Обезьянка Ген

Первые ночи без Ген были похожи на пытку. Аой лежала в постели, глядя в потолок, который казался бесконечно высоким. Воздух в комнате был густым, липким, словно пропитанным её одиночеством. Она зажмуривалась, пытаясь заставить себя уснуть, но стоило только закрыть глаза, как кошмары подкрадывались к ней с новой силой. Хуже, чем когда она была с Ген. Тогда Аой пыталась не спать. Изо всех сил боролась со сном, но тот еë не спрашивал. Она отключалась, сама не замечая как. Истощенный организм и глаза, уставшие от слëз. Она сдавалась темноте. Аой снова была в том страшном месте — там, где стены сжимались, а крепкие мужские руки сдирали рубашку. Снова кричала и звала на помощь, метаясь по кровати и всхлипывая сквозь сон. Отчаянно цеплялась пальцами за одеяло, тянула на себя, пытаясь сбежать от самой себя. Ген во сне не было. Не было слышно еë мягкого голоса и не видно высокой стройной фигуры, подсвеченной спасительным светом. Внезапно что-то коснулось её плеча — ледяные пальцы, скользящие по коже… Она вскрикнула и рывком села в кровати. Губы жадно хватали воздух, пальцы вцепились в простыню, как будто от этого зависела её жизнь. Сердце грохотало в груди так, что биение было видно даже невооруженным взглядом — дрожала футболка с надписью «Baby Girl», которую ей отдала Ген. Аой обвела комнату взглядом, убеждаясь, что всё вокруг действительно настоящее, но страх всё ещё полз по позвоночнику, цепляясь за девушку когтями. Она дёрнулась, потянулась к тому месту, где всегда спала Ген, и вдруг осознала… Её нет. В груди образовалась огромная пустота. Тёплые, надёжные руки больше не прижимали её к себе. Не было тихого шёпота: «Это Ген. Я здесь, я с тобой». Она осталась одна. Ген еë бросила, оставив после себя лишь плюшевую обезьянку, море слëз, кошмары и пустую холодную половину кровати. Слёзы хлынули сами собой. В очередной раз за этот ужасный день. Аой сжалась в комок, спрятала лицо в коленях и дала волю рыданиям. Они вырывались из её горла судорожно, неровно, прерывая дыхание. Её плечи вздрагивали, пальцы дрожали. Вся её сущность кричала о том, что рядом должна быть Ген, должна обнять, защитить её от всех этих кошмаров, но… Но её не было. — Вернись… Пожалуйста… — сорвалось с её губ хриплым шёпотом. Тишина. Так прошла первая ночь. Во вторую ночь было ещё хуже. Аой не спала, боясь снова провалиться в эти мучительные видения. Она сидела на кровати, обхватив голову руками, раскачивалась взад-вперёд, борясь с паникой. Но усталость всё равно взяла своё. Кошмары вернулись. Она снова была в темноте, снова видела ту же жуткую картинку, но теперь к ней добавилось кое-что ещë. Чертов шепот. «Ты одна… Она тебя бросила… Никто не придёт…» — Нет… Нет! — всхлипнула Аой, но голос звучал внутри её головы, проникал под кожу, вызывая мурашки. Она металась в постели, пытаясь выбраться, но кошмар не отпускал. Тогда, в какой-то момент, тело просто не выдержало. Она проснулась, захлебнувшись в слезах, упала с кровати, больно ударилась, но даже не заметила этого. Она дышала рвано, судорожно, руки сжались в кулаки, ногти впились в ладони, оставляя кровавые полосы. Она застонала, закрыла уши, как будто это могло заглушить тревогу, но отчаяние внутри лишь разрасталось. — Ген… — снова вырвалось у неё. Но никто не пришёл. Не протянул руку, не успокоил и не спрятал в своих руках от всего мира. Ген еë бросила. Оставила без возможности есть, дышать и спокойно спать.

