Спеши любить

Сказать, что спектакль имел успех, было бы преуменьшением. Публика смеялась и плакала — именно этого мы и добивались. Благодаря Диме пьеса действительно стала чем-то особенным — на мой взгляд, все были изумлены не меньше меня. На лицах остальных при виде Димы появилось точно такое же выражение, как и у меня; прочие участники принялись играть с куда большим воодушевлением. Мы закончили спектакль без единой погрешности, а на следующий день в театр набилось еще больше зрителей, хоть и трудно такое представить. Даже Арс подошел и поздравил меня — и это был настоящий сюрприз. — Вы молодцы, — произнес он. — Я тобой горжусь, старик. Воля твердил «великолепно!» всем, кто готов был его слушать или просто оказывался поблизости; звук его голоса отдавался у меня в ушах далеко за полночь. Когда занавес закрылся в последний раз, я принялся искать Диму и увидел его за кулисами с отцом. У него были слезы на глазах — я впервые видел, как Тимур плачет. Он обнял Диму, и они долго стояли так. Отец гладил его по голове и шептал: «Мой ангел», — и у меня вдруг перехватило дыхание. Наверное, я убедился, что поступать «правильно» не так уж плохо. Когда они наконец выпустили друг друга из объятий, Тимур исполненным гордости жестом направил Димк к нам — на него градом посыпались поздравления. Дима знал, что отлично справился, хотя и неустанно твердил окружающим, будто недостоин похвалы. Он улыбался как обычно, но при том, как он сегодня выглядела, ощущение было совершенно иное. Я стоял поодаль, позволяя ему насладиться моментом, и отчасти чувствовал себя, как старина Позов, — был счастлив за Диму и даже гордился им. Когда он наконец увидел меня, то немедленно извинился перед остальными, подошел совсем близко и улыбнулся: — Спасибо, Сереж. За все, что ты сделал. Папа просто счастлив. — Не стоит благодарности. Странно — но когда я понял, что Тимур сам отвезет Диму домой, то впервые пожалел, что не могу его проводить. Началась последняя учебная неделя перед новогодними каникулами; в каждом классе шли экзамены. Вдобавок мне нужно было закончить эссе, которые я изрядно забросил из-за репетиций. Вообще я собирался как следует налечь на книги, а вечером, перед сном, писать сочинения. Но даже так я не мог избавиться от мыслей о Диме. Его преображение было, самое малое, поразительным; я уверился, что это признак грядущих перемен. Поэтому сильно удивился, когда на следующий же день Диса появился в школе в своем обычном облике. Я немедленно исполнился к нему сочувствием. В течение выходных к Диме относились как к абсолютно нормальному парню, но он отчего-то позволил всему вернуться на круги своя. Да, окружающие стали чуть любезнее с ним; те, кто прежде никогда не заговаривал с Димой, теперь отмечали, что он отлично справился, но я прекрасно понимал: долго это не продлится. От предубеждений, заложенных в детстве, избавиться трудно, и я даже боялся, что его положение ухудшится. Люди поняли, что он вполне способен быть как все; они могли стать еще безжалостнее. Я хотел поделиться с Димой своими впечатлениями — честное слово, хотел, но не раньше чем через неделю. Накопилась уйма дел, и вдобавок нужно было как следует все продумать. Сказать по правде, я по-прежнему чувствовал себя виноватым за то, что наговорил ей в тот раз. И совесть мучила меня вовсе не потому, что пьеса все-таки удалась. Скорее потому, что Дима улыбался мне при каждой встрече. Я понимал, что ошибся. Надо сказать, я сомневался, что Дима, в свою очередь, захочет поговорить. Он ни разу не подошёл, хотя на перемене, конечно, сидя в уголке с Библией, видел, как я слоняюсь вокруг с друзьями. Но когда