Сердце, которого добивалась

Эбби снова стоит рядом с кем-то. С кем-то, но не с ней. Лиззи сжимает кулаки. Как этот глупый, наивный мальчишка не замечает её — такую умную, красивую, преданную? Она делает вид, что ей всё равно, но внутри пульсирует раздражение. Секунды тянутся невыносимо медленно. Он улыбается Лане — этой приторной, ненавистной Лане. Лиззи не выдерживает. Сердце колотится, и с каждым ударом внутри растёт что-то тёмное, вязкое. Когда она наконец возвращается домой, в воздухе звенит тишина. Обычно Лиззи включает музыку или телевизор, но не сейчас. Сейчас ей ничего не хочется. Она просто стоит в прихожей и тяжело дышит. В груди что-то давит, сжимает. Её пальцы судорожно сжимаются, оставляя полумесяцы ногтей на коже ладоней. Затем резко расслабляются. Она смеётся — низко, тихо, сама себе. — Что ж, Эбби, ты сам выбрал, — выдыхает она и плавно идёт на кухню, движения мягкие, почти кошачьи. Её взгляд падает на нож. Холодная сталь приятно ложится в руку. Раз — лезвие точит точильный камень. Два — оно становится острее. Лиззи наклоняет голову, наблюдая за блеском металла. — Теперь страдай. Лиззи уже давно влюблена в него, но он не замечает её чувств. Она всегда была рядом, всегда. Когда он проваливал тесты, когда убегал от учителей, когда прятался за шкафчиками, думая, что его никто не видит. Она переживала, искала его взглядом в толпе, но он ни разу не посмотрел на неё в ответ. Лиззи хотела, чтобы Эбби был только её. Она вытирает острие ножа пальцем. Это должно было поставить точку. — Пусть знает, как обращаться с моим сердцем. Она открывает шкаф и перебирает одежду. Нужно что-то удобное, что-то, что не жалко испачкать. Но и красивое. Чтобы он понял, что теряет. Чёрное платье. Длинные перчатки. Они не выдадут кровь. Лиззи пишет Эбби сообщение. Короткое, без лишних слов: "Нужно встретиться. Приходи один." И смеётся. Петунья однажды сказала ей: «Лучший способ добиться чего-то — просто действовать». Возможно, она поняла её неправильно. Даже не возможно, а точно. Но это не важно. Любовь овладела ею и не хотела уходить. Даже отпускать не хотела. Хотелось кричать и рвать. Рвать Лану и Клэр, которые часто были рядом. Даже Бабл, которая подходила к нему. Школа почти опустела. В этой части здания точно никого не будет. Она приходит раньше, занимает позицию в тени. В руках у неё тряпка, пропитанная хлороформом. Дыхание выравнивается. Лиззи даже наслаждается этим моментом. Она ждала. Ждала полчаса, час, полтора часа. И вот пошёл второй час. Появился силуэт. Когда Эбби оказывается в пределах досягаемости, она мягко, почти нежно прижимает ткань к его лицу. Он дёргается, пытается сказать что-то невнятное, но веки уже тяжелеют. Несколько секунд — и он оседает, бессильно падая к её ногам. Лиззи наклоняется, убирая прядь с его лица. — Это послужит тебе хорошим уроком, дорогой, — шепчет она. Её руки уверенно хватают его за плечи. Она потащила Эбби в тёмное место, потому что если она сделает это прямо здесь, и кто-нибудь зайдёт, то это будет плохо. Эбби был не тяжёлый, поэтому тащить его было легко. Эбби не мог пошевелиться — его руки, ноги и даже рот были безжалостно связаны, как будто каждый узел был воплощением его ужаса. В полумраке тусклого освещения, где лишь один охристый свет лампы отбрасывал странные тени на облупившиеся стены, Лиззи сидела неподалёку, элегантно скрестив ноги, с лёгкой, почти насмешливой улыбкой на губах. Её взгляд блуждал по застывшему телу Абби, а в душе уже разгорался огонь жестокого наслаждения. Она только что забежала домой, прихватив с собой целый арсенал ужасов — ножи самых разных форм и размеров, пинцет, скальпель и верёвки, идеально подходящие для её зловещей игры. Она наблюдала за ним, не отводя взгляд. Как только Эбби начал просыпаться, то Лиззи сняла улыбку, чтобы тот ничего такого не подумал. Эбби начал медленно приходить в себя, его глаза, полные растерянного страха, пытались найти спасительный выход из этого кошмара. — Мм. — Он издавал приглушённое мычание, безуспешно пытаясь вырваться из плена, но каждое его движение только усиливало ощущение неминуемой участи. — Что же ты?