Бегство на двоих.

Трэвис никогда не верил в Бога — по словам отца, он сгорит в аду. Трэвис никогда не верил в Бога — Салли Фишер самый настоящий антихрист. Трэвис никогда не верил в Бога — его душа грешна, и очиститься ей не дано. Бог его не простит. Говоря о детстве, Трэвис все никак не может забыть искривленное злобой лицо отца. Ненависть в нем клокотала такими страшными, черными иглами, что делалось дурно. Он был ярый апостол безумия и безумие это в нем сопровождалось жестокими импульсами. Он ненавидел реалии своего существования, ненавидел, что изо дня в день должен был быть свидетелем всего того безумия, которое ему на ладони протягивали как что-то якобы полезное. Как минимум то, что он тут застрял приносило ему ужаснейшие муки, а он рвался на волю. Он был птицей свободного полета, если только не напоминать ему про ржавую клетку, в которой он существует с рождения. Кеннет есть безумство. Трэвис же, со своей стороны, всегда стремился к нормальности существования. Он любил устойчивость. Он любил, когда его мозг мог полностью понимать все происходящее вокруг. Ему хотелось всего того обычного, что есть у обычных, нормальных людей. Приверженный к религии с рождения, он не видел возможности отступления. Если Бог его видит, если Бог знает, то Трэвис не имеет права сдвинуться с места. Вы слышали концепцию про то, что некоторая часть верующих вовсе и не верит ни в силы свыше, ни во что либо там у них еще? В случае Трэвиса речь идет о социальной конформности. Под тяжелым прессом семьи он попросту не мог не верить. Точнее, он делал вид. Обманывал себя, обманывал всех, а на деле, в душе, понимал, что после смерти если и есть вообще что-либо, то только вечная тьма и огромное ничего. Может в «ничего» и заключались все муки людские, но рассуждениями он никогда заниматься не любил. Стремления и мечтаний оказалось мало. В восемнадцать лет Трэвис должен был стать официальной частью культа, а потом посвятить половину своей жизни тому сюрреализму, от которого все свое детство он отчаянно бежал. Поэтому он сбежал. Сбежал, поджав хвост и уши, и назад более никогда не оглядывался. Ему тогда было девятнадцать. В девятнадцать его объявили предателем. С девятнадцати лет Трэвис понял, что отец от него не отстанет. Понял, что ему грозит смертельная опасность, и если ему хочется жить — придется бежать быстрее. Поэтому он бросил учебу, дом, надежды. С документами была проблема. Изначально все шло хорошо, но осознавая все риски, Трэвис понял, что долго, со своим именем он не проживет. В двадцать лет он приноровился к бегству. В двадцать один год он побывал в четырех штатах. В двадцать два года в восьми. К двадцати семи годам число выросло до пятнадцати. В двадцать восемь лет он прибыл в Лас-Вегас, штат Невада. Это стало его последней, к настоящему времени, точкой и шестнадцатым штатом. Пробороздив половину Соединенных Штатов, он нашел себе более менее спокойное место и, пускай и ненадолго, мог дать себе передышку. Смысл его бегства был в том, что последователей у культа много. Так много, что одним только Ноксвиллом они не ограничиваются. Они есть во всем мире, по всей Америке, и конечно, было бы логичнее бежать в другую страну, но возможности у Трэвиса, пока что, не было. Кеннет, на устранение предателя, бросил все свои силы, все возможности, которые ему были доступны, и непременно, был прав. Трэвис — наиболее приближенный последователь культа. Он знает обо всем, о чем обычный бы участник не знал. Он знает все слабости Кеннета, все мелочи, все отступные ходы, все детали и всю подноготную с самого детства. Ему выдолбили, выгравировали это на стенках мозга. Он был потенциальной опасностью. Он ставил под угрозу существования всея культа, и Кеннет понимал это, как никто другой. Убийство родного сына не было для него проблемой. Важнее — сохранение многовекового труда. Проблематичнее же было только Трэвису. Сколько раз он проклинал отца за то, что вообще втянул его во все это. По сути, его посвящение еще в детстве дало некую гарантию его преданности, а в результате, просто натянуло на ребенка поводок. Поводок, который душил его и который был слишком короток, чтобы можно было убежать. По итогу Трэвису удалось его разорвать. Он провел одиннадцать лет в бегстве; менял личности, подделывал документы и делал все ради своей выживаемости. Человек, на грани смерти, вырвавшаяся из клетки птица, в точности знающая, что нужно делать. Он осознавал все риски. Осознавал всю горечь своего положения. Вроде бы, казалось, свобода обернулась ему еще большим пленом. Он не имел права оставаться на одном месте слишком долго. Он не имел права привязываться к людям. Он не мог строить семью, ибо это бы поставило ее под угрозу. Ни один человек не станет рисковать собой ради Трэвиса, а Трэвис не станет рисковать собой ради людей. И так бы было и дальше, но Вегас — изменил все. Перевернул существование Трэвиса кверху ногами. Был ли он благодарен судьбе? Конечно нет.

