Волчье сердце

*

      Смерть тихой поступью следует аккурат по следам на снегу. Ей нет смысла спешить: волк впереди ранен, марает кровью белоснежное полотно под лапами. Далеко ему не уйти. Вокруг на тысячи километров простирается лес, которому всё равно, если Смерть заберёт ещё одну душу. Таков закон: слабые умирают, сильные выживают.       Чан с трудом переставляет лапы. Он давно почувствовал Её присутствие, понял, что за ним пришли. Но остановиться не может. Нужно покинуть родные земли, уйти как можно дальше.       Он — изгой. Не заслужил даже умереть на своей земле.       Последние два года были трудными для его стаи. Голодными. Во время неудачной охоты погибло несколько альф, после чего добывать пропитание на всех стало труднее. Среди волков появлялось всё больше разногласий, и Чан откровенно не справлялся. Часто слышал, как за спиной велись шептания о его слабости. Многие считали, что он недостоин быть вожаком.       Он старался быть хорошим лидером до последнего. А потом голос подал молодой альфа и заявил права на стаю. Уверил всех, что справится лучше. Указал на слабости Чана и вызвал на поединок.       Чан проиграл.       И, лёжа в снегу, пропитанном собственной кровью, он жалел лишь об одном — что его не добили. Умереть было проще, чем справиться с позором. Его презирали. Члены стаи бросали брезгливые взгляды на побитого волка и уходили. Чан провожал их взглядом, пока последние силуэты не затерялись в белизне. А потом встал.       Смысла в этом не было. Он умрёт. Но здесь, пусть и остался один, его по-прежнему окружали запахи волков, бывших его семьёй. Ощущать их было невыносимо. Некогда родные, теперь приносили только боль. Чан им не нужен. Он их не заслужил. И, превозмогая боль во всём теле, побрёл как можно дальше из знакомых мест.       И вот прошло уж много часов, как он ведёт свой след меж молчаливых старых сосен. Время теряется в нескончаемой боли, что сковывает мышцы, но Чан продолжает переставлять лапы, приминая ими снег. Свежий, только утром выпавший — знаменовал новое начало. Но Чана в нём уже не будет: в жизни нет больше смысла. Он ничего не может, кроме как идти вперёд, пока силы не покинут окончательно, и тогда он повернётся к Ней, готовый Её встретить.       Последние шаги — самые тяжёлые. Чан чувствует, как Она становится совсем рядом и гладит его шерсть, успокаивая. Сил бороться нет. Прикрыв глаза, он грузно валится на бок, испуская, как ему думается, последнее дыхание.

*

      А потом вновь делает вдох. И ещё один. Запахи совсем тусклые, едва уловимые: земля, сено и что-то ещё. Незнакомое. Чужое. Чан опускает морду к лапам и с удивлением обнаруживает, что утыкается не в густую шерсть, а в обнажённую кожу руки.       Он не помнит, когда в последний раз обращался, и уже позабыл, как ощущается человеческое обличье. Это тело слабое, с недостаточно острым обонянием, а ещё — хрупкое. И мёрзнет быстро.       Своё обращение Чан не помнит. Он явно не был в сознании в тот момент.       Тихие шорохи заставляют напрячься и приоткрыть глаза. Он лежит на подстилке из сухой травы и листьев. Место, в котором он проснулся, похоже на нору. Но для обычного животного она явно большевата. И заставлена разными странными вещами, предназначенными для человека. А ещё в небольшом углублении напротив лежанки горит огонь. Неподалёку, спиной к нему, стоит незнакомец в широких одеждах, склонившись над чем-то. Как только Чан приподнимается на локте, этот некто оборачивается.       У хозяина дома пристальный взгляд с прищуром, надменный изгиб губ и холодная стать. Такие жизни обычно не спасают, а губят. К ногам таких складывают разбитые сердца. Чан напрягается и смотрит исподлобья. Ему не нужно волчье чутьё, чтобы понять, кто перед ним. Лис.       — Клыки свои спрячь.       