Куколка

— Леви, а ты не боишься во второй раз не вывезти?       Сукин сын спрашивал с таким предостережением, об которое можно было руки порезать до кости и глаза повыкалывать. А Леви терпеть не мог, когда кто-то лез в его душу, в его дела. Он давно уже забыл, что значит открываться людям. И за последние годы такое происходило лишь дважды и то насильственным способом, без его разрешения. Майерс был слишком проницательным, дальновидным и просто знал его уже достаточно давно, чтобы без статуса друга видеть его проблемы, судить о его состоянии и напрямую говорить своё мнение, хотя его об этом не спрашивали.       Он задал этот вопрос, отдавая сумку с мороженым. Леви тогда посмотрел на него так, будто вот-вот бы вмазал за то, что лезет не в своё дело. Пошли уже третьи сутки с момента их разговора, а все прозвучавшие фразы назойливыми мухами бились в черепную коробку. — Нет, — бросил он тогда уверенно, хотя слова кольнули. — А ведь ты к ней уже прикипел. — Да, прикипел. Ты же в точку попал, правильно типаж определил.       Хотя нет… Это дело всё-таки его касается.       Майерс нервно дёрнул губами, задумался. К его типично британской внешности, острым скулам, высокому лбу, тонким губам, задумчивый вид очень шёл. — У меня складывается впечатление, что тебя как магнитом тянет к самоотверженным юным барышням.       Леви посчитал это умозаключение самым худшим из всех и высказал всё вначале глазами. — Arschgeige, — Майерс насторожился, но смысл явно не понял. Леви раздражённо потёр затылок. — Если бы ты прислал пацана, сейчас назвал бы меня пидором? Fick Dich! Я уважаю таких. Не каждый готов подставиться под пули ради другого. Далеко не каждый. И тебе ли мне это объяснять?       Майерс молчал. Леви заговорил уже тише: — Кроме меня, судя по всему, до неё дела никому нет. Пристрелят, уедет домой в цинке, а кто её хоронить будет? Кто её ждёт? Да её даже оплакивать будет некому. Ценный кадр… Scheiɓ!.. У Петры отец был. У него был сахарный диабет. И его похоронили через месяц, как её привезли. Но ты об этом, конечно, не знал.       Майерс отрицательно покачал головой. Пауза, тяжёлая, как гранитная плита, легла им на плечи. — Леви, и как ты работаешь с такими взглядами, а? — Сам не знаю. И так хуёво. И другого не умею.       Разговор их на этом закончился. Майерс ему сочувствовал. Молча, без жестов, просто в глазах было видно. Леви, может, и хотел бы подумать о более насущных делах, только ситуация не отпускала. Он стал чаще вспоминать Петру, хотя, казалось, уже отболело, стал невольно сравнивать. Аккерман была другой, совершенно другой, но в то же время очень похожей. Петра со всеми и с ним особенно вела себя мягко, гибко, доброжелательно. Мэт её за это называл солнышком. Аккерман же напротив не упускала возможности показать характер, порой поострить. Но одно у них было общим — как и сказал Майерс, самоотверженность. Черта странная, но ценная, за которую многие платят жизнью. Петра тоже заплатила. И у Леви холодок пробегал по спине при мысли, что история может повториться.       Он ведь извёл себя после её похорон. После того, как заглянул в глаза её отца, где поселилась пропасть. После того, как старик через месяц сам отправился за ней следом. Он, взрослый крепкий мужик со стальными нервами и свинцовыми мышцами, с детства натасканный как бойцовский пёс, не смог уберечь девчонку. Она же девчонкой была, немногим старше Аккерман.       Хотел бы уберечь… Грудью бы закрыл её от той гранаты…       Только она сама так решила. Сама отдала жизнь. Ради кого? Ради этих детей? Они ведь через пять лет, а может и раньше, запросто могут взять в руки автоматы и пойти стрелять в таких же, как она, или устанавливать бомбу на одной из станций лондонского метро. И всё под благим предлогом избавить мир от неверных. Как сказал священник, это будет уже их дело и им с этим стоять перед Богом, а Петра исполнила заповедь. Отдала всю кровь чужим незнакомым людям, которых ей стало жалко, а жалость — проявление чистой любви.       