***

Лас-Вегас это шумное и непомерно огромное чудовище. Белеса пустыни вперемешку с неоновыми огнями. Декаданс, тут же меняющийся развратными наслаждениями и незаконной деятельностью. Трэвис влюбился в этот город. Свободный, полный мечтаний и веселья. Будь он так же свободен, как и все люди здесь, он бы, пожалуй, смог бы быть счастлив. Шагая по многолюдным улицам и внимая яркие вывески — единственные путеводители отчаявшихся людей, он думал только о том, как ему пережить следующий день. Сегодня ему писал отец. Бог знает, где он откопал его новый номер, но настрочил он сообщений штук может двадцать, и все с угрозами. Трэвису пришлось избавиться от нового телефона, на который он немало так копил. Приходилось, какое-то время, жить в недостатке и с отказами в банальных вещах. Вместо чая, например, он пил воду из под крана; закупал самую дешевую еду быстрого приготовления, а порой вообще голодал. Впрочем, жизнь малорадостная, а доставляла редкие удовольствия. Когда бы еще он обжирался китайской едой на вынос так, чтобы потом валяться с больным животом и отравлением. Когда бы еще попробовал воровать, а потом сломя голову убегать от охранников? Это все мелочи, да незаконность, а только Трэвис рад был такой жизни. Да, это и не свобода может быть, но не в этом ли мимолетное детское веселье? Незначительные шалости пускай и были шагами рискованными, но не прелесть ли в том, что Трэвис мог жить, а не существовать в потном офисе, работая за гроши? Или еще хуже: прожигая бессмысленное существование в захудалом подвале под пасторством Фелпс. Был бы он, в таком случае счастлив? Довелось бы такому ему побывать в шестнадцати штатах Америки? Довелось бы увидеть Статую Свободы собственными глазами? Центральный Парк в Нью-Йорке, Манхэттене? А побывал бы он, в таком случае, в Лас-Вегасе, родине всех азартных сфер и самом, пожалуй, ярком городе из всех существующих? Конечно нет. Он бы и думать о таком не думал. Его кругозор, его рутина оканчивалась бы на утренних и вечерних службах, лекциях, исповеди. Он бы света дневного не видел; всю свою жизнь провел бы в темных коридорах под землей и сером нефе. А потом, там же и умер. Ненужный, забытый, незначительный, а самое главное — запертый. Думать об этом было до ужаса страшно, поэтому и хотелось бы прочистить голову. Вообще, ему было тревожно. Он задержался на одном месте, а теперь отец выведал его номер телефона. Не значит ли это, что теперь, фактически, Трэвис в опасности? Ему нужно уезжать и как можно скорее. Завтра он свяжется со своим знакомым насчет документов, уладит все нужные вопросы и следа его в Вегасе больше не будет. Да, так он и сделает. Доберется сначала до Лос-Анджелеса, потом до Канзас-Сити, а уже оттуда до Миннеаполиса. Денег хватит, он их специально не тратил. Впервые за полчаса оторвав взгляд от своих ног, он уперся им в яркую вывеску над головой. «Адское пекло» не был лучшим баром, в котором когда-либо бывал Трэвис, но тоже собой был неплох. Выпивка здесь хоть и отвратительная, зато дешевая, и народу много обычно не бывает. Обычно. Сегодня, видимо, не как обычно. Уж не ясно, как все эти люди прошарили про этот бар, который и без того пылится на отшибе, но сегодня, видимо, здесь настоящий праздник. Народу как селедки в банке; ни вздохнуть, ни сдернуть. Трэвис думает, зачем ему все это и уж лучше бы он был сейчас дома, но на этот раз ноги уже непослушно заводят его в самое