридоры, оставляя за собой кровавый след. Сфера. Лаборатория. Сердце. Ничто больше не могло остановить меня. Даже сама смерть казалась теперь лишь дверью в новый мир понимания. Впервые за всю жизнь я был по-настоящему жив — потому что наконец нашел то, ради чего стоит умереть. Хрустальная сфера леденила копыто, но я уже не ощущал холода - лишь пульсацию магического заряда, готового взорваться. Шаг. Еще шаг. Камни мастерской крошились под копытами, будто мир распадался на части перед моим решением. Телепортация ударила по сознанию, как удар хлыста. Горный воздух, обычно режущий легкие, теперь казался безвкусной массой. Я не чувствовал ни ледяного ветра, рвущего шерсть, ни боли от старых ран - лишь всепоглощающую пустоту, в центре которой пылала одна мысль: Вперед. Резервуар с драконьим сердцем встретил меня мерцающим свечением. Стекло бутыли дрожало в моих копытах, а внутри - оно. Пульсирующий комок мышц, все еще бьющийся, все еще живой, несмотря на годы консервации. Каждый удар отзывался в моей груди странным эхом, будто два сердца пытались синхронизировать ритм. Реагенты выстроились передо мной в безупречную линию: Голубой флакон с инеем на стенках Ампула с черной, вязкой субстанцией Шприц, наполненный чем-то, что светилось изнутри Маска прилипла к морде, фильтруя воздух, но пропуская главное - чистую ману, которая обжигала легкие, как крепкий спирт. Обезболивающее вошло в вену с опозданием - я уже лежал на столе, а камеры показывали мой живот в неестественно резком увеличении. Лезвие скользнуло по коже с противным хрустом. Кровь. Много крови. Она хлынула теплым потоком, окрашивая всё в алый. Кишки, вываливающиеся наружу, пахли медью и чем-то органически-чужим. Первый реагент шипел в ране, превращая кровь в густой гель. Сердце. Мое собственное сердце. Оно билось у меня в копытах - мокрое, испуганное, предательски живое. Прибор завыл, отсчитывая секунды. Шестьдесят... Пятьдесят девять... Магический скальпель взвизгнул, перерезая последние связующие нити. Внезапная пустота в груди оказалась страшнее любой боли. "Сорок пять... Сорок четыре..." - пищал таймер, а я уже направлял потоки чужой маны в освободившуюся полость, создавая мост между мной и драконьим сердцем. Время растянулось вязкой патокой. Каждый удар таймера эхом отдавался в пустой грудной клетке. Тридцать... двадцать девять... Я погрузил сознание в кровавую пустоту, где магия дракона сплеталась с остатками моей. Это было похоже на попытку удержать в копытах раскаленную лаву - каждое движение причиняло нечеловеческую боль, но отступать было поздно. Пятнадцать... четырнадцать... Мои легкие перестали слушаться. Зрение затянула черная пелена, но я видел важнее — внутренним взором наблюдал, как чужая мана прорастает в мое сердце, как алые нити биомагии сшивают плоть. Пять... четыре... Последний толчок волей - и драконье сердце заняло свое место. На мгновение воцарилась тишина. Потом мир взорвался. Аппараты взвыли в смертной агонии. Я ощутил, как сознание отрывается от тела, как душа растворяется в безвременье. Это было... спокойно. Как возвращение домой после долгого пути. Но что-то дернуло меня назад. Свет. Я вдохнул - и легкие наполнились огнем. Открыл глаза - и сетчатку прожигали миллионы игл. По венам растекалась не кровь, а расплавленный металл, переплавляя меня изнутри. —А-а-аргх! — мой крик разорвал тишину лаборатории. В зеркале напротив корчилось существо с горящими глазами. Его морду искажал нечеловеческий оскал, а в расширенных зрачках плясали отражения далеких звезд. Это был я. И не я. Новая мана пульсировала под кожей, обещая невиданные возможности. Каждый нерв горел, но в этом огне рождалось странное блаженство. Копыто сама потянулась к шприцу с черным реагентом — последнему барьеру между мной и чудовищем. Холод. Ледяные щупальца сжали сердце, гася драконий огонь. Я рухнул на колени, смеясь сквозь боль, сквозь кровь, сквозь осознание того, что только что переступил последнюю черту. — Ха... ха-ха-ха-ХА! Мой смех эхом отражался от стен. Не