букет хризантем

бесстрашие как качество не более, чем лукавство. ложь, за которую попробуй пристыдить. бесстрашные люди — это сильные люди, упорно вешающие лапшу на уши и заставляющие поверить в то, что бояться и вправду нечего. называющие бесстрашных чудаками — реалисты. именно им хван хёнджин верил, боясь заговорить о проблеме около — или даже больше — семи месяцев. так бы и продолжал, пока не возник хан джисон, заставивший хёнджина вдруг поверить в своё бесстрашие: — ты — раб страха, хёнджин-щи. возьми яйца в руки и сделай что-нибудь. небось повесишься ещё... хёнджин думал об этом. более того — задерживал взгляд на верёвках в строительном маркете, иногда перебарщивал с полосами от ногтей, выкидывал нож в другой конец кухни, когда хоть на секунду зависал. хёнджин чертовски боялся, но куда хуже — чувствовал. чувствовал за себя и за других. в особенности за минхо, который мучился игнорированием своего состояния. который потом мучил игнорированием хёнджина, если тот увлекался с эмоциями. ли минхо называл это наказанием: — я не заслуживаю. мне нельзя. минхо много молчал, почти всегда спал, тихо смеялся. руки его с каждым прикосновением всё холодели, а глаза с каждой встречей — пустели. происходило многое — минхо игнорировал. до кровати не добирался, где-нибудь обязательно падал и молчал. минхо запрещал себе чувствовать — он называл это наказанием. но почему-то наказывал он хёнджина. хёнджин был навязчив. ему стоило огромных трудов не оставить работу незавершённой, не отменить все планы с другими людьми и не находиться рядом с минхо целые сутки. хотелось целовать холодные руки, быть окутанным придуманным флёром любви и трепетать от одних лишь намёков на ответные ласки. рядом с минхо хёнджин поначалу щебетал и чертыхался, летя звездой от одной вытянутой из ли улыбки. он очень много чувствовал и не умалчивал это — говорил в лоб, не к месту, между делом. хван хёнджин, будучи негромким, транслировал свою безграничную любовь через громкоговоритель. с первым наказанием всё изменилось. с первым игнорированием после бурной реакции на новость о том, что минхо вновь начал резаться, тревога пустила свои корни. с каждым последующим тихим недовольством хёнджин всё больше думал и меньше говорил. а когда минхо впервые пропал на месяц, доверие пошатнулось. но о своих панических атаках, истерике и обиде хёнджин говорить не стал. хёнджин боялся: он возненавидет минхо, если вдруг подключится к бесстрашным.

—

сидя на до боли родной кровати, хёнджин ничего не чувствует. разглядывая картинки на стене, редкий ряд японской прозы на полочке, горшки с цветами, которые носили имена, на подоконнике, хёнджин всё ещё не чувствует. даже произнеся: — хён, нам не по пути, — вместо "давай расстанемся", ничего не чувствует. минхо сидит под боком и ковыряет заусенцы. хёнджин невольно проезжается взглядом по покрытому тканью толстовки плечу. под ней к спине тянутся шрамы, соизмеримые с путями метрополитена. рефлекторно сжимается сердце — на уровне мышечной памяти. сдавливает горло — по привычке. прыгают пальцы — из-за чего угодно, но не из-за минутной слабины. хёнджин не стал бы сейчас плакать. он не чувствует. к месту моросит. в комнате сгорела лампочка — хёнджин лично убедился в этом, как только пришёл к минхо, щёлкнув выключателем с десяток раз. даже если минхо предупредил об этом перед тем, как войти в свою спальню. хёнджин тревожник — не поверит, пока не проверит. и минхо не поверит в том числе. минхо в особенности. "нам не по пути" всё ещё трещит по углам, барабанит по мышиным кастрюлям, становится связующим ансамбля. "нам не по пути" — по слуховому нерву передаётся один и тот же импульс. мозг воспроизводит то, во что сам поверить не может. бытность и небытность фокусируются на одном "нам не по пути", не менявшемся в форме, но раз за разом достигавшем новой сути, новой мысли и нового видения когда-то родной комнаты. "нам не по пути" — это точка. одна маленькая точка, из которой, в теории, когда-то возникли системы и целая жизнь. хёнджин до прихода домой к минхо надеялся на взрыв, на ссору, на моментальное начало нового этапа. хёнджину необходимо было разбить свои чувства, собранные в одной единственной точке, на мериады и звёзды, цепляющие взгляд, имеющие значение. "нам не по пути" — это чёрная дыра. неопредилимо огромная чёрная дыра, всасывающая системы и целую жизнь. хёнджин после прихода домой к минхо, при виде глаз, полных тяги к кровати, и лёгкого тремора, захотел быть втянутым в одну из чёрных дыр или погрузиться в ту, что зияла окружностью