пекло. У стойки стояла девушка невысокого роста, с короткой стрижкой и окрашенными прядями, в своем обычном фартуке с напечатанной будто бы на принтере наклейкой с эмблемой бара. Она ловко обслуживала клиентов, доброжелательно всем улыбалусь, а завидев Трэвиса приветливо ему помахала. Он познакомился с ней в первый свой день в Лас-Вегасе. По незнанию зашел в этот же бар, разочаровался в выпивке, но разговорился с барменом, которым и оказалась Эшли Кэмпбелл. Добрая, совершенно наивная и отчаянно оптимистичная. Она ему понравилась сразу. И то ли за счет своих прекрасных манер, то ли за счет очаровательной улыбки и щербинки между зубами. От нее всегда пахло яблочным парфюмом, она всегда громко смеялась и громко разговаривала, а еще часто угощала Трэвиса за счет заведения. Да, подружиться с ней не было трудно, а сегодня, видимо, придется прощаться, ибо завтра Трэвиса больше здесь не будет. — Йо, Трэвис! — Выкрикнула она с место, оперевшись локтями о мерцающую под лампами стойку. Она подозвала его ладонью, махнув на свободный стул. Трэвис огляделся, невольно поморщился, смущенный таким ее громким поведением, но все равно подплыл к стойке и уселся на стул. Музыка грохотала так, что уши закладывало, а в полумраке неоновых вспышек видеть адекватно было практически невозможно. — Привет, Эш. Как ты? — Дерьмо полное! Клиенты такие пидорасы, я прямо с них хуею каждый раз! У Трэвиса аж глаза округлились. Он нервно заозирался, и принялся ее успокаивать. — Тише! Общественное же место, тише! Она лишь хмыкнула и пожала плечами, всем видом выдвигая ставку на то, что ей плевать на всех, кто тут находится и всех, кто ее поведением недоволен. — Ой, хрен с ними. Они, вон, бухие все в мусор. Блин. — Она поморщилась. — Опять эту алкашню потом выгонять. Как они меня достали! Трэвис огляделся, невольно бросил взгляд на валяющегося рядом бородатого мужика. Он пускал слюни и мирно дремал на стойке, пребывая в своих пьяных сновидениях. Честно, он удивлялся, как Эшли здесь работает. В окружении то всех этих пьяных мужиков, у которых Бог знает что на уме. Это разве не опасно? — А ты вообще как? Боже, я надеюсь ты уехал из того клоповника, в который заселился. Трэвис удивленно вздернул бровь. — Ты про общежитие? Да нет, я не придирчивый, мне неважно, где жить. — Ага, конечно. А как ты в первый день здесь разнылся из за этого прям тут, а? Он смутился, отвел взгляд. — Так, слушай, я был пьян, ладно? Это не считается! Трэвис совершенно не умел пить. Он становился слишком разговорчивым, слишком раскрепощенным, а потом нес полную околесицу. Выдавал практически все детали своей жизни, жаловался на судьбу горемычную и отрубался. Эшли пролепетала: «минутку», и легко улетела обслуживать других клиентов. Молчание. Трэвис долго не решался завести этот диалог теперь. Да, это оказалось труднее. Пока Эшли обслуживала других клиентов, у него еще было время настроиться, но когда она снова вернулась к нему и с улыбкой начала что-то затирать, стало снова не по себе. — Я что, собственно, пришел то… — Он как-то стыдно опустил взгляд на нервные руки. — Я завтра уезжаю. Насовсем. — Что?! — Она даже не дала Трэвису договорить. Вскочила, ударилась головой о верхний козырек стенда, и сокрушенно согнулась. Трэвис нервно вздрогнул и хотел было ей помочь, протянул руку, но она снова выпрямилась и начала очень громко и очень эмоционально на него наезжать. — Уезжаешь? Когда? Почему