смех победы - смех безумца, заглянувшего в бездну и нашедшего там самого себя. Спустя какое-то время я открываю глаза. Лаборатория залита золотистым светом, но в нём нет тепла — только холодная, неумолимая ясность. Передо мной стоит Она. — Смотрю, ты жив, Теодор. — Голос Селестии звучит так, будто раздаётся у меня в черепе. — Хотя "жив" — понятие относительное, не так ли? Я пытаюсь встать, но тело не слушается. Кровь на полу рисует узоры, похожие на магические руны. Она наблюдает. — Ты хотел стать больше, чем смертный. Почти получилось. — Её крыло касается моей гривы, и в мозгу вспыхивает боль — но вместе с ней приходит знание. Я вижу себя со стороны: изуродованное тело, горящие глаза, душу, разорванную между восторгом и ужасом. — Ты мог бы сгореть. Я не обязана была спасать тебя. — Но спасли. — Мой голос хрипит, но в нём нет страха. Только вызов. Селестия смеётся — звук, от которого трескается камень. — Потому что ты теперь интересен. Ты переступил, но не сломался. Таких мало. — Говорит она сквозь смех. Мне понравился ее смех. Он был страшным, но искренним, хотя я и сомневаюсь в ее искренности, вспоминая, кто передо мной стоит. Мы еще какое-то время посмеялись, но вскоре я взглянул в зеркало и заметил очень неприятную деталь. Глаза… А именно, только один глаз изменился, а другой остался обычным. И эта деталь сильно раздражала меня. Все-таки я хотел быть если уж не красивым, то хотя бы близким к нормальному. А разные глаза выглядят ужасно, они вызывали хаотичность. А мне не нужен хаос, только порядок. Селестия склонила голову, изучая мои глаза с неподдельным любопытством ученого, рассматривающего интересный экспонат. Её губы искривились в едва уловимой усмешке. — О, какие занятные глазки получились у тебя, Тео, — её голос струился, как мёд, но в нём слышался лёгкий металлический отзвук. — Правый — словно у дракона, жаждущего крови, а левый... всё ещё твой. Как символично. Ты теперь наполовину чудовище. Я ощутил, как новая мана пульсирует в висках, окрашивая мир в более яркие тона. — Перестань примерять маску заботливой наставницы, Селестия, — мои слова вырвались резче, чем я планировал. — Мы оба знаем, что тебя забавляет только моя борьба с самим собой. В воздухе повисла тишина. Затем - лёгкий, ледяной смешок. — Раскусил, — признала она, внезапно сбросив слащавую манеру. Её глаза вспыхнули аметистовым огнём. — Но разве не в этом прелесть? Ты ненавидишь эту часть себя — а я обожаю наблюдать, как ты пытаешься её приручить. Она сделала театральный жест копытом, и в воздухе материализовался шелковый платок. - Обижаешь старую пони, Тео, — прошептала она, прикладывая ткань к сухим глазам. — Я ведь искренне восхищаюсь твоим... уникальным взглядом на мир. Её последние слова повисли в воздухе, наполненные ядовитой многозначностью. Уникальным взглядом на мир — фраза переливалась разными смыслами, как драгоценный камень на свету. Глаза? Мировоззрение? Я резко оборвал этот мысленный поток. Не время философствовать, когда в жилах пылает чужая мана. Сосредоточившись, я направил поток энергии к оставшемуся обычным глазу. Первый же контакт с маной дракона вызвал волну адской боли - будто кто-то вливал расплавленный металл прямо в глазницу. — Гхх... — стиснув зубы, я впился копытами в каменный пол. Боль была не просто физической - она прожигала самое сознание, перекраивая восприятие. В висках пульсировало, в ушах стоял звон, но я продолжал. Эта агония была... очищающей. Как будто с меня сдирали старую кожу, обнажая нечто новое, более совершенное. Когда мучения наконец отступили, я медленно открыл глаза. Теперь оба зрачка сузились в вертикальные щели, реагируя на свет синхронно. Зрение стало четче, острее - я мог различать пылинки в воздухе, видеть тепловые следы на холодном камне. Но главное - изменился сам взгляд. Там, где раньше читалась лишь усталая апатия, теперь горел холодный, расчетливый огонь. В зеркале на меня смотрелось нечто среднее между пони и хищником - тот же песчаный окрас, та же грива, но в каждом