***

Ген думала, что уехать было правильным решением. Не отягощать жизнь Аой и дать ей развиваться. Не тянуть за собой на дно, не быть обузой и не втягивать в неприятности. Она внушала себе это днём, занимая себя работой, но ночью всё менялось. Она ложилась в постель, закрывала глаза… И тут же перед её глазами вставало лицо Аой. Её губы дрожат. Она стонет и всхлипывает, крепко прижимается к ней, зарывается лицом в грудь, а потом шепчет: — Ген… Ген дёргалась, открывала глаза и судорожно выдыхала. Сплетала длинные тонкие пальцы между собой и смотрела в стену напротив. Она не знала, сколько часов прошло, но сон так и не приходил. Всё тело болело от усталости, мысли путались, но стоило ей снова попытаться заснуть, как в голове вспыхивал один и тот же образ — Аой, скрючившаяся в постели, дрожащая, потерянная… Маленький беззащитный комочек, который находил покой лишь в объятиях Ген. Она сидит там, совсем одна, кусая губы, борясь с паникой, раздирая свои чертовы прекрасные руки в кровь. Наверняка хватается за голову, впивается пальцами в свою кожу, оставляя яркие синяки по всему телу. Ген знала, что так и есть. Знала, что в этот самый момент Аой снова борется с кошмарами, сжимает в кулаке простыню, вздрагивает при каждом звуке и плачет даже во сне. И она не могла это остановить. Слёзы подступили к глазам, и Ген быстро смахнула их рукой, стиснув зубы. Она не собиралась плакать. Она не хотела. Она устала. Но когда наступила следующая ночь, слёзы сами покатились по её щекам. Она лежала на спине, закрыв лицо руками, и шептала в темноту: — Прости… Прости меня… Но Аой не могла её услышать. Следующая ночь была ещë мучительнее. Ген уже не просто не могла спать — её тело отказывалось подчиняться. В глазах стояли слёзы, но она даже не пыталась их вытирать. Она уткнулась в подушку и беззвучно разрыдалась, стараясь не разбудить спящего в соседней комнате брата. Все и так знали, что она страдала и плакала каждый чертов день. Каждый вдох причинял боль. Каждая мысль в голове звучала голосом Аой. Но рядом не было ни её тёплого тела, ни мягкого дыхания у шеи. Только холодная пустота. И это сводило Ген с ума. Она не ела. Не спала. Лишь бесконечно листала фотографии на телефоне и плакала, сидя на полу. Она даже не открывала жалюзи, не позволяла солнечному свету проникать в и без того темную комнату. Ген явно хотела покончить со всем этим. Она больше не могла.