раньше не сказал? И что, больше не будешь заваливаться в бар каждую субботу? — Эшли так громко говорила, что на нее оборачивались клиенты, а Трэвис, гнушаясь под их взглядами пригибался и густо краснел, как пристыженный ребенок. — Тише ты! Так получилось…Боже, успокойся пожалуйста. — Он вобрал воздух в легкие и как то тихо добавил. — Я буду тебе писать, мы будем общаться! Ложь. Трэвис сменит номер, имя, фамилию, отчество, имя, возможно даже внешность. Эшли никогда о нем больше не услышит, а Трэвис не услышит о ней. Сегодня их дружба оборвется с концами. Трэвис саморучно сожжет последний мост между собой и отцом. — Оо-х! Ты — придурок! Я бы хоть морально подготовиться успела, если бы ты предупредил меня раньше! Чтоб тебе неладно было! Она как-то грустно смирила его своими зелеными глазами в оправе длинных ресниц, и устало вздохнув махнула рукой. — Ладно! Садись, я тебя хоть отпою напоследок как следует. А то где ты еще такого отвратительного пойла попробуешь. — Она залилась хохотом, и Трэвис не мог не улыбнуться. Она была хорошим другом, но в жизни Трэвиса друзей быть не должно. Это правило он тоже нарушил, пускай пока все не так уж и критично. С Эшли они общались редко, и не были со слов лучшими друзьями. И тем не менее Трэвис ее ценил. Она всегда умела поднять настроение, поддержать, дать годный совет. Он, наверное, впервые узнал, что такое действительно хороший друг. Друзей у него было мало и все они были такими каменными, что будто бы и не знали Трэвиса вовсе. Это было давно. В самом детстве, о котором он уж и не помнит почти ничего. Все размыто, туманно, мутно. Эшли протянула ему хрустальную рюмку наполненную прозрачной жидкостью. Водка? Серьёзно? — Водка? — А что тебе не нравится? — Она деланно нахмурилась. — Водку всегда, когда прощаются пьют. — А.., ну ладно. Трэвис поднял рюмку, прислонил холод к губам и рывком опрокинул ее в себе. Горло обожгло, по языку расплылось неприятное горькое онемение, и в целом, это хрючево, видимо, по качеству было на нуле. Он прислонил ладонь тыльной стороной к губам, сморщился весь, глаза зажмурил, а затем выдохнул. — Ужас какой. Ты где это харчло достала? — Седня утром завезли, а че? Жжется? — Она как-то злобно усмехнулась, а завидев лицо Трэвиса нагло расхохоталась. — Вот это тебя вштырило! — Не смешно! — Глаза аж заслезились. Он шмыгнул носом, но быстро наполнил рюмку снова. Ему не хотелось думать. Щеки раскраснелись, нос раскраснелся, губы опухли. С рюмки третьей его унесло. Он уже не помнит о чем он там щебетал с Эшли, не помнит с чего хохотал, как неадекватный, о чем там философствовал. Не мотнул ли он случаем там своим пьяным языком чего-нибудь, чего говорить не следовало? Он не помнит. Не помнит и то, как в поле его зрения земельтешило что-то невероятно красивое и что-то такое же пьяное в хрюкву. Он, помнится, подсел так рядом с Трэвисом, непринужденно влился в их с Эшли диалог, а потом также хохотал вместе с ними. Вот чувство, будто они вот так втроем не минут пять знакомы от силы, а всю свою жизнь. Трэвису еще никогда не было так хорошо, так весело с фактически незнакомыми людьми. Он еще никогда так хорошо с людьми в принципе не общался. Собственно, вот ему и отключило мозг совершенно. Он не помнил, как обычные, невинные шутки переросли в наглый флирт; не помнил, как они с этим новым знакомым, пошатываясь, пробирались сквозь толпу; не помнил, как они оказались за