Не молчи – не умирай.

Весна – время года, когда спящая всю зиму природа наконец-то просыпается. Грязный снег и лютый мороз уходят, уступая место зеленеющей траве и свежим цветам, которые поражают окружающих красотой и нежностью. Особенно хороши ранней весной самые первые цветы. Те, которые растут даже в непредсказуемых условиях марта, когда в один день наступает лето, а в следующий возвращается зима. Такие цветы кажутся не столько чистыми и невинными, сколько упрямыми и сильными. Они способны выстоять и снежную бурю и солнечный зной, продолжая цвести и становясь с каждым днем только краше. Фредерик похож на весну. На тот самый первый цветок, который прячется под снегом до поры до времени, а затем показывается людям во всей своей красе. Ему это подходит – считает Грегори. Несмотря на то, что сам он больше приближëн к зиме – холодной и отстранëнной, которую все любят только за красивую картинку и Новогодние праздники – он знает, что его близнец совершенно другой. И хотя они похожи – да что уж там, они абсолютно одинаковы – на первый взгляд, Грегори верит, что со временем один из них расцветет. И это точно не он. Он не любит чужое внимание. Не имеет потребности в одобрении и похвале. Все свои проблемы он стремится решать сам – постепенно и рационально. Фредерик, с другой стороны, абсолютно хаотичен и импульсивен. Он яркий, наивный и добрый. Временами немного глупый и забывчивый, но зато любящий и искренний. Его младший (пускай и всего на тринадцать минут) брат. Его опора и поддержка. Его лучший друг. И Грегори знает, что иногда они оба ведут себя грубо. Знает, что ни один из них никогда не пожелает зла другому. Понимает, что Фредерик другой и любит его за это. И всë равно… Иногда Фреда становиться слишком много. Он ходит за ним по пятам – он боится потеряться в толпе. Он лезет в его дела – он пытается помочь. Он постоянно тянет его куда-то – ему сложно усидеть на месте. Он слишком навязчивый – ему страшно. Слишком рассеянный – ему трудно. Слишком… «Слишком громкий!» «Ты можешь хоть пять минут посидеть тихо и не мешать мне?!» Пять минут. Затянулись в девять лет. Горький опыт, научивший Грегори тому, что никогда не бывает «слишком». Не для Фреда точно. Не после того, как глупо брошенная в пылу фраза заставила его замолчать почти на десяток лет. Раньше они не ссорились. Не кричали друг на друга даже в шутку. Это вышло случайно. Само собой вылетело и пронзило насквозь шестилетнего Фредди, застывшего с ужасом на лице. Он даже не плакал. Только поджал губы и молча кивнул, оставив брата одного, чтобы тот мог подготовиться к завтрашним занятиям без лишних рассказов и шуток за спиной. Он ушел и закрылся в кладовке. Он просидел там почти четыре часа и вышел только тогда, когда отец позвал их ужинать. Он не произнес ни слова за столом. Ни звука не издал и после, пока они готовились ко сну. Грегори тогда решил, что он обиделся и не хочет разговаривать, но все обиды Фредом забывались после хорошего сна и каждое утро он снова начинал с безумной истории о путешествиях своих любимых анимационных героев. Но на следующее утро он тоже молчал. И днëм, и вечером тоже. А потом умерла их мать. И тогда Фредерик совсем сломался. Перестал не только говорить, но и улыбаться, и есть, и даже из комнаты почти не выходил. А потом отец свозил их в клинику, но там сказали, что все хорошо. И в остальных трëх тоже. И даже платный личный врач ничем не смог помочь, кроме того, что выдал диагноз – депрессия и вызванный ею элективный мутизм. Что это такое? Грегори так и не разобрался. Но тогда он понял, что это он виноват. Это ведь он испугал Фредди, и потому он перестал разговаривать. Но он много плакал по ночам – Грег слышал это даже сквозь кучу одеял, в которые Фред любил заматываться, чтобы было теплее. И все равно не говорил. Грегори испугался, что брат больше никогда с ним не заговорит. Он на коленях сидел. Просил прощения и клялся, что никогда больше не скажет ничего подобного, что всегда-всегда будет рядом, что защитит от каждого, кто посмеет обидеть его. И Фредди ему поверил. Поверил и искренне простил, проплакав в объятьях старшего брата всю следующую ночь. И все же не заговорил. В какой-то момент они начали общаться по-другому – жестами. Фред на ходу придумывал новые жесты и Грегори его понимал. И ему не нужны были слова. Он и так знал все, что хотел бы сказать его брат. И он все равно скучал. По глупым ошибкам в словах еще недостаточно взрослого для умных бесед Фредди, по его шипящей букве «С» и рандомным песням, которые то и дело всплывали в его мыслях. И чем больше проходило времени, тем больнее было думать об этом, вспоминать и смотреть на то, как неумолкающий когда-то младший брат усердно учится у отца языку жестов. Он овладел им годам к десяти. Грегори понадобилось на два года больше. Но он старался, и отец терпеливо ему помогал. Невозможно забыть ту яркую улыбку, которую подарил ему Фред, когда он наконец-то смог сам провести весь диалог. Эта улыбка стала лучом света во тьме прошедших лет. Яркой звездой в чернеющей пустоте космоса. Звездой, померкнувшей в гуще черной дыры всего через полгода, когда на их отца внезапно обрушилась страшная болезнь. Из-за нее он целый год пролежал в кровати без сил, неспособный даже сесть. А потом еще два с половиной в инвалидной коляске… Он умер ночью. Лунной, ясной ночью – такой, в какие раньше любил запираться в мастерской и изобретать что-то необычное. Такой же ночью – ровно через месяц – Фредерик заявился на порог комнаты своего брата. Грегори принял его без вопросов, только раскрыв руки для объятий. И было больно. Не столько от рук Фредди, цепляющихся за него как за последнюю надежду в жизни. Не столько от собственных слез, вставших комом в горле и мешающих дышать. Больнее всего в ту ночь ударило хриплое, болезненное и наполненное живым страхом: «Пожалуйста, не умирай».