Чан опускает уголки губ, вмиг превращаясь в послушного пса. Он не заметил, как оскалился, почувствовав опасность. Лисы волкам не друзья. Но и не сказать, что враги. Так или иначе, у незнакомца не было причин спасать его. Здесь ежедневно кто-то умирает: законы леса жестоки и нерушимы. Смерть очередного волка не стала бы масштабным событием.       — Я помогу, — лис держит перед собой миску со ступкой. — Поклянись, что не тронешь, если приближусь.       Язык Чану знаком, только он едва ли помнит, как на нём говорить. Волки редко используют человеческое обличье. Это тело недостаточно выносливое, неповоротливое, хрупкое. Бесполезное.       Чан размыкает губы. Язык едва ворочается, слоги неуверенно складываются в слова.       — Не трону. Ты спас меня.       Лис щурится, явно сомневаясь, верить ему или нет. Глупый. Сам привёл его в свой дом, а теперь боится. Неуверенно, шаг за шагом, он приближается к лежанке и опускается перед ней на колени, напряжённый до такой степени, что стоит его коснуться — наверняка отскочит в сторону. Он кладёт на пол миску, рядом оказываются таз с водой и полотенце. После тянет к ногам шкуру, оголяя грудь. Все его движения неторопливые, аккуратные, а взгляд то и дело возвращается к лицу Чана, словно в его глазах может мелькнуть что-то недоброе, опасное.       Грудь и торс Чана исполосованы шрамами разной степени давности, поверх — свежие укусы и следы от когтей. Самая большая рана рассекает его бок — именно туда вонзились клыки победившего его альфы. Лис омывает его тело полотенцем и накладывает странную мазь.       — Привстань.       Чан послушно поднимается на локтях, и лис заматывает его торс длинным белым лоскутом. Укусы ноют и напоминают о себе ярче на каждом вдохе, но физическая боль не такая сильная, как душевная. Волк переносит её стойко, отвлекаясь разглядыванием спасителя, что впервые оказался так близко.       От его красоты дыхание спирает. Чану не доводилось ранее видеть лисов в человеческом облике, но ходили слухи, что те невероятно хороши собой. Это не было ложью. Тонкие острые черты лица чаруют, взгляд завораживает: в таком очень легко пропасть. Чан втягивает воздух, пытаясь понять, кто перед ним. Запах слабый, едва различимый, он неосознанно тянется ближе, к шее, где аромат будет насыщеннее. Лис отшатывается и напрягается, оскалив маленькие клычки.       — Чего удумал?       — Я сказал же, что не трону.       — Так держи своё слово и не веди себя как дикое животное.       Чан распахивает глаза и давится возмущением. Он благородный волк! Некогда вожак! Альфа, в конце концов! А его сравнили со зверьём, не имеющим разума, лишь инстинкты. Для оборотней сравнение с обычными животными — самое большое оскорбление. Ещё унизительнее услышать подобное от беты. В том, что перед ним именно бета, сомнений нет. Чан бы учуял омегу даже со слабым человеческим обонянием. К тому же, становится понятно, почему тот совсем не следит за языком — омегу бы Чан с лёгкостью приструнил феромонами, на бету же они почти не действуют.       — Зачем ты спас меня?       Лис, закончивший перевязку, удивлённо вскидывает брови.       — Ты ещё и недоволен?       — От моего спасения тебе никакой выгоды. Только лишний голодный рот посреди зимы. Я пока не могу охотиться. Волк, не способный себя прокормить, обречён на смерть.       — Я много времени провёл с людьми, — поднимается лис. — Они научили меня разным вещам. В том числе состраданию к другим. И это отличает нас, оборотней, от подобного нам зверья, думающего лишь о том, как прожить день.       Лис смотрит строго, так, что Чан пристыженным щенком опускает взгляд. Долгие годы он провёл в облике волка. Невозможность закрыть базовые потребности стаи постоянно выматывала его. Каждый день был вызовом, брошенным смертью. Чан выживал. Отсутствие безопасности, шаткое положение в стае и голод занимали все мысли. Ему было некогда думать о более высоких проблемах.       