закрытой дверью какой-то служебной каморки, окруженные полками, швабрами, тряпками и средствами для уборки. Здесь пахло хлоркой. А еще алкоголем. А еще, самую малость, мятной жвачкой и, возможно, мятным одеколоном. А что вообще сказала Эшли, когда Трэвиса уводил кто-то абсолютно незнакомый? А потом только холодные руки под одеждой, холодную кожу под собственными дрожащими руками трогать, ощущать. Трогать. Трогать. Каморка наполнилась тихими, срывистыми вздохами. Он чувствовал под руками костлявое тело. Совершенно неприлично выпирающие ребра, которые на ощупь просчитать было можно двумя пальцами. Ощущал чужой впалый живот, прилипший, казалось, к позвоночнику. Чувствовал позвоночник, каждый позвонок, каждую неровность под кожей и чувствовал чужие руки везде. Трогать. Он прижался влажными губами к тонкой шее напротив. Дышать. Не хватает кислорода. Вел выше отрывистыми, мягкими движениями, выбивая из спутника легкие вздохи. Выше, к линии острой челюсти, к линии исполосованного шрамами лица. Щеки у него были впалые, губы иссохшие. Он прижался к ним. Жадно, жадно впивался, будто бы душу вытянуть из него хотел. Руки, безвольные, дрожащие; ими он обхватил талию, пока чужие покоились на его плече и затылке. Они торопились, а куда не знали сами. Как будто бы у них не было времени. Как будто бы их могли прервать в рандомный момент, отсоединить друг от друга. Абсолютно изголодавшиеся, Трэвис — от неопытности. Все это было для него в новую, все эти прикосновения, ощущения, дрожь в пальцах, в ногах, желание быть быстрее, жар везде и теснота. Воздуха. Дышать. — Салли. — Прошептал незнакомец в самые губы. Выдохнул рвано; снова прижался губами, смазано, к самому их уголку и полностью прижался к Трэвису. — Меня зовут Салли. Слова были жидкие, почти неслышимые, и Трэвис не сразу догадался, про что идет речь, когда они долетели до его ушей. Пьяные, тупые и импульсивные. Оба. Трэвис размазано дышал, внимал легкими воздух, которого ему не хватало до критической отметки. Голова шла кругом, ноги ватные, совсем же не держат. Он цепляется за ближайшую полку и, судя по всему, что-то роняет, но это совершенно неважно. — Я Трэвис. — Откликается он, прежде чем снова почувствовать напористость чужих губ на своих. Затем тысячи рук. Везде. Везде. Трогают. Ощущает. Трогает он. Он ощущает. Двигаясь руками ниже, он сталкивается с препятствием в виде чужих брюк. Собственно, на их избавление много времени не уходит. Затем снова касается губами. Ниже. Ниже. Еще ниже. Мокрыми следами он доходит до плоского живота, до тазовой косточки, на которой оставляет багроветь незаметный поцелуй. В какой момент он оказался так низко? В какой момент он оказался в подобном положении? Пальцами он поднимается по бедрам, слегка надавливает на мягкую плоть, прежде чем снова нервно не знать куда деть руки. Дыхание сверху сбивчивое. Салли. Он прижался к стене спиной, сгорбился, внимая глазами движения Трэвиса, каждый его мимолетный вздох, каждое неловкое касание и каждое нерешительное действие. Он видел, как дрожали его руки, и знал, что его, наверное, дрожат абсолютно так же. Как оказалось позже, у него чувствительная внутренняя сторона бедер. Трэвис, наверное, бессовестно этим воспользовался, когда слышал прерывистые всхлипы, прижимаясь ртом к мягкой плоти. Кожа на вкус была солоноватая, отдавала кислым где-то в уголках вкусовых рецепторов. Он втягивал мягкость губами, отпускал