Спеши любить

В течение последующих двух недель моя жизнь вернулась в прежнее русло. Отец уехал в Москву, и в доме стало куда веселее — в основном потому, что снова можно было вылезать по ночам в окно и удирать с приятелями на кладбище. Не знаю, отчего оно так нас привлекало. Возможно, оттого, что на могильных плитах очень удобно сидеть. Обычно мы сидели на фамильном участке одной богатой семьи нашего города. Восем надгробий столетней давности стояли полукругом, поэтому было очень удобно передавать пачку семечек. Однажды мы решили узнать побольше об этой семье и отправились в библиотеку. Если ты сидишь на чьей-то могиле, то, наверное, должен знать хотя бы немного о том, кто в ней лежит. Выяснилось, что в документах об этом семействе мало упоминаний, хотя мы и впрямь нашли некоторые любопытные факты. Глава семьи, был одноруким лесорубом — хотите верьте, хотите нет. По слухам он мог выполнять свою работу так же быстро, как и любой нормальный дровосек. Этот тип то и дело вставал перед нашим мысленным взором, и мы проводили целые часы в рассуждениях о том, можно ли с одной рукой переплыть Береговой канал или играть в баскетбол. Конечно, наши разговоры не отличались глубокомыслием, но мне они всё равно нравились. Итак, однажды в субботу мы сидели на кладбище, поглощали семечки и болтали о всяком разном, когда Антон вдруг спросил, как прошла моя прогулка с Димой Позовым. — Нормально, — ответил я, пожимая плечами и стараясь казаться равнодушным. Антон игриво ткнул меня под рёбра, и я охнул. — Ты поцеловал его на прощание? — он засмеялся и вновь ткнул меня. — Нет. Антон отхлебнул пива. Не знаю, каким чудом, но моему приятелю отчего-то удавалось без проблем покупать спиртное, хотя весь город прекрасно знал, сколько ему лет. Он вытер губы ладонью и искоса взглянул на меня: — А я думал, ты хотя бы поцелуешь его на прощание( — Мы не целовались. — Ты даже не пытался? — Нет. — Почему? — Дима не из тех парней Я как будто защищал его, хотя все мы и так знали, что «Дима не из тех» Но Антон прилип ко мне как пиявка. — А по моему, он тебе нравится, — сказал он. — Дурак, — отрезал я, и он хлопнул меня по с спине с такой силой, что вышиб весь воздух из лёгких. Общение с Антоном часто сопровождалось синяками. — Может, я и дурак, — заметил он и подмигнул, — но всё-таки ты не отказался от моего задания. Мы ступили на скользкую почву. — я всего лишь использовал его, что бы произвести впечатление на Лёву Бортника из нашего класса.... Антон громко захохотал и снова стукнул меня по спине. — Ты и Лёва — вот это комедия! Я понял, что избежал позора, и облегчённо вздохнул, потому что разговор наконец зашёл о другом. Я то и дело вставлял пару реплик, но не особенно прислушивался к приятелям. Внутренний голос продолжал звучать, заставляя задумываться над словами Антона. Дима, разумеется, был для меня наилучшим вариантом в тот вечер, по крайней мере мне понравилось общаться с ним. В тоже время это отнюдь не означало, что Дима мне нравится. С тех пор мы даже не разговаривали, разве что в классе — но и тогда перебрасывались не более чем парой слов. На мой взгляд, если бы я был неравнодушен к Диме, то хотел бы с ним поболтать, проводить до дому или пригласить в кафе. Но подобных желаний я не испытывал. Честное слово. По-моему, я и так перестарался. На следующий день, в воскресенье я сидел у себя в комнате и выполнял задание для колледжа. Помимо всякой учебной и личной информации, они потребовали пять эссе. «С каким историческим лицом ты бы хотел встретиться?» , «опиши самое значительное событие в твоей жизни и объясни, почему ты считаешь его таковым», «есть ли у тебя образец для подражания?». Темы были довольно предсказуемы (вдобавок учительница по русскому предупредила нас, чего ожидать), и пару сочинений я уже написал в течение года. Я получал по русскому только пятёрки с тех пор, как пошёл в школу и был очень рад, что приёмная комиссия уделяет больше внимания языку.