Но что-то человеческое в нём всё же есть, и это что-то с тёплым дыханием срывается с губ:       — Спасибо.       Лис едва заметно улыбается.       — Тебе нужен покой, чтобы рана вновь не открылась. Шевелись поменьше.       — Могу я узнать твоё имя?       — Чонин.       — Чан. Будем знакомы.       Чонин кивает и, встав к нему спиной, сбрасывает с себя тёплую одежду и оборачивается лисом. Чан провожает его взглядом до выхода и остаётся один на съедение собственным мыслям.       Он правда благодарен Чонину за спасение. Но не видит смысла за пределами этой норы. Теперь он волк-одиночка. Навряд ли его примут в чужую стаю, и уж тем более он не сможет создать свою. Просто станет диким зверем, коим его обозвал Чонин, и будет до конца дней скитаться по лесам, пока голод, болезнь или годы не возьмут своё. Можно попытаться прибиться к людям, но он так долго пробыл в обличье волка, что не сможет сойти за своего. А те оборотней не любят. Распускают страшные слухи и сторонятся. А стоит по неосторожности раскрыть свою сущность — гонят. Потому такие, как Чан, предпочитают жить обособленно, иногда общинами. Но для изгнанных редко находится новое место.       Ненависть к себе разгорается с новой силой. Волку противно ощущать себя слабым, ничтожным. У него даже недостаточно сил на обращение. Рана неприятно ноет, стоит попробовать повернуться на бок. Чан тихонько скулит раненым зверем и роняет голову на подстилку. Видимо, умрёт он всё же от скуки. Ему непривычно лежать так долго без дела.       Лёгкое потрескивание древесины в костре убаюкивает. Огненные всполохи приковывают взгляд. Хочется подойти ближе, свернуться калачиком у самого костра и ощутить его приятный жар. Чан не замечает, как проваливается в сон.       И с этого момента затягивается череда дней в норе лиса, скучных и унылых, друг на друга похожих.       Чонин исправно обрабатывает раны, выхаживает волка. Чана злит собственная беспомощность, но он с благодарностью принимает молчаливую заботу.       Чонин хорош в том, чтобы выглядеть безучастно. Он волка всё ещё побаивается, осторожничает. Стоит Чану повести себя непредсказуемо, резко выдохнуть от боли или наклониться в его сторону, так сразу шарахается. Чана его страх ранит, внутренний волк изнывает. Вся его сущность жаждет успокоить лиса, заверить, что ему не причинят вреда. Чонин ведь даже не говорит с ним особо, разве что отчитывает и плюётся колкостями. А стоит им столкнуться взглядами, так сразу затихает и свой отводит.       А Чан смотрит. Часто, неотрывно. Возможно, это одна из причин, почему Чонин видит в нём опасность, он старается делать это украдкой, но ловит себя на том, что во все глаза пялится. Крепким узлом затягивается его привязанность к лису. Подобное Чан чувствовал только к членам бывшей стаи, только гораздо сильнее и глубже. Видимо, его благодарность перерастает в нечто большее. Он навек в долгу перед лисом.       Не смотреть на Чонина невозможно. Когда он рядом, Чан наслаждается его присутствием. Когда просто в поле зрения, внутренний волк умиротворён, на душе порядок. Когда обнажается для превращения в лиса, Чан разглядывает редкие шрамики. Очевидно, он большую часть своей жизни провёл в обличье человека, и у него не было необходимости биться с другими животными. Но один крупный шрам на груди не даёт Чану покоя. Длинный и ровный, он не похож на след от зубов или когтей. Такое мог оставить только человек.       — Каково это — жить с людьми? — спрашивает Чан одним из вечеров, когда Чонин сидит подле него, только закончив обрабатывать рану.       — Давно это было, — неохотно отвечает лис. — Я около пяти лет прожил в одной деревне. С людьми намного интереснее, чем одному в лесу. Но мне кажется, я так и не смог их понять.       — Почему? — Чан приподнимается на локте.       — Люди очень сложные. В них много хорошего и много плохого. Они умеют любить и сострадать. Умеют обманывать и делать больно.       — Я не такой, как они. И никогда тебя не обману.       Волк внутри беснуется, чувствуя волнение Чонина. Нужно приласкать, успокоить. Чан тянет ладонь, желая коснуться нежной кожи щеки, но лис сбегает от прикосновения, поджав плечи и отвернувшись.       — Ещё одна вещь, которой я научился у людей: не стоит давать обещания, которые можешь не сдержать.       И лис снова уходит, оставив Чана в одиночестве. Его холод и неприступность ранят сердце похлеще когтей и клыков. Разве Чонин не видит, что волк готов на всё, лишь бы он был спокоен?       Переживания о Чонине отводят на второй план собственные тяготы. Чана больше не беспокоят ни заживающие на теле раны, ни страх перед пустым и одиноким будущим. Все мысли о том, как найти подход к гордому лису. Внутренний альфа кричит, что нужно идти напролом. Поймать, прижать, окутать успокаивающим запахом. Если надавить, даже бета не сможет не подчиниться. Но Чонин не животное. Его доверие очень хрупкое. Разбить его страшно.       Потому Чан не давит. Больше не трогает лишний раз, лишь иногда осторожно заводит разговоры, с упоением отмечая, что лис теряет осторожность. Садится совсем рядом, касается смелее, не торопится сбежать. Внутренний волк довольно урчит, но Чан каждый раз напоминает ему сидеть смирно. Лишь бы не спугнуть.       Приручение лиса — искусство тонкое.       Раны хорошо заживают. Чан без труда встаёт на ноги, пусть Чонин и пытается держать его в постели как можно дольше и уговаривает не расходовать силы попусту. Чан ворчит, но демонстрирует подчинение, возвращаясь на лежанку. Однако стоит лису отправиться на охоту, как он принимается разминать ноющие от долгого лежания мышцы. Силы медленно возвращаются, хочется выбраться на пробежку, размять лапы. Но его тело пока недостаточно окрепло для обращения.       — Как только смогу обратиться, отправлюсь на охоту, — заявляет одним из вечеров Чан, глядя в потолок с подложенными под голову руками. — И принесу тебе столько туш, чтобы ты не голодал до самой весны.       Чонин на своей лежанке молчит, отвернувшись к стене. Чан бы расстроился, что его так упорно игнорируют, но все мысли о том, что скоро он вновь сможет быть полезным и вот-вот ощутит свободу под лапами.       — Это не обязательно.       — Но я хочу. И если ты позволишь, я бы остался насовсем.       Чан притихает, лишь сердце бешено бьётся. Страшно быть отвергнутым дважды. Чонин ему нужен, он не сможет один, не справится. Одичает совсем и превратится в скитающегося зверя, лишённого разума.       Чонин поворачивается к нему, смотрит настороженно, внимательно. Хочет понять, осознаёт ли волк всю серьёзность своего предложения.       — Почему ты хочешь остаться?       — Повстречался мне один лис, научивший кое-чему человеческому. Благодарности.       — Хочешь быть со мной из благодарности? — мрачнеет Чонин.       — Нет! — оскорблённо восклицает волк и приподнимается на локтях. — Не только из-за неё. Я привязался к тебе. И хочу оберегать тебя, заботиться. Ты не веришь моему слову, так дай мне шанс показать, что со мной ты будешь в безопасности.       Чонин приподнимается. Огонь, что они сегодня разводили вместе, особенно яркий, очерчивает его напряжённые черты лица, отбрасывает резкие тени. Он на четвереньках, словно забыв о своей человеческой форме, осторожно приближается. И Чан обмирает, когда тот оказывается совсем близко.       — Ты правда не предашь меня? — лис смотрит строго.       — Клянусь своим волчьим сердцем.       Ладонь проминает подстилку. Чонин забирается с ногами и поджимает их к себе, медленно опуская голову на бедро Чана. Наконец-то признаёт его.       