ее, касался зубами, и каждый раз слышал захлебывающиеся вздохи, прикосновения рук к его плечам, к волосам. Затем, немного помедлив, он провел полоску к паху, прежде чем опалить воспалившуюся головку члена горячим дыханием. Послышался всхлип. Еле слышимое воздыхание, и безмолвная молитва о большем. Непременно. Каждое томительное движение головой — как шаг в пропасть. Каждый доносящийся до его ушей стон — похвала. Призыв стараться больше. Призыв делать лучше. Салли поджимает нижнюю губу, откидывает голову назад на стену. Голубые лоскуты волос облипли от пота на шее. Легкая испарина, а то ли из за стресса, то ли из за жары, воцарившейся в вакууме их сочетания. Губы дрогнули. — Пожалуйста… — Ох, это пожалуйста. Этот дрожащий шепот и напряжение в глазах. Трэвис, кажется, улыбается. — Трэвис, я умоляю… — Глаза застилает, мысли путаются. Как будто бы это все, чего он когда-либо желал. Как будто это все, к чему он стремился. Почти, Салли, почти. Одной рукой он сжимал влажные светлые кудри на затылке Трэвиса, вторую же прижимал ко рту. Зубы корябали косточки на тыльной ее стороне, вжимались в бледную кожу, которая впитывала в себя все звуки: тихие и не очень. Почти неслышимо он жмурился, позволял влажным ресницам отяжелить веки, вплоть до невесомого их движения. Казалось, пропасть под ногами. Так кружилась голова, так было ему плохо, а физически почти невыносимо хорошо. Слишком, пожалуй, хорошо. Ощущение чужого теплого рта, чьих-то влажных, не самых умелых движений. Салли действительно терял голову, а Трэвис и рад этому. Осмелев в край, Трэвис провел руками выше. Сжав податливую плоть под своими пальцами, он позволил Салли толкнуться последний, завершающий раз, а потом снова все как в тумане. Горьковатое и вязкое ощущение на языке, чьи-то шептания, чьи-то ласковые слова и чьи-то руки, которые после, судя по всему, помогали уже ему. А потом только свет, свет, ощущения, которых он не испытывал ни разу и темнота. Да, тогда ему было хорошо. Хорошо и будь он в здравом уме, решил бы, что отправился на небеса.

***

Правда, знаете, спросонья забываешь как там было хорошо, что ты там в полупьяном экстазе стонал и чем вообще таким ужасно развратным занимался. Утром, все твое сознание бросает вызов отвратительному похмелью, ужасной, ноющей боли по всему телу и сухости во рту такой, будто бы ты провел в пустыни лет двадцать. Если вчера ты возносился в рай, утром следующего дня обязательно прочувствуешь все муки адского пламени. Трэвису вчера было не до безопасности и не до проблем его завтрашнего, поэтому, естественно, что он будет делать, когда проснется в незнакомой ему комнате мотеля, он не знал. Первая мысль была об отце. Вторая мысль была укором: как он посмел потерять бдительность? Как он мог вообще думать о веселье, когда культ наступает ему на пятки, и когда на его телефон приходят сообщения с угрозами. А уже последней мыслью стала мысль о том, что ему срочно нужно выбираться и бежать по задуманному плану. Если поторопится — успеет вовремя. Если прямо сейчас выйдет, дойдет до автобусной остановки… — Продумываешь план побега? Голос оторвал его от мыслей. Трэвис вздрогнул, быстро поднял взгляд наверх. В проеме душевой стоял он: абсолютно с таким же выражением лица, которое Трэвис, в меру выпитого алкоголя, совершенно позабыл; с такими же лохматыми волосами, слишком вычурного цвета; с тем же разорванным шрамами лицом. Трэвис