у меня возникли бы проблемы, если бы они прислали задание по математике из тех, где речь идёт о двух поездах, которые движутся в противоположных направлениях со скоростью сорок километров в час, ну и так далее. Не то чтобы я плохо знал математику (на твёрдую тройку) — она просто с трудом не давалась. Короче говоря, я писал эссе, когда зазвонил телефон. Я оставил его на кухне, поэтому пришлось опрометью нестись вниз. Я так запыхался, что даже не сразу расслышал, кто звонит, — сперва мне показалось, что звонил Лева. Я немедленно улыбнулся. — Сережа? — Привет, — бодро сказал я. — Как дела? Короткая пауза на том конце провода. — А ты как поживаешь? Лишь тогда и внезапно осознал, что говорю не с Левой, а с Димой. Понятное дело, я был не очень рад его звонку и несколько мгновений раздумывал над тем, кто дал Диме мой телефон, а потом сообразил, что возможно, это был Антон. — Сережа? — Всё в порядке, — пробормотал я. — Ты занят? — в общем, да. — Понимаю...— Он затих. Снова наступила тишина. — Что ты хочешь? — спросил я. Несколько секунд Дима молчал, подбирая слова. — Ну... Просто хотел спросить, не сможешь ли ты заглянуть сегодня вечером. — Заглянуть? — Да. Ко мне домой. — Домой? — я даже не пытался скрыть удивление, Дима не обратил на это никакого внимания и продолжил: — мне нужно кое о чём поговорить. Я бы не стал беспокоить тебя по пустякам. — А мы не можем обсудить это по телефону? — Вряд ли. — Ну, я сейчас вообще-то пишу эссе и буду занят весь день... — попытался я вывернуться. — Хорошо... Но это очень важно. Давай тогда поговорим в понедельник в школе. Я вдруг сообразил, что живым он меня не выпустит и разговор так или иначе состоится, и мысленно перебрал все варианты, ища наиболее приемлемый — поговорить с Димой там, где нас могут увидеть, или прийти к нему домой. В общем, меня не привлекало не то не другое, но что-то в глубине моей души твердило, что Дима однажды. Помог мне, и поэтому я как минимум обязан его выслушать. Может быть, я и безответственный, но по крайней мере воспитанный. И разумеется, произошедшее останется между нами. — Ладно, — сказал я. — Увидимся сегодня. Мы договорились встретиться в пять; день, тянулся медленно, и это напоминало китайскую пытку водой. Я вышел на 20 минут раньше, поэтому мог не торопиться.Дима жил на другом конце нашего района, так что путь предстоял неблизкий. Наступил ноябрь, начинал холодать больше всего в Санкт-Петербурге, мне нравилось то, что здесь как будто были только весны и осени. Раз в пять-шесть лет случалось по-настоящему жаркое лето, а в январе мог на неделю ударить мороз — но по большей части зимой мы ходили в тонких курточках. Сегодня стоял чудесный день, не облачко на небе. Я пришёл к Диме минута в минуту. Он отворил дверь бегло осмотревшись, мне стало понятно, что главы семейства нет дома. Для сладкого чая или лимонада было недостаточно жарко, поэтому мы просто сели на веранде. Солнце начало опускаться, улица как будто вымерла. На этот раз не было нужды, отодвигать кресло, судя по всему, никто не сидел на нём с тех самых пор. — Спасибо, что пришёл,Серёжа, — начал Дима. — Я знаю, ты занят, и мне очень приятно, что у тебя нашлось немного времени. — Итак, что случилось? — намекнул я, желая разделаться с этим как можно скорее. Дима впервые за все время нашего знакомства о казался по-настоящему взволнованным. Он-то скрещивал руки на груди, то опускал их. — Я хочу попросить тебя об одной услуге, — сказал он. — Услуге? Дима кивнул. Сначала я подумал, что придётся помочь ему в украшении церкви или, например, отвезти на маминой машине какие-нибудь вещи для сирот. Дима не умел водить, и в добавок машина вечно была нужна Тимуру, которому то и дело приходилось ехать на похороны или ещё куда-нибудь. И всё-таки Дима не сразу набрался смелости; он вздохнул и снова скрестил руки. — Ты бы не мог сыграть главного героя в рождественской сценке? — спросил он. В этой сценке, которую показывали каждый год было 2 главных героя, одного из них всегда играл Дима, так как был сыном человека, который и написал эту пьеску. Я должен был