термочувствительность

тетчо любит трогать дзёно. любит класть подбородок на плечо, которым обладатель обязательно поведёт — из вредности; любит брать за запястье и переплетать пальцы, не уставая стягивать всегда чистые белоснежные перчатки; обнимать за талию под недовольное и беспокойное ворчание о том, закрыта ли дверь. или же запускать руки под рубашку, выправляя из брюк всё что можно (иногда и всё что нельзя), пока слух его ласкают угрозы о расплате за учиняемое безобразие — попеременно с сопением, исполненным не слишком сильного протеста. менее интересно, но легче — под футболку: скользить пальцами вдоль подтянутого живота, гладить подушечками рёбра, посылая волны хорошо (до поры до времени) скрываемой дрожи по безбожно восприимчивому телу; накрывать бока широкими грубоватыми ладонями, съезжая на вздымающуюся всё чаще грудь, ощущая, как колотится чужое сердце в считаных сантиметрах, и прижимать, прижимать к коже... — твою ж мать! вспышкой озаряет усталость и вырывает из раздумий: сайгику шипя отскакивает от подошедшего сзади мужчины. рецепторы импульсируют, безотказно, отчётливо. без малого болезненно. без малого ожог. мимолётно, но достаточно взвинчивающе. его передёргивает — тетчо стоит посреди кухни и в растерянности хлопает глазами. да, запускать — распускать — руки — определённо одно из его любимых занятий: где-то наряду с наблюдениями за социальными насекомыми. и какая вообще ему разница, был он до этого в помещении или на улице с температурой ниже нуля. ему. — ты совсем больной?! ты куда свои айсберги тянешь, болван? я тут в титаник обращаться пока не планирую! дзёно обрушивается на застывшего товарища, хмурясь и очень грозно сжимая в руке деревянную лопатку. тот медленно упирается взглядом в свои ладони, будто бы ища и не находя ничего необычного, и глухо отзывается: — да ладно, они не такие холодные. возмущению самой-лучшей-на-свете ищейки нет предела; оно поднимается, плещась недалеко от края нестабильной чаши терпения. невозмутимость этого ровного голоса вызывает соблазнительное желание стукнуть лопаткой по башке, — отчего-то гневный каратель промахивается и попадает по уху, — вследствие чего виновный позорно отсылается прочь. без права повторного приближения. дзёно остаётся на кухне один — только для того, чтобы молча постоять, невольно переживая момент жгучего, морозного касания к животу, а через пару секунд запоздало заметить запах горелого и ринуться к плите. отвёрнут кран в ванной, подозрительно долго ничего не происходит; затем вода, словно передумав, перестаёт биться о керамику и что-то шуршит; с характерным "вжух" скользит в сторону створка душевой кабины. сайгику, перестав вслушиваться (уже напряжённо — не то чтобы он когда-либо волновался, что с его непутёвым рыцарем может что-то случиться), выдыхает. раздражённо и с облегчением. ему хватит предоставленных нескольких минут, чтобы заварить чай и — он смеет надеяться — поужинать в тишине и спокойствии. ладно, кого он обманывает. тетчо и есть его тишина и спокойствие. он серьёзен и сдержан. молчалив и лаконичен. внимателен и ненавязчив. почти всегда. как-никак он любит... дзёно вздрагивает и грохает кружкой о столешницу, чудом не разлив чай; в голову ударяет чужой шампунь, гель для душа и нестерпимо тёплый, почти обжигающий воздух бесцеремонно заполняет лёгкие. дзёно злится, мысленно задыхаясь: неужели обернутый в одно полотенце идиот сзади него счёл этот момент идеальным для крепкого объятья? "идеального момента не существует", — вспоминает он тихий шёпот на ухо, сентенциозный и едва ли не поучительный. и как от этого шёпота плавился и распадался на атомы — фигурально — тоже, к своему мучению, вспоминает. — не обнимай меня голым. — дзёно выдавливает из себя первое, что приходит в его перегруженную затуманенную голову. "это плохо заканчивается", — тут же мелькает в ней продолжением, мыслью, пронзающей мозг и стягивающей внутренности в узел. — на мне полотенце. безусловно, это всё меняет. тетчо упёртый как баран, и баран на этот раз такой температуры, будто всё время в душе провёл под кипятком: сайгику смутно замечает, что вполне верит в это предположение. тьму вновь озаряет вспышками и незрячий ахает, высвобождаясь рывком и резко оправляя футболку. срочно необходимо нащупать стол и сохранить баланс. вернуть контроль над происходящим. но в первую очередь остудить. кого и как — дзёно путается. — я так не могу! чтобы вспылить, ему нужно удивительно мало — мало для всех, но не для него. и суэхиро это понимает. признаться, он вообще много что понимает, и касательно дзёно особенно. а потом слышно, как вертятся шестерёнки в его голове, пока он пытается догнать, чем опять не угодили его руки. не догоняет. они ведь уже не холодные... — теперь что не так? — тёмные брови съезжают к переносице. — теперь горячо! неверяще взмывают вверх. — ты... смеёшься надо мной? — а что, похоже на смех? — сайгику, со стремительно разгорающимся лицом, кривит уголок губ и нащупывает носком угол стола, победно планируя скорейшее отступление. но всякому терпению есть предел. даже такому, как у тетчо. оно лопается со звуком стремительных шагов, с хватанием поперёк пояса и забрасыванием на плечо. с опрокидыванием на кухонный диван и с особо старательным подавлением отчаянного мятежа. о том, что дзёно может изящно выскользнуть из сложившейся ситуации в любой момент, оба тактично молчат. в конце концов он устанет начинать и не заканчивать протестовать — чётко говорить слегка затруднительно, когда в твои губы раз за разом вжимаются чужие — и утихнет, терзая подлокотник хваткой цепких пальцев. словно в отместку за каждое уклонение, за каждое вето на близость, ладони раскалёнными углями загуляют по содрогающемуся телу, невозмутимо ликвидируя преграды. тетчо тихо подметит что-то о вредности трения кожи о влажную ткань. незрячий отзовётся слабым и почти любовным "бестолочь", стекая — уже не совсем осознанно — в сильные руки своего личного портативного радиатора. поддавшись призраку, злосчастной иллюзии восприятия, кухня покорно превратится в сауну; сайгику, разалевшийся и дышащий сквозь приоткрытые губы, невольно найдёт это гораздо при... терпимее варианта с холодильником. в какой-то момент напарник отлипнет от него и оперативно вернётся на позицию с маленьким смоченным полотенцем — от свежей прохлады на вспотевшей шее сидящего окатит волной облегчения и знатно поведёт. суэхиро также решит, что сейчас ему всё дозволено, и отхлебнёт из чужой кружки, всегда так рьяно оберегаемой от попыток из неё выпить, ещё не успевший остыть несладкий чай. и дзёно, разведя колени шире, будет безмолвно задыхаться, потому что против такого горячего рта сложно найти возражения. *** сквозь пелену вожделения он понимает, что, скорее всего, придётся привыкать к мысли о неумолимости ощущения тетчо — вылезшего хоть из сугроба, хоть прямиком из адского пекла. ведь тетчо любит трогать дзёно.