Напомнить правила клуба?

      Всё пространство было наполнено оглушительной музыкой, яркими лучами прожекторов и людьми, которые едва осознавали, что происходит, а бармены спешили разлить алкоголь и получить побольше чаевых от пьяных танцующих посетителей. Эндрю Миньярд был в их числе. Ожидая пока Роланд освободиться и наконец подойдет к нему, внимание Эндрю привлек какой-то парень подошедший к бару в шаге от него. Обычно ему было бы плевать, но по какой-то причине рыжие волосы этого парня заставили Эндрю продолжить пялиться на него. Густые пряди, отражающие неоновые цвета лучей. Опуская взгляд ниже он наткнулся на ярко-синие глаза, которые, твою ж, смотрели прямо в его сторону.       Незнакомец с легкой ухмылкой глядел на Эндрю, от чего он уставился на него в ответ. Вглядевшись он увидел черные зрачки, которые по его нескромному мнению были довольно расширены, и с легкой дрожью пальцев на бокале, Эндрю решил, что у этого парня, помимо поразительно наглого взгляда, был еще и очень хороший дилер. Или плохой — в зависимости от точки зрения.       — Привет, — сказал рыжий, не отводя глаз. Голос у него был глубокий, немного хриплый, как будто он только что смеялся или курил что-то, чего нельзя было упоминать вслух.       — Что надо? — коротко отозвался Эндрю, поворачивая к нему плечо, но не отводя взгляда.       Незнакомец не выглядел обиженным. Наоборот — будто это только добавило интереса. Он сделал глоток своего напитка и наклонился чуть ближе, сквозь шум, как будто собирался сказать нечто важное.       — Думаю, ты тоже здесь не ради танцев. Или я ошибаюсь?       Эндрю скривился в полууголовной усмешке. Он знал таких. Улыбаются, флиртуют, разыгрывают уверенность, а потом исчезают до того, как становится по-настоящему интересно.       — Ради чего, по-твоему, я здесь? — бросил он, вызывающе вскинув бровь.       Рыжий не отступил. Он, похоже, знал правила этой игры и не собирался проигрывать.       — Ради того же, ради чего и я. Ради чего-то, что нельзя найти днём.       Имени он не назвал, но в воздухе повисло ожидание. Эндрю взял свой бокал, отпил, не отрывая глаз от этих нелепо ярких синих глаз.       — Тогда ты не по адресу. У меня ночь — для забывания, не для находок.       Рыжий усмехнулся.       — Тогда я точно по адресу.       Эндрю не привык залипать. Он умел отводить взгляд, даже когда на него смотрели так, будто знали о нём больше, чем следовало. Но в этот раз он не мог. У парня было лицо, которое не отпускало. Линия скул — чёткая, как будто вырезана с упрямством. Губы — полурасслабленные, будто он всю жизнь знал, как именно нужно стоять, чтобы быть на шаг ближе, чем позволено. И эти глаза — до жути синие, до неприличия ясные, как будто отражали свет клубных неоновых огней, а не просто ловили их.       Эндрю видел таких. Красивых. Смелых. Невыносимо самоуверенных. Но в этом было что-то другое. Как будто под всей этой внешней бравадой пряталось что-то едкое и ранящее. И именно это зацепило.       Парень что-то сказал — Эндрю уже не слышал, он только наблюдал, как двигаются его губы, как он чуть наклоняется к барной стойке, держа бокал с тем грациозным безразличием, за которым скрывается чёткое намерение.       Эндрю кивнул, даже не подумав. Предложение выпить вместе? Ладно. Он был не против смотреть. Чуть дольше, чем стоило. Немного ближе, чем следовало.       Когда они сели в глубине зала, за маленьким столиком, заслонённым тенями и вспышками света, Эндрю вдруг понял, что говорит даже больше обычного. Он ю слушал, наблюдал, пил, отвечал. А Натаниэль — как он вскоре представился — говорил не громко, не слишком увлечённо, но каждое слово звучало как выстрел по нервной системе. Он будто точно знал, как вести себя, чтобы не оттолкнуть, а затянуть внутрь. И это работало.       Эндрю ненавидел терять контроль. Но в этот момент — он чувствовал, как отпускает хватку. Намеренно. Осторожно. И опасно.       Пальцы Натаниэля коснулись его запястья — лёгкое, мимолётное движение, не навязчивое, но Эндрю отреагировал мгновенно. Как будто тело уже давно решило за него. Через пару минут они уже шли через тёмный коридор мимо кухни и служебных дверей. Никто не обратил внимания.       