в грудной клетке. туда обычно летели чужие эмоции, признаки погоды и чья-нибудь любопытная рука. в последний раз она принадлежала минхо более семи месяцев назад. "нам не по пути", потому что не "давай расстанемся". хёнджин долго придумывал альтернативу второму. он чувствовал острую необходимость перефразировать, показать, что над решением хёнджин действительно думал. хёнджин слышит только свою реплику и залп дождевых капель. напор у туч слабый, с таких меж глаз не стреляют, такими в сердце не целятся. а у хёнджина оно от копошения рядом сжимается — на уровне мышечной памяти. когда минхо роняет: — ты очень вовремя... — у хёнджина перед глазами разбиваются горшки с цветами. минутами ранее он излил перед потенциальным бывшим свои переживания. как ему было одиноко и холодно, беспокойно и больно. он выказал высшую степень бесстрашия — заговорил. предал группу реалистов, оказавшихся трусливыми пессимистами, такими, каким был хван хёнджин. это маленькое, ничего не значащее для вселенной в сущности явление. это огромная, с трудом заработанная хёнджином победа. на девяносто процентов хван не чувствовал, на восемь — собой гордился и поступку радовался, на два — не осознавал, что делал. эти два процента имели форму биения сердца. эти два процента были тревожным комом в горле, трещинами в горшках с цветами и поступившей кровью вокруг ногтя минхо. такими же струйками грозились потечь глаза с набухшими от разочарования капиллярами под ними. хёнджин позволил себе нервный вздох — наверное, минхо его не слушал. может, даже не слышал — думается гораздо позже. сейчас минхо продолжает: — я уже сегодня слышал, как со мной тяжело. в сентябре хёнджин бы кинулся минхо на колени, уговаривая его не воспринимать чужие слова всерьёз и вымаливая забыть глупости, которые сам же наговорил. но близится ноябрь — внутри волнами холодит ветер. во рту залегает горечь от осознания — тон не задаётся. они снова заговорят о другом: о самом минхо, о том, как мир жесток и как в действительности хочется спать. думается — лучше бы хёнджин ушёл молча. в течение пары месяцев, прокручивая разные варианты расставания, не переставала в голове танцевать мысль, что минхо отсутствие хёнджина вряд ли бы заметил, что вполне реален уход без объяснений. думается — минхо ничего из ранее высказанного не усвоил. и не ошибся. — наверное, я и вправду ужасный человек. ходячий пиздец. ушлёпок... тремор заразен, он передаётся воздушно-капельным путём. — минхо, но я же сказал о другом... — ты сказал о том, что я творил дичь. и ты прав, мне стоило больше наказывать себя и меньше давать себе поблажек. мне не стоило верить в то, что меня ещё можно вытянуть. в сентябре хёнджин, не просветленный и трусливый, заплакал бы. он бы схватил трясущиеся руки — не от нервов, от голода — минхо и мучительно долго целовал. хёнджин бы почувствовал за других, сказав в лицо улыбчивое "всё нормально, приходи" и расчесав себя до страшного мессива в ванной. но близится ноябрь — хёнджину всё равно. как было всё равно минхо. минхо продолжает словесное самобичевание. удивительно, хёнджин предугадал его реплики. каждое ожидаемое слово через полсекунды озвучивается так, будто перед ними суфлёр. фанатично открытое для минхо сердце заглушает входы — теперь ничего не трогает. даже любимый фильм с каждым пересмотром начинает надоедать. — зачем ты так делаешь, минхо? — хёнджин звучит как никогда отчуждённо. таким он себя ещё не слышал. минхо замолкает, в воздухе зависает немой вопрос. — от твоей ненависти к себе ничего не изменится. мне тупо обидно. ты меня не услышал. "ты даже не спросил, как я сейчас". а минхо всегда был таким — неинтересующимся. после нечастых и порой ужасно коротких встреч долго чесалось в ухе от неуслышанного "как дела?" и "как провёл день?" или хотя бы совести ради "как ты себя чувствуешь?", а к горлу скатывалось неозвученное негодование. они всегда говорили об одном: что сегодня с минхо, почему бытие такое сложное и как часто к ним прилетают птицы. к концу дня думалось — птицы важнее человека? — птицы важнее меня, минхо? минхо не находится с ответом, а хёнджину весь этот сюр начинает надоедать. он ведь хотел уйти, стать для минхо приятным опытом и, скомкав своё никем не пригретое сердце, забыть путь к когда-то самой важной жизни. он хотел простого — конца. конца отношений. возможно, конца света тоже — хёнджин не мог сказать наверняка. он мог лишь желать и чувствовать. только с чего он взял, что минхо вообще когда-то заботился о его желаниях или эмоциях? с чего он взял, что наказания