уроки закончились, Дима спросил, не могу ли я его проводить. В память о старых временах мне пришлось согласиться, хотя я еще не был готов поделиться с ней своими мыслями. Дима быстро взял быка за рога. — Помнишь, что было, когда ты в последний раз провожал меня домой? — спросил он. Я кивнул и немедленно пожалел, что Дима об этом вспомнил. — Ты обещал искупить свою вину. На мгновение я смутился. Я был уверен, что уже сделал это, приняв участие в постановке. Дима продолжал: — Я долго думал, чем ты можешь помочь. — Он не позволял мне вставить ни слова. — И вот что ты сделаешь. Дима попросил меня собрать банки и жестянки, которые он в начале года расставил в магазинах и кафе по всему городу. Они стояли на прилавках, обычно неподалеку от кассы, и предназначались для того, чтобы опускать в них мелочь. Деньги шли на сирот. Дима никогда не просила денег прямо — он хотел, чтобы люди давали их добровольно. В ее представлении только так должен поступать христианин. Я видел эти жестянки в кафешках и в нескольких кинотеатрах. Мы с друзьями частенько бросали в них крышки от бутылок, когда кассир не смотрел, и хихикали над тем, что нам удалось надуть Диму. Мы воображали, как он вскрывает одну из жестянок, надеясь обнаружить там что-нибудь ценное, но не находит ничего, кроме мусора. Иногда бывает чертовски неприятно вспоминать свои былые выходки. Я поежился. Дима это заметил. — Никто тебя не заставляет. — Он не скрывал разочарования. — Просто я подумал, Новый год уже скоро, а без машины у меня уйдет слишком много времени… — Я помогу, — перебил я. — Все равно нечего делать. Именно этим я и занимался начиная со среды, хотя еще нужно было готовиться к экзаменам и дописывать эссе. Дима дал мне список мест, где стояли его жестянки; я взял мамину машину и на следующий же день начал с дальнего конца города. Дима расставил около шестидесяти жестянок; я решил, что управлюсь за день. Пустяк по сравнению с тем, что сделал он. У Димы ушло полтора месяца на то, чтобы их расставить, поскольку сначала нужно было раздобыть шестьдесят пустых жестянок, а затем разнести их по городу — без машины дело наверняка подвигалось медленно. Я подумал: как забавно, что именно я собираю жестянки, хотя это исключительно его затея! Но ведь Дима попросил помочь. Я катил от магазина к магазину и к концу дня понял, что потрачу больше времени, чем рассчитывал. Забрал всего штук двадцать, потому что забыл одну характерную особенность Петербургской жизни. В маленьком городе невозможно просто войти в магазин и взять жестянку, не поболтав с хозяином и не поздоровавшись со знакомыми. Исключено. Я знал, что Дима отлично справляется с подобными вещами, и старался поступать так, как поступил бы он. В конце концов, это была его идея. Чтобы не тратить время, я не проверял содержимое жестянок по пути — просто ссыпал все вместе. Вечером отнес две полные жестянки в комнату. Среди мелочи торчало несколько банкнот, но по-настоящему я заволновался, лишь когда высыпал деньги на пол и убедился, что это преимущественно рублёвые монетки. Хотя мусора было не так много, как я опасался, итог изрядно меня обескуражил. Я еле-еле наскреб две тысячи. Не бог весть какая сумма, особенно если поделить на тридцать детей. Впрочем, я не разочаровался и на следующий день собрал еще штук двадцать жестянок. Две тысячи восемьсот девяносто три рубля. Третий день выдался совсем никудышным. Я подсчитал деньги и не поверил собственным глазам. Эти жестянки стояли в кафе и магазинах на набережной, где постоянно ошивались туристы и подростки. Я невольно подумал, какие мы на самом деле придурки. Мысль о том, что собрано всего пять тысяч