Подсобка оказалась почти крошечной. Запах алкоголя, чистящих средств и чего-то ещё — острого, живого, реального. Как само мгновение. Подсобка была плохо освещена — лишь слабый свет с коридора пробивался через узкую щель в двери. Хватало, чтобы видеть, куда ставить ноги, но не больше. Всё остальное — на ощупь, вслепую, как будто мир сузился до прикосновений и дыхания.       Натаниэль первым оказался ближе. Он не торопился, просто стоял, глядя на Эндрю, как будто спрашивал без слов: точно? Эндрю ничего не сказал, только взял его за ворот рубашки и притянул к себе.       Поцелуй был неаккуратный, нетерпеливый, с толикой злости и вызова — будто каждый из них хотел доказать другому, что он не слабее. Натаниэль улыбнулся прямо сквозь поцелуй.       — Ты всегда такой молчаливый? — выдохнул он у губ Эндрю.       — Сегодня я еще разговорчивый, — ответил тот, снова врезаясь в его рот, прежде чем он успел сказать что-то ещё.       Пальцы Натаниэля скользнули под подол футболки, тёплые, уверенные, но спрашивающие. Эндрю вздрогнул, но не от холода. Он сжал его запястье — не чтобы остановить, а чтобы замедлить. Натаниэль посмотрел на него, на секунду задержал взгляд. Впервые — без дерзости. Только тишина. Настоящая. Уязвимая.       — Не думал, что ты позволишь, — сказал он тише, почти на ухо.       — Я не позволяю, — хрипло ответил Эндрю, проводя ладонью по его спине, ближе, до самого основания. — Это… исключение.       Они снова слились в поцелуе — теперь мягче, но глубже, медленнее. Ранее всё происходило в спешке, а сейчас с вымученной осторожностью, как будто каждый из них боялся разрушить момент, слишком редкий, слишком настоящий. Их тела нашли друг друга в полутьме, как будто это было не впервые, а продолжение чего-то, что началось давно, в другой жизни.       Одежда исчезала медленно, кусками. Где-то на полу осталась рубашка. Где-то потерялась самооборона. В этом тесном пространстве было тепло, липко от желания, и тишина — почти священная, если бы не прерывистое дыхание и редкие, сдавленные звуки, вырывающиеся из горла.       — Скажи, что завтра вспомнишь меня, — вдруг прошептал Натаниэль, когда его лоб прижался ко лбу Эндрю.       Эндрю сжал его за бёдра, прижав ближе, и почти беззвучно выдохнул:       — Не обещаю, — сказал Эндрю, точно зная, что этот взгляд он запомнит на долго и что завтра будет вспоминать эти прикосновения, желая повторить случившееся.       Это была близость, которая не требовала слов. Только напряжения мышц, дрожи в пальцах, вкуса на губах и чувства — редкого, опасного, как остриё ножа: ты не знаешь, оно ласкает или уже режет.       Натаниэль толкнул его спиной к стене, и Эндрю ударился об бетон с глухим звуком, но не оттолкнул — наоборот, втянул его ближе, пальцы вцепились в его бока, чувствуя мышцы под кожей. Его тело отзывалось на каждое движение Натаниэля — чуть дрожащим дыханием, натянутыми нервами, внутренним напряжением, которое с каждой секундой превращалось в почти болезненное желание. Эндрю впервые позволил взять кому-то вверх над собой. Добровольно. Он просто чувствовал, что так надо. Что он не ошибется.       Они опустились на пол, вжавшись друг в друга — колени, груди, губы, пальцы — всё переплеталось, двигалось в каком-то ритме, который не имел названия, но был единственно возможным. Натаниэль тянулся к нему будто знал, куда именно дотронуться, чтобы вырвать звук из горла, нащупать границу между контролем и потерей.       Эндрю не сопротивлялся. Он просто впитывал — прикосновения, тяжесть тела сверху, движение бёдер, тепло на коже. Всё происходило плавно, но с внутренней яростью. Он чувствовал: это не просто спонтанный секс. Это что-то большее — слом, трещина в броне, мгновение, в которое впускаешь чужого так глубоко, что потом не сотрёшь. Даже если захочешь.       В один момент Натаниэль замер, уткнувшись лбом ему в плечо. Его дыхание било по коже горячими волнами. Эндрю обвил его руками, крепко, почти машинально, и закрыл глаза. Внутри всё гудело — от напряжения, от прикосновений, от того, как близко кто-то оказался. Слишком близко.       