играть Тома Торнтона — паренька, который искал музыкальную шкатулку для своей дочери и встретил ангела. Дима был ангелом. — Ну... Не знаю, — в замешательстве произнёс я. — Я думал, Тома будет играть Артем Гаус. По крайней мере так сказал Воля. Артем Гаус был мягко говоря, страшным, — тощий, прыщавый; вдобавок он страдал нервным тиком и ничего не мог с собой поделать — жмурился, если начинал волноваться, а волновался Артём практически всегда. Оказавшись перед публикой, он бы просто выпалил свои реплики с закрытыми глазами. А главное, Артём заикался, и у него уходила уйма времени на то, что бы что-то сказать. Воля ал ему роль лишь потому, что он единственный вызвался добровольно, во всяком случае, едва ли он этого хотел. Учителя тоже люди, у него просто не оказалось выбора. — Павел Алексеевич ещё не решил. Он сказал, что Артем получит роль, если никто больше не захочет сыграть. — Неужели нельзя попросить кого-нибудь другого? Я прекрасно знал, что нет. Я вообще не хотел участвовать в пьесе, и не только потому, что сценическое искусство на поверку оказалось самым скучным предметом на свете. Мне хватило прогулки с Димой; мысль о том, что в течение целого месяца нам с Димой придётся встречаться каждый вечер, внушала ужас. Достаточно неприятно было один раз попасться с нею на глаза приятелсям — но проводить время с ним постоянно? Что скажут друзья? Судя по всему, для него это действительно было важно. Я мог бы догадаться хотя бы по тому, что она попросила. Дима никогда и никого не просил. Наверное, в глубине души парень подозревал, что всё равно никто не окажет ему услугу. И от этого мне стало грустно. — может быть, Вадим Галыгин? Он справится, — сказал я Дима покачал головой. — Нет, у него отец болен, и Вадим после школы должен работать на складе, пока тот не поправится. — А Денис Дорохов? — Сломал руку на прошлой неделе, когда катался на велосипеде. Ему наложили гипс. — Ну надо же, — промямлил я. Мне-то прекрасно было об этом известно. — Я очень прошу тебя, Сереж, — повторил Дима и снова вздохнул. — Пусть в этом году представление будет особенным. Не ради меня, но ради моего отца. Я хочу, чтобы так было. Для папы все это очень важно...— Он помолчал, собираясь с мыслями.— Будет ужасно, если спектакль провалится. Тем более при моем участии. Он снова замолчал, а потом взволнованно продолжил: — Конечно, Артем будет стараться изо всех сил. И мне вовсе не стыдно играть вместе с ним, честное слово. Он очень славный парень, но... но и он сам сомневается, стоит ли это делать. Иногда ребята бывают так... жестоки. Я не хочу, чтобы Артёму причинили боль. Но...— Дима глубоко вздохнул, — но главное, я прошу из-за папы. Он хороший человек, Сереж. Если люди посмеются над пьесой, которую он написал... то я не выдержу. А если там будет участвовать Артем... сам понимаешь, что скажут. Я кивнул, поджав губы и прекрасно понимая, что непременно оказался бы в числе людей, о которых шла речь. Точнее, я уже к ним присоединился. Когда Паша Воля назначил на главные роли Диму и Артёма, мы прозвали их «динамическим дуэтом». Оттого, что именно я это начал, меня буквально мутило. Дима выпрямился и заметно погрустнел, как будто заранее знал, что я откажусь. Судя по всему, он и не подозревал, каково мне. Дима продолжал: — Конечно, испытания — это воля Божья. Но я не в силах поверить, что Господь жесток, особенно к таким, как папа. Он посвятил свою жизнь Богу, он все силы отдает обществу. Когда мама умерла, он растил меня один. И я так его люблю... Дима отвернулся, но я заметил слёзы у неё на глазах. Я впервые увидел, как он плачет. Мне тоже захотелось плакать. — Я не прошу об этом ради себя, — негромко повторил он. — Честное слово. Если ты откажешься, я не перестану за тебя молиться. Обещаю. Но если ты совершишь доброе дело ради хорошего человека, который так много для меня значит... Пожалуйста, подумай об этом. Дима посмотрел на меня, как маленький спаниель, который только что совершил какую-то шалость.