не ему прописаны вовсе? кажется, хёнджин ни разу не знал минхо. сидя рядом, весь ненаходчивый, сотрясённый и молчаливый, тот воспринимался чем-то чужеродным, незнакомым — не от мира сего будто бы. будто бы это не минхо, а кто-то совершенно другой, отличающийся от грёз хёнджина. и хван вздрагивает: он не помнит, кем представлял себе минхо. каким он был в его миражах? каким он был на его планетах? какого цвета и сорта дарил цветы? о чём таком общем рассказывал? какой он был для него, хёнджина? — ты любишь образ в своей голове, знаешь, — сказал однажды джисон, — твой минхо не такой. и хёнджин задумался, после — поверил. но проблема: тогда какого минхо он любил? что он видел пред собой? и почему до сих пор так тянется скомканное сердце попросить минхо не воспринимать всерьёз сказанные глупости? почему хочется всё забыть и что-то такое хвану непонятное продолжить? — я тебя слышал, хёнджин. хёнджин вздрагивает снова, рефлекторно отодвигается от внезапно заговорившего минхо. ли ему совершенно незнаком. не от мира сего, загадка, которая кажется слишком сложной и которая манит себя разгадать. а хёнджин противится соблазну, ведь разгадать значит остаться. — я тебе противен, да? почему ты отходишь? почему ты отступаешь? почему сейчас, если мы договорились всё рассказывать друг другу? семь месяцев прошло, хёнджин, семь месяцев. с каждым словом хёнджин сжимается в одно маленькое жалкое тало, вместе с тем сжимается его сердце — на уровне мышечной памяти. минхо ранит без ножа, рубит с плеча, снимает с хёнджина шкурку, хотя мясником не славился. он жесток и всегда стремится проучить, наказать — ведь почему хёнджин испытывает физическую боль? это больше похоже на порку, но как так? хёнджину всё равно. — почему? потому что отсутствие минхо душило. душило и его присутствие, но хёнджин старался терпеть. он терпел как мог, ведь думал, много думал и мало говорил. без минхо ломало, без минхо было невыносимо мучительно и очень-очень больно. с ним, в сути своей, было то же самое, и хёнджин боялся когда-то это осознать. у хёнджина есть ответы на все "почему?" и "что не так?" у хёнджина в запасе бесконечные ночи за раздумьями и дни сомнений, длиною в несколько световых лет. у хёнджина слова, по числу сравнимые со звёздами, и одно разбитое сердце. — я не знаю, — однако у хёнджина крупицы смелости в количестве подаренных минхо цветов — нуль. минхо рядом начинает двигаться, а пальцы ног хёнджина сворачиваются, плечи дёргаются, глаза поднимаются — всё в эффекте странной эмоции. минхо встаёт, подходит к полке с японской прозой, а хёнджин следит за ним, вмиг почему-то желая исчезнуть. сначала он видит взлохмоченный затылок минхо и его шрамы, тянущиеся к спине, под толстовкой. потом он видит профиль с, наверное, грустным выражением — минхо смотрит в окно. хёнджин слышит там, за окном, птиц, птицы всегда были важнее него. он также слышит, как моросит сильнее, как капель становится больше, они сами — крупнее. встаёт и мнимая тишина, ничего не характерезующая. хёнджин не понимает, что сказать или сделать. он не понимает, что может случиться дальше. взгляд невольно цепляется за книгу харуки мураками, и хёнджин почему-то отмечает для себя: минхо всегда любил прозу, а он любил поэзию. и если большая часть стихотворений, если не все они, были посвящены минхо, то ни в одном очерке ли о самом хёнджине не было ни слова. хван бросил писать под натиском обиды и сомнений, минхо ничего не бросал. минхо и не знал, что хёнджин больше не пишет. с последней болью в сердце тело само двигается: хёнджин резко поднимается. минхо к шороху оборачивается и с распахнутыми глазами чего-то ожидает. хёнджин сжимает кулаки и смотрит в пол, почти что в грудь — в самую чёрную дыру. а после решает: прямо сейчас, иначе не сможет. только когда хёнджин оказывается в проёме двери комнаты, он говорит: — хён, нам не по пути. не забывай меня. и выходит так же, как вошёл, лишь с одним отличием — сам хёнджин путь к минхо точно забудет. и больше никогда не почувствует. а выйдя за пределы чужого дома, всё же чувствует предательские слёзы. с каждым шагом хёнджин, будучи совсем тихим, становится громче. с десяток шагов позже его плач превращается в рыдания, рыдания — в вой. всё неозвученное всасывается чёрной дырой, или рассеивается в воздухе, или падает вместе с дождевыми каплями. сердце перестаёт сжиматься, и только в горле перчит от единственного признания, которое хотелось крикнуть: — я тебя ненавижу, минхо, — потому что хёнджин отдался бесстрашным. и больше никогда их не покинет.

—