Чан неуверенно тянется к нему, боясь нарушить хрупкую связь, что между ними установилась. Кажется, что одно неловкое движение, и лис вновь сбежит. Но нет, Чонин не шевелится, когда на голову ему опускается ладонь и скользит сквозь пряди.       Любой зверь ласку любит. Даже дикий, любви не знавший. Просто кто-то привык морду подставлять под руку и ластиться, а кто-то щерится, боясь, что эта рука причинит боль. И для Чана лис, склонивший голову и разрешивший себя коснуться — самая большая победа. Чонин глазами своими дикими таращится, кажется, не моргает почти — следит за ним.       У Чана от этого в груди щемит. Он продолжает перебирать пряди волос, изредка касаясь пальцами головы. Чонин выдыхает через приоткрытые губы и подозрительно расслабляется, прикрывая глаза. Дыхание его всё медленнее. Уснул. Лис не боится его, доверяет свой сон. Чан его сторожить, беречь будет. Это доверие, выстроенное между ними — единственное, что у Чана есть. Вскоре и он расслабляется, погружаясь в дремоту.       Многое между ними меняется с этого момента.       Сердце Чонина постепенно оттаивает. Взгляд смягчается. Он по-прежнему временами осторожен и пуглив, будто не понимает, как теперь вести себя рядом с Чаном. Но с каждым днём доверяет всё больше.       Чан же стремительно идёт на поправку. Внутренний волк ещё недостаточно силён для обращения, но уже скребёт грудину, желая поскорее взять своё. Этот зуд распространяется по всему телу. Предвкушение свободы. Именно так ощущается животное обличье.       На Чонина не давит. Наоборот, ему нравится видеть, как тот сам становится ближе, день за днём, шаг за шагом. Чан боится трогать его, только если лис сам в редкие моменты приходит за лаской. В такие моменты он на неё особо щедр.       Сильнее всего их связь ощущается редкими вечерами, когда Чонин возвращается с охоты совсем уставшим и в обличье лиса просится к Чану под шкуру, греться. Там же и засыпает. Его шерсть холодная и мокрая от налипшего снега, ноги покрываются мурашками, но Чан ощущает лишь тепло в груди и спокойствие. С Чонином всегда спокойно. Его волк чувствует себя дома рядом с ним.       И переживает, когда Чонина нет рядом.       Одним из вечеров он задерживается особенно долго. Чан места себе не находит, наворачивая круги по норе. Чонин всегда в это время возвращается. Лес полон опасностей, произойти может всё что угодно. Чан обещал защищать, но в этом человеческом обличье он и себя защитить не сможет — замёрзнет, едва выйдя из норы.       Его почти накрывает отчаяние, как вдруг сердце сжимает нестерпимой болью. Чан хватается за грудь, падая на колени. Страх сковывает тело, грудь охватывает тупой болью, сжимает. Волк внутри мечется, рвётся наружу, воет и скулит. И тогда он кое-что понимает, и от этого понимания легче не становится.       Этот страх, это отчаяние — они не его.       Его волк всё это время рвался к Чонину и был спокоен только в его присутствии, потому что видел своего истинного. А Чан называл это благодарностью и привязанностью. Дурак, какой дурак.       А Чонин ведь понимал, всё понимал. И спас его не из человеческого сострадания, а потому что почувствовал их связь. Ощутил ту же боль, что Чан сейчас, и бросился спасать своего истинного. Тогда почему избегал столько времени?       Чан рычит от количества эмоций, что наваливаются на него разом. Так ведь не бывает. Не может быть связи у лиса и волка, тем более у беты! Но духи леса решили посмеяться над ними, соединив их души. Или это был их дар, который они не осознали сами.       Но всё это сейчас не главное. Важнее всего боль в груди, сигнализирующая о том, что его истинный в опасности. Волк внутри беснуется, кости и кожу словно охватывает пламя. Его сущность с громким рыком вырывается наружу.