движении чувствовалась скрытая мощь, готовность в любой момент перейти в атаку. Селестия наблюдала за трансформацией с интересом коллекционера, добавляющего редкий экспонат в свою коллекцию. Её губы тронула едва заметная улыбка, когда наш взгляды встретились в отражении. — Ну вот, — прошептала она, — теперь ты цельный. Или... почти цельный. Когда боль окончательно утихла, я впервые смог по-настоящему рассмотреть свое отражение. Поверхностно — ничего не изменилось. Белоснежная шерсть, золотистые копыта, грива цвета выгоревшего на солнце песка — всё то же самое. Но когда взгляд скользнул вниз, дыхание перехватило. На боку, там где раньше была пустота, теперь красовалась кьютимарка. Простейшая в исполнении, но пугающая в своей сути — черный глаз с вращающейся внутри галактикой. Без цветов, без излишеств, лишь лаконичные линии, будто выжженные магическим пером. Зрачок-бездна поглощал свет, а спиралевидные звёзды вокруг него медленно двигались, когда я поворачивался. — Любопытный выбор судьбы, — раздался за моей спиной голос, от которого по спине пробежали мурашки. Селестия стояла в дверном проеме, её крылья сложены, но в глазах читалось нечто среднее между восхищением и предостережением. — Глаз, видящий истину. Или слепое пятно в твоей душе? Я провел копытом по метке, ожидая боли или хотя бы тепла — но ощутил лишь холодную гладкость собственной шкуры. Когда поднял голову, атмосфера в комнате изменилась. Игривость исчезла с лица принцессы, уступив место ледяной официальности. — Время игр прошло, Теодор, — её голос обрёл те металлические нотки, перед которыми трепетали целые королевства. — Ты получил то, чего желал. Теперь настал мой черёд. Я не стал отвечать. Вместо этого сделал то, чего от меня ждали — склонил голову в почтительном поклоне Мой поклон замер в воздухе, став невольным признанием ее власти. Селестия замерла на мгновение — и вдруг вся комната наполнилась сиянием ее рога. Воздух затрепетал, когда она начала говорить, и каждый слог обжигал кожу, как прикосновение раскаленного металла. — Теодор. - Она произнесла мое имя так, будто выносила приговор. — Жеребец без рода, без племени. Отныне ты будешь известен как Лунный Регент. - В воздухе вспыхнула серебристая печать, обжигая сетчатку. — Ты войдешь в мою Школу, но не как ученик - как тень. Ты будешь говорить, но твои слова станут эхом воли моей сестры. Ты будешь действовать, но твои поступки — лишь отражение ее замыслов. Ее магия сплела в воздухе мантию — не ткань, а саму ночь, застывшую в складках. Звезды на ней мерцали настоящими, я чувствовал их холодное сияние даже на расстоянии. — Примерь свою новую судьбу, — прошептала она, и в этом шёпоте слышалось тысячелетие власти. Я протянул копыто, и ткань обвила мои плечи с неестественной живостью. Она была тяжелее, чем выглядела - не весом, но обещаниями. Вдруг я понял страшную правду: эти "оковы" уже давно были на мне. С того самого дня, когда я впервые переступил порог лаборатории. Селестия лишь сделала их видимыми. — Свобода — лишь иллюзия, — сказал я вслух, встречая ее взгляд. — Но выбор - нет. Ее губы дрогнули в чем-то, что можно было принять за уважение. — Ты учишься быстро, Регент. Это хорошо. - Она повернулась к выходу, ее грива колыхалась, как знамя. — Завтра на рассвете у тронного зала. Не опоздаешь. Когда дверь закрылась, я взглянул в зеркало. Силуэт, смотрящий на меня, был и не был мной. Мантия слилась с шерстью так естественно, будто всегда была частью меня, скрывая мою шерсть и морду темной дымкой. А в глубине новых глаз, светящих из-под дыма, горел тот же огонь, что и прежде - непокоренный, не сломленный. Оковы? Возможно. Но я сам их выковал. Это мой выбор, мои оковы. Свобода — это мираж для тех, кто боится признать простую истину: каждый из нас добровольно носит ошейник. Но мне не нужно это высокомерное слово — свобода. Я выбираю собственные оковы, а не мнимую свободу. Моя тень, удлиненная мерцающей мантией, тянулась за мной по мраморному полу — черная, преданная, свободная в своем рабстве.