СПУСТЯ ТРИ ГОДА

Прошло три года. Три года было досаточно, чтобы забыть. Три года, чтобы зажить по-новому. По крайней мере так казалось. Ген справилась, она так думала. Она ведь сильная. Она ещë выросла, стала более собранной, более успешной, уверенной в себе. Сменила гардероб, а ещë отрастила волосы так, что теперь можно было спокойно заплести их в длинную красивую косу. Ген работала на износ, брала новые проекты, рисовала обложки к книгам, иллюстрировала манги, заводила знакомства. Жизнь заполнилась делами, встречами и новыми друзьями. У Ген всегда рядом была семья, были родители и братишка Грейт, который всегда пытался поддержать. Своей любовью они спасли ей жизни три года назад и вернули в рисование, благодаря чему она сейчас процветала. Жизнь поменялась. Каждый день отличался от другого, но чертовы ночи… Ночи оставались теми же. Когда город замирал, а фонари бросали мягкий свет на стены спальни Ген, пустота накрывала с новой силой. Она привыкла к этому. Научилась не поддаваться, правда, получалось не всегда. И сегодня было одно из тех самых «не всегда». Ген вошла в спальню, бросила телефон на кровать, устало провела рукой по лицу и тихо вздохнула, опускаясь на край кровати. Она задержала взгляд на экране, а рука потянулась автоматически. Ген открыла папку, которая содержала в названии всего лишь три смайлика: обезьянка, сердечко и котëнок. Обезьянка — Ген, потому что еë так называла Аой и вечно поддразнивала. Сердце — любовь. Котëнок — Аой. Ген всë ещë помнила то, как забавно и до ужаса очаровательно она мяукала ей на ухо. Еë ослепил свет от экрана — десятки фотографий. Она знала каждую из них наизусть. Вот Аой щурится от солнца, вот смеётся, вот притворяется сердитой, вот целует её в щёку, а вот их последний день вместе, где Аой буквально сияет, целуя Ген на видео… Ген сглотнула, чувствуя, как в груди зарождалась знакомая тяжесть. Та, что сопровождала еë все три года, лишь иногда давая пару выходных на передышку. Она скучала. Скучала каждый чертов день. Аой была в каждом уголке её разума. В тех пустых рассветах, когда рука по привычке тянулась на соседнюю подушку. В кофе, который теперь казался слишком горьким, потому что некому было добавлять туда лишнюю ложку сахара — и Ген привыкла пить без сахара. В мелочах, которые когда-то раздражали, а теперь казались священными. Она скучала настолько, что не могла заставить себя избавиться от всего, что напоминало о ней. На тумбочке стоял их старый снимок в рамке. В ящике хранились письма, глупые записки, сложенные вчетверо. А на стене… На стене висели её портреты. Все, что Ген рисовала за эти годы. Спустя три этих года Ген, кажется, могла с закрытыми глазами нарисовать портрет Аой с идеальной точностью и мельчайшими деталями. Это была тоска, запечатлённая в каждом мазке. Губы Аой, которые она рисовала мягкими, даже если в жизни они дрожали от едва сдерживаемого гнева. Её глаза, в которых она каждый раз пыталась поймать тот самый взгляд — полный любви. Но любовь была в прошлом. Ген выдохнула и провела пальцами по экрану телефона, снова и снова листая фотографии. Слёзы подступили неожиданно и всё поплыло перед глазами. Руки задрожали, а дыхание сбилось. Она закрыла лицо ладонями, телефон выпал на кровать, а из груди вырвался сломленный вздох. Она скучала. Так невыносимо сильно, что сейчас была готова проклясть саму себя, что когда-то не сдержала обещание, что оставила Аой одну. Но Ген из года в год убеждала в том, что поступила правильно. Аой стала успешной, а это не могло еë не радовать. Еë маленький кот со всем справился. Без неë. Скучала до жгучей боли в груди. До хрипов, которые вырывались из горла. До слëз, которые, казалось, могли разъесть кожу своей горечью. Скучала до отчаяния. До того, что казалось, если закрыть глаза, то можно почувствовать тепло Аой рядом. Но стоило их открыть — и снова только тишина, разрушаемая жалкими всхлипами. Будто плакала не взрослая девушка Генлонг, а малышка Ген, которая потеряла свою «подругу». Под руками сжимала одеяло и зарывалась лицом глубже в подушку, чтобы заглушить такие шумные рыдания и всхлипы.

***

Три года для Аой пролетели как миг, но одновременно с этим — вечность. Она сменила привычки. Изменила себя и сменила стиль. Стала сильной, взрослой, независимой и куда более жесткой. Научилась контролировать страхи, заглушать воспоминания, разбирать боль по кирпичикам, пока она не рассыпалась в пыль. Аой вылечилась. Она больше не просыпалась в ужасе среди ночи, не впадала в панику при касаниях, не дрожала от призраков прошлого, не искала тех единственных объятий, которые могли её спасти. Теперь она могла засыпать одна. Жить одна. Решать за себя. Она даже собиралась выйти замуж. Пусть без любви, но по-умному: он был надёжным, стабильным, предсказуемым. С ним не было боли, не было отчаяния, не было драмы. С ним было… Ничего. И это устраивало её. Наверное. По крайней мере, так она говорила себе. Но этой ночью всё снова рухнуло. Такое бывало, когда кто-то напоминал ей о ней. О Генлонг. Будь то футболка, выпавшая из шкафа, или упоминание любимого десерта Ген при заказе в кафе. Аой лежала в постели, натянув одеяло до плеч, и смотрела в темноту. Её тело привыкло засыпать само, но её разум не хотел. В нём бурно зашевелились воспоминания. Голос Ген. Тёплый, низкий, с этим лёгким ленивым оттенком, который она когда-то любила. «Ты мой маленький кот», — говорила она однажды, глядя на неё в полумраке комнаты. Аой тогда смеялась, качала головой и прятала лицо у неё на груди. И потом тихо шептала, обжигая шею: «А ты мой ангел». Эхо этих слов отозвалось в ней так резко, что сердце пропустило удар. Горло сдавило. Она резко села и опустила голову в свои руки. — Нет-нет-нет… — прошептала она. Сколько можно? Она ненавидела Ген. Ненавидела за всё, что та сделала, за все разбитые надежды, за несдержанные обещания, за все ночи, проведённые в одиночестве и слезах, за всё, что пришлось склеивать в себе по кусочкам. Она ненавидела её. Но скучала так, что от этого ломило в груди. Глаза обожгло слезами. В панике взгляд метнулся по комнате, и вдруг зацепился за силуэт в углу — плюшевая обезьяна. Каким образом она выпала из шкафа? Наверное, таким же как и склеенное письмо из комода сегодня утром. Аой хранила. Даже это ужасное письмо в конце которого красовались слова: «Я тебя ненавижу.