хмурится. Конечно, он все помнит. Он ведь не напивался до беспамятства. — Да ты экстрасенс. — Аа, ну понятно. — Он накидывает на обнаженные плечи махровое полотенце, после, обвязывает им мокрые волосы. Трэвис молчит. Салли молчит. Две минут? Три минуты? Пять? Только дыхание и оглушительные мысли в голове. — Можно с тобой? — Че? — Трэвис в абсолютном непонимании. Куда с ним? — Ты ж бежий. Я таких за версту вижу. Можно с тобой? Бежий? С ним? Что он за бред несет и почему так уверен в своих абсолютно бессмысленных словах? — Ты че не проспался еще? — Я и не пил. Не пил. Считается ли это тогда попыткой воспользоваться Трэвисом? Да? — Слушай, я типа преступник, меня типа ищут и мне типа надо бежать. Постоянно. Так много ли ты потеряешь, если возьмешь меня с собой? — Стой, ты о чем вообще толкуешь? Нет, не знаю как уж ты там прошуршал о моем положении, но тебя я с собой не возьму. — Почему? — Ты еще спрашиваешь? — Ну что за тупость. Глупые вопросы, да и что за глупое оправдание. «Я таких как ты за версту чувствую». Бред. А если он вообще кто-то из людей отца? — Я костер разводить умею. — Зачем мне костер? — Я еще охотиться умею. — Ты бредишь. Я ухожу. Трэвис подымается с накрахмаленного белья, хватает мятые брюки с комода, и недоумевает, как они вообще из каморки, переместились в мотель. Неважно. Он сейчас же сваливает и забывает весь этот перепихон на одну ночь. — Я про культ много чего знаю. Про «Пожирателей Бога». Трэвис замирает. Так. Это серьезнее. Откуда он, мать его, знает про культ? Да и все это как-то нереалистично. Таких совпадение не бывает. — Кто ты? — Салли. Салли Фишер. — Я не имя твое спрашиваю, идиот. — А что это тебе, собственно, даст? — Ответы? — Ты во сне базаришь. Глупо. Ну что за абсурдная до смеха ситуация? Трэвис молчит. И что тут вообще можно сказать в свое оправдание? Что он бредил? Так он даже не знает, что говорил. — Бред. Просто несвязная речь пьяного человека. — Ну конечно. Ну про бегство ты же подтвердил, по сути? — Я не буду брать тебя с собой. — Ну почему? — Салли продолжал настаивать. Наивно и отчаянно. — Потому-что ты станешь обузой. — Я много чего умею, я все же опытный беглец. — Что ты знаешь про культ? Салли ухмыляется. О, замечательно, его небольшая уловка удалась. — Возьмешь с собой? Автобус до Лос-Анджелеса был полон на половину. Трэвис огляделся. Тревожно. Везде ему мерещились озлобленные лица, везде подозрительные люди, которые по его расчетам вполне себе могли оказаться сторонниками культа. Из за его спины показался Салли, оглядывая беглым взглядом засаленный салон. Трэвис нахмурился, сжался, прошагал до задней части автобуса и плюхнулся на сидение. В салоне пахло каким-то дешевым освежителем воздуха, потом, и самым огромным разнообразием женских духов. На запахи он был чувствителен всегда, а общественный транспорт — для него чистая пытка. Именно поэтому он ненавидел все те моменты, когда пора было уезжать. Салли расселся на сиденье напротив, сунув руки в карманы толстовки. В отличии от Трэвиса он выглядел совершенно расслабленным, будто и не бежал вовсе, а ехал куда нибудь на отдых. Приоткрыв окно над собой, Трэвис позволил себе то не частое расслабление. Сумка тяжело давила, он сунул ее под сиденье и откинулся на спинку. Слышались чьи-то разговоры, музыка из радио водителя. — Духота. Трэвис почти осязаемо бесился, но молчал. В окне промелькивали деревья, улицы. Он отвернулся