В течение последующих двух недель моя жизнь вернулась в прежнее русло. Отец уехал в Москву, и в доме стало куда веселее — в основном потому, что снова можно было вылезать по ночам в окно и удирать с приятелями на кладбище. Не знаю, отчего оно так нас привлекало. Возможно, оттого, что на могильных плитах очень удобно сидеть. Обычно мы сидели на фамильном участке одной богатой семьи нашего города. Восем надгробий столетней давности стояли полукругом, поэтому было очень удобно передавать пачку семечек. Однажды мы решили узнать побольше об этой семье и отправились в библиотеку. Если ты сидишь на чьей-то могиле, то, наверное, должен знать хотя бы немного о том, кто в ней лежит. Выяснилось, что в документах об этом семействе мало упоминаний, хотя мы и впрямь нашли некоторые любопытные факты. Глава семьи, был одноруким лесорубом — хотите верьте, хотите нет. По слухам он мог выполнять свою работу так же быстро, как и любой нормальный дровосек. Этот тип то и дело вставал перед нашим мысленным взором, и мы проводили целые часы в рассуждениях о том, можно ли с одной рукой переплыть Береговой канал или играть в баскетбол. Конечно, наши разговоры не отличались глубокомыслием, но мне они всё равно нравились. Итак, однажды в субботу мы сидели на кладбище, поглощали семечки и болтали о всяком разном, когда Антон вдруг спросил, как прошла моя прогулка с Димой Позовым. — Нормально, — ответил я, пожимая плечами и стараясь казаться равнодушным. Антон игриво ткнул меня под рёбра, и я охнул. — Ты поцеловал его на прощание? — он засмеялся и вновь ткнул меня. — Нет. Антон отхлебнул пива. Не знаю, каким чудом, но моему приятелю отчего-то удавалось без проблем покупать спиртное, хотя весь город прекрасно знал, сколько ему лет. Он вытер губы ладонью и искоса взглянул на меня: — А я думал, ты хотя бы поцелуешь его на прощание( — Мы не целовались. — Ты даже не пытался? — Нет. — Почему? — Дима не из тех парней Я как будто защищал его, хотя все мы и так знали, что «Дима не из тех» Но Антон прилип ко мне как пиявка. — А по моему, он тебе нравится, — сказал он. — Дурак, — отрезал я, и он хлопнул меня по с спине с такой силой, что вышиб весь воздух из лёгких. Общение с Антоном часто сопровождалось синяками. — Может, я и дурак, — заметил он и подмигнул, — но всё-таки ты не отказался от моего задания. Мы ступили на скользкую почву. — я всего лишь использовал его, что бы произвести впечатление на Лёву Бортника из нашего класса.... Антон громко захохотал и снова стукнул меня по спине. — Ты и Лёва — вот это комедия! Я понял, что избежал позора, и облегчённо вздохнул, потому что разговор наконец зашёл о другом. Я то и дело вставлял пару реплик, но не особенно прислушивался к приятелям. Внутренний голос продолжал звучать, заставляя задумываться над словами Антона. Дима, разумеется, был для меня наилучшим вариантом в тот вечер, по крайней мере мне понравилось общаться с ним. В тоже время это отнюдь не означало, что Дима мне нравится. С тех пор мы даже не разговаривали, разве что в классе — но и тогда перебрасывались не более чем парой слов. На мой взгляд, если бы я был неравнодушен к Диме, то хотел бы с ним поболтать, проводить до дому или пригласить в кафе. Но подобных желаний я не испытывал. Честное слово. По-моему, я и так перестарался. На следующий день, в воскресенье я сидел у себя в комнате и выполнял задание для колледжа. Помимо всякой учебной и личной информации, они потребовали пять эссе. «С каким историческим лицом ты бы хотел встретиться?» , «опиши самое значительное событие в твоей жизни и объясни, почему ты считаешь его таковым», «есть ли у тебя образец для подражания?». Темы были довольно предсказуемы (вдобавок учительница по русскому предупредила нас, чего ожидать), и пару сочинений я уже написал в течение года. Я получал по русскому только пятёрки с тех пор, как пошёл в школу и был очень рад, что приёмная комиссия уделяет больше внимания языку.