*

      Охота не удалась. Чонин устало плетётся обратно ни с чем, лениво перебирая лапами по снегу. Он ни за что не признает, но последний месяц дался тяжко. Раны Чана требовали постоянного ухода, на охоте приходилось стараться в два раза больше, да и сам Чан… скоро сведёт его с ума. Хочется, очень хочется довериться, внутренняя сущность твердит быть помягче, но Чонин не помнит, каково это — доверять. Он видит, как для него стараются, но перебороть себя получается с трудом. Вот он и продвигается мелкими шажками, надеясь, что Чан достаточно терпелив, чтобы дать ему больше времени.       Они вот-вот скоро увидятся, и внутри от этого теплеет, шаг ускоряется. Не помнится, когда в последний раз Чонин так спешил домой, но оказывается, это так приятно, когда ждут. Хочется думать, что Чан также ждёт его возвращения.       Треск.       Лис замирает, краем глаза замечая движение за деревом. В нескольких метрах от него за сосной притаилась рысь. Ещё немного — и он подошёл бы слишком близко к засаде, чтобы убежать. По телу прокатывается волна страха, от которого шерсть дыбится. До норы совсем недалеко, но теперь туда возвращаться нельзя. Шансов победить в битве ноль.       Рысь, поняв, что её раскрыли, медленно выходит из укрытия. Чонин принюхивается, кажется, перед ним обычное животное. С таким не договориться. Рысь делает один шаг вперёд, лис прижимается к земле и пятится назад. Тело напряжено пружиной, готовое сорваться в гонку за жизнь. Лишь бы оказаться быстрее, лишь бы спастись.       Но внезапно рысь останавливается и поднимает морду выше, за спину Чонина. Он оглядываться боится, но улавливает знакомый запах. Чан почувствовал его! Всё понял! Внезапно становится спокойно, когда его обходит и закрывает собой волк, от которого теперь рысь пятится назад, предупредительно рыча.       Волк нападает первым. В несколько шагов настигает жертву и валит в снег. Чонин с замиранием сердца следит, как его истинный расправляется с их врагом за пару минут и возвращается к нему, садясь напротив.       Хочется так много сказать. Чонин смотрит в горящие огнём глаза хищника, испачканного в крови, но видит на глубине лишь преданность и любовь. И подходит ближе, притираясь носом к грудине, зарываясь в мех. Волк довольно урчит и склоняется, чтобы в ответ огладить мордой бок. Они впервые сталкиваются с истинной сущностью друг друга, знакомятся по-настоящему, закрепляют свою связь.       Когда возвращаются в нору и оборачиваются людьми, Чонин отправляется на свою лежанку, а Чан опускается к нему в ноги, любовно оглаживая худые бёдра. Они впервые так близко, впервые так открыты друг перед другом, наконец признают и принимают свою истинность.       — Почему сразу не сказал, что почувствовал меня? Хотел скрыть? — Чан медленно с каждым словом подбирается ближе, пока Чонин подгибает к себе ноги.       — Ты должен был понять сам, как и принять решение остаться. Я не мог заставить тебя быть со мной.       —И ты бы отпустил? — их лица совсем близко.       — Если бы ты ушёл, то да. Даже если бы мне было больно.       В глазах лиса столько невыплаканной боли, потаённых страхов и невыраженных чувств, что ими захлёстывает и Чана. Но он готов разделить эти эмоции со своим истинным, снять с него многолетний груз.       — Ты стал мне важен не из-за истинности, — шепчет на ухо Чан, опуская ладонь на свою грудь. — Если бы я решил уйти, мне бы пришлось оставить тебе своё сердце.       Больше сдерживаться нет сил. Чан подминает Чонина под себя и долго, с упоением выцеловывает его щёки и ласкает языком шею, пока лис не задрожит, робко положив ладони ему на плечи. Больше не боится, не хочет бежать. Подставляется под ласки и тяжело дышит.       И кричит, когда на изгибе шеи смыкаются клыки.       — Глупый волк! — возмущается Чонин, стоит Чану отстраниться, и шокированно накрывает ладонью свежую метку. — Я же бета! Зачем тебе это нужно?!       —Я же обещал доказать поступками, что не уйду, —ласково шепчет Чан и оглаживает вспыхнувшие алым щёки. — Теперь я твой. И моё сердце принадлежит тебе.       И бьётся тоже ради тебя.