и, кажется, смирился с чужим присутствием поодаль. Хорошо. Может быть, иметь кого-то рядом будет не так уж и плохо. — Мы теперь друзья? Пф. Что за бред. — Нет. Что ты знаешь про культ? — В общественном месте о таком не говорят. Могу пока сказать только то, что его предводитель — твой отец. Типа гарантия моей осведомленности. Трэвис злобно выдохнул, снова отвернулся в окно, не желая смотреть на это самодовольное, наглое рыло. — А кто я узнать не хочешь? — А ты прям расскажешь? — Ну да, мы ж теперь типа друзья по несчастью? Злобные напарники? — Заткнись. Сал пожал плечами, упер глаза в окно, а протест Трэвиса абсолютно проигнорировал. Всю дорогу он распинался про то, как он оказался в таком положении, от чего убегал, и даже затронул всю свою биографию. Трэвиса удивляло, как он вообще мог так спокойно разглагольствовать про свою жизнь совершенно незнакомому человеку? Пытается втереться в доверие таким образом? — Отлично, я теперь что, еще и соучастник преступления? — Ха! По сути да. Теперь мы оба вне закона. — Ну спасибо! — Ты сам согласился взять меня с собой. Согласился, но не значит, что находил эту идею верной. Он клялся, что никого и никогда не будет впускать в свою жизнь, а теперь поступает в точности наоборот. Разве это так делается? И все же, он столько лет провел в вопиющем одиночестве; без друзей, без общения. Ничего не станется, если просто один раз попробовать, ведь так? Может окажется, что вдвоем мучаться не страшнее, а наоборот, легче. Доводы, пускай и противоречивые, Трэвис к ним прислушался. Салли продолжал бегать за ним хвостом и в Миннеаполисе, поэтому, в конце-концов, он просто смирился и позволил ему быть с ним рядом. Позволил быть чем-то вроде верного спутника, пускай инициатива эта его и доводила чуть ли не до кипения. Трэвис шел по улице, взвалив на больное плечо большую, спортивную сумку. Салли шагал где-то рядом и все не переставал с удивлением рассматривать людей и дома, будь он дикарь какой-нибудь. Смешно. — А где мы остановимся? — Мы? — Трэвис скептически сощурился. Он думал, что под «взять с собой» Салли подразумевал просто автобус. — У меня есть деньги. Делить арендную плату будет легче, нет? Трэвис промолчал, посмотрел на Салли недовольно, и просто продолжил сердито шагать дальше. Он не выразил согласия, но и не отказался. Быть не одним оказалось не так уж плохо. Конечно, Салли продолжал выводить Трэвиса из себя, но по большей части проблем не доставлял. Они вместе крались по улицам, вместе проводили дни, делили еду, крышу над головой. Вещи закупали на блошином рынке, умудрялись развлекаться и ходить по барам, даже если иногда не хватало денег. За все те годы, грязные, серые и одинокие, которые Трэвис провел в бегах, не было еще ни одного подобного дня, способного равняться хотя бы двум из новых. Салли перевернул все, абсолютно невозможным сделал в его глазах отчаяние, но сделал это все так просто и так невесомо, будто бы ему это совершенно ничего не стоило. Ему удалось сделать существование Трэвиса немного терпимее. Трэвис благодарен ему за это. Непременно благодарен, даже если теперь все совсем по другому. Бежать вместе с кем-то оказалось не так страшно. Жизнь в сумасшествии не так уж плоха, пока рядом есть кто-нибудь, в чье плечо можно поплакаться. Кто-нибудь, кто может поддержать. Кто-нибудь, кто обнимет самой холодной ночью. Трэвис Фелпс нашел свое спасение. Салли Фишер нашел свое укрытие.