с хвостиком, изрядно испортила мне настроение, особенно учитывая тот факт, что жестянки простояли целый год и сам я видел их бессчетное количество раз. Вечером мне нужно было позвонить Диме и назвать собранную сумму, но я просто не мог этого сделать. Он неоднократно говорил, что хочет устроить для сирот нечто особенное, но даже я понимал, что ничего не получится. Я солгал Диме и предложил считать деньги вдвоем, поскольку он главный. Просто мне было слишком тяжело. Деньги пообещал привезти завтра после школы. Двадцать первого декабря. До Нового года оставалось всего 10 дней * * * — Сережа! , — воскликнул он, когда подсчет был окончен, — это чудо! — Сколько там? — спросил я, хотя прекрасно знал ответ. — Почти двадцать семь тысяч! Дима ликовал. Поскольку Тимур был дома, мне позволили войти в гостиную. Дима складывал деньги в аккуратные стопки на полу. Тимур сидел за столом на кухне и что-то писал; услышав слова сына, он обернулся. — Думаешь, этого достаточно? — невинно спросил я. Он все еще не верил своим глазам. Со времени спектакля я ни разу не видел его таким счастливым. Дима посмотрел на меня: — Просто чудо. — Он просиял. Его переполняли эмоции. — В прошлом году я собрал всего семь тысяч! — Рад, что этот год оказался удачнее, — сказал я, ощущая комок в горле. — Ты правильно сделал, что заблаговременно расставил банки. Я понимал, что лгу, но ничего не мог поделать. Ведь это был единственный выход. Я не помогал Диме покупать игрушки — он лучше знал, что нужно сиротам, — но тот настоял, чтобы 31 я поехал с ним в приют и присутствовал при том, как дети открывают подарки. — Пожалуйста, Сереж, — сказал он. Дима был так счастлив, что у меня не хватило сил отказать. Поэтому через три дня я надел лучший галстук и зашагал к машине, прихватив подарок для Димы. Я потратил последние несколько тысяч на красивый свитер, потому что больше ничего не смог придумать. — А, привет! — весело сказал директор приюта узнав меня. — Мы тебя ждали. Пойдем, я провожу. Он повел меня по коридору в игровую. Я на секунду притормозил, чтобы собраться с духом, а потом шагнул за порог. Все оказалось лучше, чем я предполагал. В центре комнаты стояла огромная ель, украшенная гирляндами, разноцветными фонариками и десятками самодельных игрушек. Под елкой грудами лежали свертки всех форм и размеров. Дети сидели на полу, образовав гигантский полукруг. Судя по всему, их принарядили — мальчики были в темно-синих брюках и белых рубашках, девочки в синих юбках и блузках с длинными рукавами. Детей хорошенько отмыли перед праздником, многих мальчиков красиво подстригли. На столе лежало печенье в форме елочек. Среди детей сидели и несколько взрослых; они держали малышей на коленях и вместе с ними внимательно слушали сказку. Я не сразу увидел Диму. Сначала я услышал его голос. Именно он читала сказку, сидя на полу под елью. Вместо старого столь знакомого мне коричневого кардигана он надел красный свитер, оттенявший красоту его глаз. Дима был прекрасен даже без белого костюма. Я невольно затаил дыхание и увидел краем глаза, что директор улыбается. Я выдохнул и улыбнулся в ответ, стараясь не терять самообладания. Дима сделал небольшую паузу и поднял глаза. Заметил, что я стою на пороге, и снова принялся читать. Через пару минут Дима закончил, поднялся, разгладил школьные штаны и зашагал ко мне. Директор незаметно ускользнул. — Прости, что начали без тебя, — сказал он, подойдя. — Дети просто не могли утерпеть. — Ничего страшного, — ответил я, улыбаясь и думая, какой он хорошенький. — Я рад, что ты пришел. — Взаимно. Дима взял меня за руку. — Пойдем, — сказал он. — Помоги мне раздать подарки. В