Ему сложно было смотреть под таким углом. Настолько сложно, что внутри как будто кости ломались, хребет хрустел, когда думал, заставлял себя рассматривать эту ситуацию с религиозной стороны. Но так хотя бы виделся смысл. Разум видел. Сердце по-прежнему противилось. На его привычный манер разнести бы всех этих помешанных фанатиков в фарш, чтобы не сеяли хаос. Ёбнутые. — Убью, сука! — рявкнул поблизости знакомый голос.       Голос искажённый, перемешанный с яростью, звериным рыком и клокочущим гневом. Непросвещённый его бы и не узнал.       Леви сплюнул. Этого ещё не хватало. Все как будто головой тронулись. Когда это случилось? С раздражением затушил недокуренную сигарету и поправил воротник футболки. Пошёл на звук и попал к самой кульминации шоу.       Росомаха сцепился в жестокой драке с афганским солдатом. Как на зло, нашёл себе равного противника и по комплекции и по злости. Афганец получил локтём под дых, скрутился, но живот смог закрыть и нашёл в себе силы ответить. За годы тренировок Мэту в кожу вросли тактические приёмы рукопашного боя, но чем больше его одолевала ярость, тем слабее становились следы профессионального бойца. На ринге, без всего личного, он бы, наверное, уложил афганца на лопатки за пару минут. Но тут они сошлись как два обезумевших зверя, ведомые жгучим желанием порвать друг друга на части. О каких навыках и тактике можно было говорить?       Леви остался в тени, оценивающе окинул взглядом картину. Зрителей было немного. Второй афганец, худой и длинный, злобно смотрел за дракой и не собирался вмешиваться. Марти застыл с растерянным озадаченным видом. Он понимал, что драку стоит остановить и что, если он влезет, обязательно отгребёт, поэтому межевался и оставался на месте. Правой рукой придерживал за плечо Аккерман, у которой глаза стали с большие монеты. Она дёрнулась, хотела их разнять, но Марти снова остановил, сильнее сжал пальцы вокруг её предплечья. — Сделай что-нибудь! Они ж поубивают друг друга! — с ужасом и возмущением прошипела она. — И меня тогда за компанию, — Марти ухватился за её второе плечо и притянул к себе, когда она снова сорвалась с места, — Да ёб твою! Что ты такая подорванная?!       Драка только набирала температуру. Мэт с прыжка набросился на афганца и повалил его на землю собственным весом. Могучие кулаки удар за ударом били по лицу противника, превращая его в окровавленное месиво. На песке вокруг них уже багровели пятна крови. Пора было это прекращать, иначе дело зашло бы слишком далеко. Росомаха в гневе или под градусом не знает тормозов.       Леви уловил подходящий момент, воспользовался фактором неожиданности и в мгновение оказался рядом с ними. Схватил в замахе руку Мэта, а афганцу наступил на запястье. На пару секунд кто-то будто поставил кино на паузу. Афганец смотрел с земли залитыми кровью уже опухшими глазами, в которых плескалась злоба и удивление. Росомаха не соизволил и головы повернуть — и так хорошо знал, кто вмешался. — Blödmannen… — рыкнул Леви, — Я этого не видел. Съебались отсюда.       Недовольные, бросаясь ядовитыми взглядами, афганцы всё же ушли молча. Мэт смотрел им в спины, потом опустил глаза в пол. Его по-прежнему внутри разрывало от ярости. Желваки заметно двигались под кожей.       Афганцы скрылись. Секунда. И чужой кулак щедро впечатался в правую щеку Мэта. Снова секунда. Последовал новый удар в левую. Леви схватил его за грудки, притянул к себе так близко, что почти коснулся его лица кончиком носа. — Блять, босс, пожалей мои зубы! Стоматологи, суки, знаешь сколько берут?       Мэт сплюнул кровавый сгусток. — Дыхни. — И капли не брал.       Он посмотрел Леви в глаза, прямо, с вызовом. — Всё за старое?       Мэт с психом вырвался из его хватки и одёрнул майку. — Терпеть не могу ублюдков! Все они одинаковые. Какая разница, на кого они работают? На тех, кто в законе, или на террористов?! — Имеешь право. Но нам с ними ещё работать. Шататься по этим грёбанным горам. И этого цирка я не потерплю. Ты понял?       Мэт не ответил, дёрнул губами с недобрым прищуром. — Куколка, твой пациент.       