Они двигались до конца — сдержанно, но без сомнений. Не торопясь, но так, будто другого времени не будет.       Их движения становились всё менее сдержанными. Притяжение, накапливавшееся между ними с первой секунды, наконец сорвалось с цепи. Эндрю, со своей эйдентической памятью, успел забыть, как именно они оказались на полу — только ощущение прохладного бетона под лопатками и горячее дыхание Натаниэля, рваное, прерывистое, почти ошалелое.       Каждое касание — будто электрический разряд. Натаниэль знал, что делает, но не было ни капли хищности — только голод, узнавание, будто он нащупывал путь в чужое тело, как в собственное спасение. Эндрю поддался этому. Не полностью, не сразу, но с таким напряжением, что внутри всё дрожало от почти болезненного желания.       Они двигались слаженно, в каком-то странном, неслышном ритме — не потому что знали друг друга, а потому что будто чувствовали. Не спрашивали, не просили, просто брали. Притягивали. Открывались настолько, насколько позволяла эта ночь, этот миг, эти стены.       В моменты, когда Эндрю задыхался, он не знал, от поцелуев ли, от чужих ладоней, или от того, что впервые за долгое время позволил себе быть живым. Натаниэль был над ним, вокруг него, внутри его — во взгляде, в коже, в воздухе. И это пугало больше, чем сама близость.       Где-то в темноте с глухим стуком упала пустая бутылка. Где-то за стеной играла музыка. А здесь — только они. Только тёплая кожа, шёпоты без смысла, вцепившиеся пальцы и тишина между ударами сердца.       И когда всё завершилось, и дыхание наконец начало выравниваться, Эндрю не сразу открыл глаза. Не потому что не хотел видеть, а потому что боялся, что всё исчезнет, как будто ничего и не было. Он чувствовал пальцы Натаниэля, скользящие по его груди, медленно, почти рассеянно. И впервые за долгое время — позволил себе не оттолкнуть.       Он просто лежал. И слушал, как кто-то рядом дышит. Живой. Теплый. Настоящий.       Эндрю не знал, сколько они так пролежали. Время размывалось, как клубный свет за закрытыми веками — то багровый, то синий, то совсем черный. Тело ощущалось тяжёлым, как после удара, но в этом было странное облегчение. Натаниэль лежал рядом, тихо, ровно дышал, и каждый выдох касался его плеча. Эндрю не двигался. Не потому что не хотел — потому что боялся, что, если пошевелится, всё исчезнет. Или он всё испортит.       В какой-то момент Натаниэль всё же медленно сел. Без слов. Легко потянулся, откинул волосы с лба. Эндрю поймал это движение боковым зрением, но не стал оборачиваться. Он просто ждал. Слушал, как тот нащупывает рубашку, встряхивает её, застёгивает медленно, пуговицу за пуговицей. В темноте щелчки ткани звучали почти громко.       Эндрю повернул голову. Натаниэль стоял, немного сгорбившись, подхватив куртку. Его лицо было наполовину скрыто тенью, но глаза — всё ещё ясные, внимательные, задержались на нём чуть дольше, чем было нужно. Секунда. Две. Дыхание Эндрю стало едва уловимым.       Натаниэль подошёл ближе. Не спеша. Его шаги были почти неслышны на бетонном полу. Он присел рядом, не говоря ни слова. Смотрел. Так, будто в голове у него не было лёгкого «прощай», а медленно формировалось что-то другое. Теплее. Опаснее.       — Я не часто делаю такие вещи, — сказал он тихо.       Эндрю усмехнулся, не двигаясь. — Все так говорят.       Во взгляде Натаниэля было что-то странное — не сожаление, но пауза. Как будто он колебался. А потом склонился и тихо коснулся губами щеки Эндрю. Легко, почти мимолётно. Не про страсть. Про… что-то большее.       — Но если вдруг окажешься здесь на следующей неделе, — сказал он почти шёпотом, — может быть, я не исчезну сразу.       Он встал. Протянул руку, провёл пальцами по вороту футболки Эндрю — короткое, нерешительное касание, как точка. Потом ушёл, оставив после себя лёгкий запах сигарет, дешёвого алкоголя и чего-то, что ещё долго сидело в горле и не хотело проглатываться.       Дверь щёлкнула.       А Эндрю остался лежать, глядя в потолок, чувствуя, как в груди появляется раздражающе живое — странное предчувствие, будто это не конец. И будто он этого… черт подери, ждёт.