течение целого часа мы только этим и занимались. Дима обошел все городские магазины и купил подарки для каждого ребенка в отдельности — ничего подобного они до сих пор не видели. Впрочем, дети получили подарки не только от Джейми — дирекция и сотрудники приюта тоже что-то принесли. Повсюду валялась оберточная бумага и слышались восторженные возгласы. Судя по всему, дети получили куда больше, нежели ожидали; они неумолчно благодарили Диму. Когда суматоха наконец улеглась и все подарки были открыты, дети начали успокаиваться. Пару малышей заснули прямо под елкой, старшие разошлись по спальням — уходя, они выключили верхний свет. Фонарики на елке потусторонне мерцали. Я по-прежнему сидел на полу рядом с Димой, который держал на коленях спящую девочку. До сих пор из-за суеты у нас не было возможности поговорить, и, в общем, мы не возражали. Теперь мы оба смотрели на елку, и я гадал, о чем думает Дима. Я понимал, что вечер ему понравился, в глубине души мне тоже. Честно говоря, это был лучший предновогодний вечер в моей жизни. Я взглянул на Диму. На его лице играли блики, и он казался необычайно красивым. — Вот тебе подарок. Я говорил негромко, чтобы не разбудить малышку, и изо всех сил старался скрыть свое волнение. Дима с улыбкой обернулся ко мне: — Право, не стоило… Он тоже говорил тихо, и его голос звучал очень музыкально. — Ну уж так мне захотелось, — ответил я и протянул ему сверток. — Можешь сам его открыть? У меня заняты руки. — Он взглядом указал на спящую девочку. — Вовсе не обязательно открывать прямо сейчас, — ответил я, пожав плечами. — Ничего особо важного там нет… — Не говори глупостей, — возразил Дима. — Я хочу открыть его при тебе. Я принялся снимать обертку, стараясь не шуметь, открыл коробку, вынул свитер и показал Диме. Он был коричневый, как те, что он обычно носил. Во всяком случае, я решил, что новый ему пригодится, и не ожидал особого восторга. — Вот и все. Ничего особенного, — повторил я. Хотелось верить, что Дима не разочарован. — Он такой красивый, Сереж, — с чувством произнес Дима. — В следующий раз, когда мы увидимся, я обязательно его надену. Спасибо. Мы посидели молча; я снова начал разглядывать фонарики. — Я тоже кое-что тебе принес, — наконец прошептал Дима. Он смотрел на елку; я проследил за его взглядом. Подарок лежал там, полускрытый за подставкой. Я потянулся, достал прямоугольный, довольно увесистый сверток и положил его на колени, не открывая. — Открой, — потребовал Дима, глядя на меня. — Ты не можешь подарить ее мне, — шепотом сказал я, уже догадавшись, что внутри. Я просто не мог в это поверить. Руки у меня начали дрожать. — Пожалуйста, — повторил он ласково, — открой. Хочу, чтобы она была у тебя. Я неохотно развернул подарок и осторожно взял его в руки, боясь повредить. Я смотрел на него как зачарованный, потом медленно коснулся пальцами истертой кожи. Глаза наполнились слезами. Дима взял меня за руку. Ладонь у него была мягкая и теплая. Я просто не знал, что сказать. Он подарил мне свою Библию. — Спасибо за все, — прошептал Дима. — Это лучший праздник в моей жизни. Я отвернулся, не ответив. Все те часы, которые я провел с Димой, воскресли в моей памяти. Я вспомнил нашу прогулку и то, что он сделал в тот вечер. Вспомнил Диму на сцене. Вспомнил, как провожал его домой и помогал собирать жестянки, наполненные мелочью для сирот. Эти образы проплывали в моей голове; я затаил дыхание и посмотрел на Диму, затем огляделся, изо всех сил пытаясь хранить спокойствие, и снова перевел взгляд на него. Мы улыбались друг другу. Оставалось лишь гадать о том, каким образом я влюбился в такого парня, как Дима Позов.