Глаза у Аккерман остались прежнего размера, и в них проносился крайне бурный поток мыслей, вопросов. Леви на пару мгновений задержал на ней взгляд. Удивлённая, в смятении, она по-прежнему заряжала воздух вокруг себя решимостью. Решимостью выполнять его приказ. Решимостью исполнять свой долг как медика и солдата.       Мэт поплёлся за ней от безысходности, оставляя след из капель крови. Нос ему разбили, и бежевую майку залило до живота. — Трудно будет отстирать, — сказала Микаса, стирая кровь с его подбородка. — Проще выбросить. — Мне говорили, в командировках вещами не разбрасываются. Ещё пригодится может. — Разве что как тряпка, дырки на себе заматывать.       Аккерман искренне удивилась. Такого Мэта она видела впервые. Суровый, неразговорчивый, злой и избитый. Он тяжело дышал. Крепкая грудь медленно вздымалась, на руках вздулись вены. — У нас в приюте одну девочку избили в душевой… — начала Микаса, медленно перебирая тюбики в пластиковом кейсе. — Я даже не знаю, какой национальности она была. Смугленькая такая, чёрненькая, глаза тоже чёрные большие. Слышала только, что она из мусульманской семьи. Она почти ни с кем не общалась, — Аккерман затихла, крепко сжала в руке нужный тюбик. — Ей сломали руку, на второй — пальцы. И ударили затылком об кафель так, что у неё пропало зрение. Она всю ночь просидела на холодной мокрой плитке, вся в крови, ослепшая. Я её нашла утром случайно. Кровь на полу увидела, а потом её, — у Мэта на лице постепенно начали меняться краски. — Что с ней стало, не знаю… А та, которая всё это сделала, у неё родители погибли в первом году под башнями Близнецами, — Микаса горько вздохнула, — И она просто возненавидела мусульман… — Зачем ты мне это рассказываешь?       У Аккерман дрогнули плечи. — В чём эта девочка виновата, Мэт? Она же на всю жизнь инвалидом осталась, но ничего плохого не сделала. А в чём была виновата та? За что она потеряла родителей, осталась сиротой? — Они, может, и ни в чём. До них уже дел наворотили. — Получается, мы сами, даже не думая, продолжаем эту вражду?       Мэт откинул назад голову. Из его горла вырвался приглушённый полустон-полурык. Микаса замерла в немом испуге. Росомаха посмотрел на неё исподлобья, пронзительно холодно. — Когда кто-то истечёт кровью у тебя на руках, ты перестанешь так говорить.       И ушёл.       Шторка за ним шумно зашелестела.       Аккерман долго стояла на прежнем месте. Пальцы до жгучей боли впились в железную столешницу, побелели. Она смотрела в одну точку — тюбик, который нашла как раз перед последними словами Мэта. Должна была этим гелем намазать ему синяк под глазом и у рта или хотя бы отдать его, иначе совсем опухнет и посинеет. Но всё пошло по кривой. Она корила себя. Под рёбра как будто кто-то вместо сердца положил гранитный камень, тяжёлый и холодный, который давил, мешал дышать. Микаса крепко сжала тюбик. Растерянность завладела мыслями.       Аккерман осторожно вышла из палатки, хотя и не знала, куда пойдёт дальше. И оказалось, что у недавнего разговора был свидетель. Капитан наконец смог спокойно докурить сигарету. Этим он был доволен. Всё остальное его совершенно не радовало. Он стоял сбоку от палатки и даже не повернул головы, когда подошла Микаса. — Я круглая дура, капитан?       Она смотрела в пол печально‐потерянным взглядом. — Нет. Ты дурёха неопытная. Не больше.       Аккерман подняла на него глаза. Он прищурился и продолжил: — Точно так же рассуждают эти кретины с гуманитарных миссий. Только знаешь… Наш брат здесь чаще дохнет, чем они. И когда ты варишься в этом дерьме, некогда думать о вражде и предвзятом отношении, — Леви замолчал, свёл брови, будто принимал решение говорить дальше или нет. — Если бы твоего брата два месяца зверски пытали, а под конец заживо порезали на лоскуты и прислали бы тебе в Твиттере увлекательное кино с подробностями, ты бы совсем иначе говорила. Мэт — вторая девочка из твоей истории. И его задели за живое.       Глаза у Аккерман снова распахнулись, на этот раз от ужаса. Она шумно сглотнула. Почувствовала, как похолодели руки. Слова капитана доходили медленно, но верно.