Освобождение

Свободен. Само осознание этого чувства поразило его столь сильно, что сравнить это получалось разве что с ударом молнии. Или, как он знал теперь, направленным разрядом энергии. Вавилон пал — уже второй раз в истории этого мира. И если первое его падение лишь разобщило людей, то второе окончательно стёрло их с лица земли. По крайней мере, так казалось лежащему посреди безмолвной высохшей земли ангелу. Что-то громыхнуло, показалась яркая вспышка, почувствовалась ударная волна — и его вышвырнуло из механизма, в котором его содержали, куда-то во внешнюю пустыню. От того же, что называли новой Вавилонской башней, остались только искореженные обломки. Он не знал, что послужило первопричиной. И, признаться честно, его это уже и не интересовало. На удивление уже не оставалось сил; почти все силы он отдал роду людей, пытаясь им помочь, веря, что они действительно спасают мир. Он попробовал подняться на ноги, чтобы оглядеться. Оковы механизма, частично оставшиеся на нем, отягощали его шаги; и, в то же время, ангел уже настолько к ним привык, что даже не думал о том, чтобы от них избавиться. Шаг — и песок. Ещё шаг — высохшая земля. Ещё — и кто-то его удерживает, не давая упасть на острые камни. — Не бойся, юный вестник. Я прихожу с миром. Этот голос, такой мягкий, такой успокаивающий, такой знакомый, точно не был человеческим. — Здесь уже нет никого, кроме нас. Никто более не ранит тебя. Эта пустынь почти не терпит пришлых. Ангел попытался разглядеть того, кто склонился над ним. Мягкое золотистое сияние исходило от его лица; под яркими, небесно-голубыми печальными глазами, залегли тёмные круги; вся фигура казалась облеченной в свет, и только на руках выделялись застарелые следы от оков. — Ты не был единственным узником этих мест. Они пытались найти и меня — но тот, кто меня здесь заточил, не позволил бы им даже приблизиться ко мне. Ангел протянул руку к светлой фигуре, и тепло приятной волной прошло по его телу, стоило ему обхватить чужую ладонь. — Поче-му? — слова давались ангелу с трудом после долгого вынужденного молчания. — Потому, что он желает видеть меня свидетелем последнего суда над младшими детьми Творца, — ответили ему, —он, не в силах лишить меня голоса, отравил саму весть о Спасителе, что должно мне было донести. Старший вестник перехватил ангела, чуть приподнимая его за плечи. Тонкая, иссохшая фигура с поникшими крыльями, будто бы поддерживаемая исключительно массивным металлическим каркасом, выглядела в чужих руках маленькой и ломкой. — Хоть мало сердец открылись моим истинным словам, они все же были. И чтобы отвратить и их, падший решил запятнать их жизни непростительной жертвой. Тобой. Прозрачная капля упала ангелу на щеку. Он, подняв глаза, увидел серо-стальные тучи в небе, из которых скупо падали на землю капли дождя, и слёзы в потемневших глазах другого вестника.  — Я так сожалею, что мне не удалось ничего сделать сразу. Прости, юный вестник, что моя неразумность стала твоей болью.  Ангел смотрел на старшего вестника, и мысли в его голове пролетали быстрее, чем он успевал их осознать. — Я теперь… свободен? — так неуверенно он это сказал. — Мы можем теперь лишь ждать, когда наступит суд этого мира, юный вестник, ибо судьбы наши связаны с ним. Засыпай же сейчас, пока дождь не сменился огнём, и я сохраню до того времени твой покой. Ангел, уставший, обессиленный, всем телом приник к поддерживающей его фигуре. Широкие белые крылья накрыли его, и почти забытое ощущение безмятежности нахлынуло на него. — Кто ты? — спросил наконец ангел. — Я — истинный голос Творца.  На горизонте разгорался кроваво-красный закат. Где-то вдалеке гремел гром, сверкали молнии. В затихшей же пустыне, в некогда святой земле, в ожидании судного дня покоились за завесой дождя два вестника небес. И окружали их белоснежно-белые лилии.