у меня возникли бы проблемы, если бы они прислали задание по математике из тех, где речь идёт о двух поездах, которые движутся в противоположных направлениях со скоростью сорок километров в час, ну и так далее. Не то чтобы я плохо знал математику (на твёрдую тройку) — она просто с трудом не давалась. Короче говоря, я писал эссе, когда зазвонил телефон. Я оставил его на кухне, поэтому пришлось опрометью нестись вниз. Я так запыхался, что даже не сразу расслышал, кто звонит, — сперва мне показалось, что звонил Лева. Я немедленно улыбнулся. — Сережа? — Привет, — бодро сказал я. — Как дела? Короткая пауза на том конце провода. — А ты как поживаешь? Лишь тогда и внезапно осознал, что говорю не с Левой, а с Димой. Понятное дело, я был не очень рад его звонку и несколько мгновений раздумывал над тем, кто дал Диме мой телефон, а потом сообразил, что возможно, это был Антон. — Сережа? — Всё в порядке, — пробормотал я. — Ты занят? — в общем, да. — Понимаю...— Он затих. Снова наступила тишина. — Что ты хочешь? — спросил я. Несколько секунд Дима молчал, подбирая слова. — Ну... Просто хотел спросить, не сможешь ли ты заглянуть сегодня вечером. — Заглянуть? — Да. Ко мне домой. — Домой? — я даже не пытался скрыть удивление, Дима не обратил на это никакого внимания и продолжил: — мне нужно кое о чём поговорить. Я бы не стал беспокоить тебя по пустякам. — А мы не можем обсудить это по телефону? — Вряд ли. — Ну, я сейчас вообще-то пишу эссе и буду занят весь день... — попытался я вывернуться. — Хорошо... Но это очень важно. Давай тогда поговорим в понедельник в школе. Я вдруг сообразил, что живым он меня не выпустит и разговор так или иначе состоится, и мысленно перебрал все варианты, ища наиболее приемлемый — поговорить с Димой там, где нас могут увидеть, или прийти к нему домой. В общем, меня не привлекало не то не другое, но что-то в глубине моей души твердило, что Дима однажды. Помог мне, и поэтому я как минимум обязан его выслушать. Может быть, я и безответственный, но по крайней мере воспитанный. И разумеется, произошедшее останется между нами. — Ладно, — сказал я. — Увидимся сегодня. Мы договорились встретиться в пять; день, тянулся медленно, и это напоминало китайскую пытку водой. Я вышел на 20 минут раньше, поэтому мог не торопиться.Дима жил на другом конце нашего района, так что путь предстоял неблизкий. Наступил ноябрь, начинал холодать больше всего в Санкт-Петербурге, мне нравилось то, что здесь как будто были только весны и осени. Раз в пять-шесть лет случалось по-настоящему жаркое лето, а в январе мог на неделю ударить мороз — но по большей части зимой мы ходили в тонких курточках. Сегодня стоял чудесный день, не облачко на небе. Я пришёл к Диме минута в минуту. Он отворил дверь бегло осмотревшись, мне стало понятно, что главы семейства нет дома. Для сладкого чая или лимонада было недостаточно жарко, поэтому мы просто сели на веранде. Солнце начало опускаться, улица как будто вымерла. На этот раз не было нужды, отодвигать кресло, судя по всему, никто не сидел на нём с тех самых пор. — Спасибо, что пришёл,Серёжа, — начал Дима. — Я знаю, ты занят, и мне очень приятно, что у тебя нашлось немного времени. — Итак, что случилось? — намекнул я, желая разделаться с этим как можно скорее. Дима впервые за все время нашего знакомства о казался по-настоящему взволнованным. Он-то скрещивал руки на груди, то опускал их. — Я хочу попросить тебя об одной услуге, — сказал он. — Услуге? Дима кивнул. Сначала я подумал, что придётся помочь ему в украшении церкви или, например, отвезти на маминой машине какие-нибудь вещи для сирот. Дима не умел водить, и в добавок машина вечно была нужна Тимуру, которому то и дело приходилось ехать на похороны или ещё куда-нибудь. И всё-таки Дима не сразу набрался смелости; он вздохнул и снова скрестил руки. — Ты бы не мог сыграть главного героя в рождественской сценке? — спросил он. В этой сценке, которую показывали каждый год было 2 главных героя, одного из них всегда играл Дима, так как был сыном человека, который и написал эту пьеску. Я должен был играть Тома Торнтона — паренька, который искал