Генлонг».

Иногда Аой была уверена, что вся чертовщина, которая творилась в доме — дело рук Ген, которая каким-то образом оказывала на еë жизнь влияние даже сейчас. Или же… Аой просто хотела отчаянно верить в то, что Ген рядом, что она не уходила и не бросала. Большая обезьянка, жутко похожая на Ген, немного потрёпанная, с едва заметным пятном на лапе — тогда Ген случайно уронила её в кофе, а потом два часа пыталась отстирать. Аой громко смеялась, а Ген по-детски глупо распереживалась, что испортила любимую игрушку своей девушки. Успокоилась лишь тогда, когда Аой насильно отобрала обезьянку, зажимая еë между их телами. Она впилась в губы сладким поцелуем, избавляя губы Ген от утренней кофейной горечи. Аой застыла, лишь шумно сглотнула, даже не моргая. Внутри что-то сжалось, скрутилось в болезненный узел. Она медленно встала, сделала шаг, другой. Наконец протянула руку. Пальцы коснулись мягкой ткани. И тогда всё сломалось. Аой с силой прижала игрушку к себе, сжав её так, будто от этого зависела её жизнь. Обезьянка издала странный звук, словно хотела что-то сказать, но батарейки сели. Может, оно и к лучшему, ведь чëрт знает, что на неë было записано на этот раз. Горячие слёзы хлынули из глаз. — Ген… — хрипло сорвалось с губ. Она ненавидела её. Но всё ещё любила. Глубоко. Бесконечно. Как тогда, три года назад. Так, как не любила никого, кроме неë. Аой зажмурилась, сгорбилась, уткнулась носом в плюшевую игрушку и разрыдалась. Так тихо и по-детски. Всхлипывая так же, как когда-то в её объятиях, когда она думала, что Ген будет с ней всегда. — Я скучаю. Я так скучаю, — сквозь всхлипы пробормотала Аой, а затем встала и упала на кровать, сворачиваясь в комок и сжимая обезьянку в своих руках ещë сильнее. Она утыкалась носом в игрушку и всë надеялась, что получится ощутить запах Ген. Почувствовать ноты парфюма, шампуня или же просто еë кожи. Хотелось сжаться в еë объятиях, а не в объятиях плюшевой игрушки, которую она когда-то подарила, чтобы Аой не грустила, оставаясь одна. Почему-то сейчас не помогало. Даже спустя столько времени обезьянка Ген была огромной незаживающей раной, которая вечно кровоточила. И это было далеко не про плюшевую игрушку. Аой тихо всхлипнула и прижала игрушку ещë ближе, пряча заплаканное лицо на плюшевом пузике обезьяны. Следующим утром Ген получит звонок от Тота, а Аой встретится с ним для того, чтобы обсудить плагиат своей работы. Что это за девушка, которая посмела своровать сюжет романа «Mate», над которым Аой так трудилась и который теперь причинял такую адскую боль.