музыкальную шкатулку для своей дочери и встретил ангела. Дима был ангелом. — Ну... Не знаю, — в замешательстве произнёс я. — Я думал, Тома будет играть Артем Гаус. По крайней мере так сказал Воля. Артем Гаус был мягко говоря, страшным, — тощий, прыщавый; вдобавок он страдал нервным тиком и ничего не мог с собой поделать — жмурился, если начинал волноваться, а волновался Артём практически всегда. Оказавшись перед публикой, он бы просто выпалил свои реплики с закрытыми глазами. А главное, Артём заикался, и у него уходила уйма времени на то, что бы что-то сказать. Воля ал ему роль лишь потому, что он единственный вызвался добровольно, во всяком случае, едва ли он этого хотел. Учителя тоже люди, у него просто не оказалось выбора. — Павел Алексеевич ещё не решил. Он сказал, что Артем получит роль, если никто больше не захочет сыграть. — Неужели нельзя попросить кого-нибудь другого? Я прекрасно знал, что нет. Я вообще не хотел участвовать в пьесе, и не только потому, что сценическое искусство на поверку оказалось самым скучным предметом на свете. Мне хватило прогулки с Димой; мысль о том, что в течение целого месяца нам с Димой придётся встречаться каждый вечер, внушала ужас. Достаточно неприятно было один раз попасться с нею на глаза приятелсям — но проводить время с ним постоянно? Что скажут друзья? Судя по всему, для него это действительно было важно. Я мог бы догадаться хотя бы по тому, что она попросила. Дима никогда и никого не просил. Наверное, в глубине души парень подозревал, что всё равно никто не окажет ему услугу. И от этого мне стало грустно. — может быть, Вадим Галыгин? Он справится, — сказал я Дима покачал головой. — Нет, у него отец болен, и Вадим после школы должен работать на складе, пока тот не поправится. — А Денис Дорохов? — Сломал руку на прошлой неделе, когда катался на велосипеде. Ему наложили гипс. — Ну надо же, — промямлил я. Мне-то прекрасно было об этом известно. — Я очень прошу тебя, Сереж, — повторил Дима и снова вздохнул. — Пусть в этом году представление будет особенным. Не ради меня, но ради моего отца. Я хочу, чтобы так было. Для папы все это очень важно...— Он помолчал, собираясь с мыслями.— Будет ужасно, если спектакль провалится. Тем более при моем участии. Он снова замолчал, а потом взволнованно продолжил: — Конечно, Артем будет стараться изо всех сил. И мне вовсе не стыдно играть вместе с ним, честное слово. Он очень славный парень, но... но и он сам сомневается, стоит ли это делать. Иногда ребята бывают так... жестоки. Я не хочу, чтобы Артёму причинили боль. Но...— Дима глубоко вздохнул, — но главное, я прошу из-за папы. Он хороший человек, Сереж. Если люди посмеются над пьесой, которую он написал... то я не выдержу. А если там будет участвовать Артем... сам понимаешь, что скажут. Я кивнул, поджав губы и прекрасно понимая, что непременно оказался бы в числе людей, о которых шла речь. Точнее, я уже к ним присоединился. Когда Паша Воля назначил на главные роли Диму и Артёма, мы прозвали их «динамическим дуэтом». Оттого, что именно я это начал, меня буквально мутило. Дима выпрямился и заметно погрустнел, как будто заранее знал, что я откажусь. Судя по всему, он и не подозревал, каково мне. Дима продолжал: — Конечно, испытания — это воля Божья. Но я не в силах поверить, что Господь жесток, особенно к таким, как папа. Он посвятил свою жизнь Богу, он все силы отдает обществу. Когда мама умерла, он растил меня один. И я так его люблю... Дима отвернулся, но я заметил слёзы у неё на глазах. Я впервые увидел, как он плачет. Мне тоже захотелось плакать. — Я не прошу об этом ради себя, — негромко повторил он. — Честное слово. Если ты откажешься, я не перестану за тебя молиться. Обещаю. Но если ты совершишь доброе дело ради хорошего человека, который так много для меня значит... Пожалуйста, подумай об этом. Дима посмотрел на меня, как маленький спаниель, который только что совершил какую-то шалость. Я опустил глаза и сказал: — Ладно. Согласен. По-моему, мне просто не оставили выбора.