— Её голос звучал спокойно, почти ласково Лиззи приблизилась, плавно ступая по полу, словно в такт невидимой музыке. Её длинное платье спадало до пола, обрамлённое перчатками, придавая ей вид темной кровавой богини. — Нет смысла сопротивляться, милый. Мы здесь одни, — сказала она, и в её словах звучала не только холодная решимость, но и тень насмешки. Чёрные глаза бегали по всей тёмной комнате. Только одна лампа недалеко светила охристым светом. Лиззи издала смешок. Ей было безумно смешно и приятно. Брюнетка направилась к столу, где инструменты, блестевшие в слабом свете лампы, ждали своего часа. Она повернулась в сторону Эбби — Надеюсь, тебе нравится вкус крови, дорогой. — Лиззи так улыбается, мурашки по телу пробегают. Эбби, охваченный ужасом, пытался поверить, что это может быть всего лишь зловещая шутка — может, скоро появятся Оливер, Эдвард или Зип, и всё окажется ужасной шуткой. Но надежда быстро угасала, уступая место пульсирующей боли и растущему осознанию неотвратимого конца. Мысли Лиззи были раздроблены противоречивыми образами — воспоминаниями о том, как она когда-то любовалась Эбби, и теперь жестоким желанием отнять у него всё, что ещё оставалось. Она взяла холодный скальпель, аккуратно сменив перчатки, словно готовясь к новому, ещё более мучительному акту. Холодный скальпель проходит по плечу Эбби, начиная рвать ткани кожи и оставляя большой шрам, из которого начинает сочиться тёплая, алая кровь. Эбби попытался закричать, но верёвки не давали ему открыть рот, и вместо этого его горло издало безмолвное мычание, эхом разнёсшееся по комнате. Каждая секунда казалась вечностью, а его тело сжималось от боли, словно пытаясь предотвратить неизбежное разрывание узлов. Лиззи как раз не хватает криков. Она снимает повязку, и в этот из уст Эбби выходит крик. — Л-Лиззи! Что ты делаешь? — Голос парня дрожал как никогда. — Остановись! Прошу! — Слишком много слов, милый, — ответила она, подходя ещё ближе и ударяя его ногой в живот так, словно хотела заставить его забыть о мольбах. — Лучше бы ты говорил, как сильно любишь меня... Тогда твои слова были бы для меня сладострастной мелодией. Эбби, охваченный невыносимой болью, тщетно пытался сопротивляться, но Лиззи не жаждала пощады. Она подошла к ряду инструментов, каждый из которых, несмотря на тусклый свет, обещал новую порцию страданий. Отложив уже окровавленный скальпель, она выбрала самый острый нож — не самый большой, но именно тот, который мог доставить максимальное удовольствие своей жестокостью. — Л-Лиззи, остановись! — его голос, наполненный отчаянием, дрожал сильнее, чем когда-либо, но слова тонули в тяжёлой тишине. — Аргх! Как понять, что я люблю тебя, если ты, как только начинаю пытать тебя, так ты сразу на жизнь первый! Лиззи схватила его язык с холодной решимостью. Он сопротивлялся, но её хватка была неумолимой, а серебристое лезвие, направленное на его язык, стало последним предвестником его ужаса. Эбби начинает кричать, как только лезвие начинает проходить по языку. В тот момент в голове Лиззи проносились противоречивые мысли — обрывки воспоминаний о том, как она когда-то смотрела в его глаза с любовью, и в то же время бесконечное желание разрушить всё, что мешало их связи. Когда белая толстовка Эбби была испачкана алой кровью, смешанной со слезами, её внутренний мир содрогнулся от парадокса: любовь и ненависть переплетались в одном жестоком танце. — Теперь ты не сможешь говорить, — холодно заявила она, и её голос дрожал от безумного восторга. — Ну ничего, страшно же, да? Абби тяжело дышал, его тело кричало от боли, а мысли метались в поисках спасения. Каждая секунда приносила новые мучения, и в его голове звучали вопросы: А как же те дела, что он не закончил? А кто-нибудь узнает о его смерти? Или только Лиззи будет об этом знать? Так много вопросов, но ответа не было — лишь немая боль и предчувствие конца. Лиззи снова приблизилась, взяв другой нож, и нежно провела им по его глазу, заставляя жидкость медленно стекать по его лицу. Абби уже не мог кричать — его голос превратился в беззвучное плаксивое мычание, а душа затонула в океане боли. — А так ты видишь меня лучше? — прошептала она с горькой ироничной улыбкой. — Я дала тебе своё сердце, а ты неправильно всё делал, Эбби. — Девушка улыбнулась и нежно поцеловала алую щёку шатена, словно пытаясь вернуть утраченные воспоминания.— Ай... как же это отвратительно... Фу!— Она выплюнула кровь Эбби из своего рта. Кровь продолжала стекать, оставляя неизгладимые следы на его коже, на полу, на разорванной одежде. В этот миг Лиззи вспомнила, как когда-то её сердце согревалось от его взгляда, как нежно она любила его, и вдруг всё смешалось с безумным желанием отнять то, что ей так дорого. Девушка посмеялась. Собственно, ей нужно только сердце. Схватив тесак, она приблизилась и одним резким движением отрубила ему ногу. Абби издал пронзительный стон, который эхом разнёсся по тёмной комнате, усиливая мучительную симфонию его боли. Лиззи не испытывала ни капли угрызений совести, вместо этого нежно поцеловала парня в лоб и сказала: — Моей целью всегда было твоё сердце, — произнесла она с хриплым смехом, разрывая его худи и обнажая раны, словно пытаясь вырезать часть его души. Затем она начала вырезать круг, и с каждым разрезом боль Эбби становилась всё невыносимее, пока его рёбра не предстали перед ней как жуткое свидетельство утраченной надежды. — Ой, они мешают, — ехидно заметила она, обращаясь к нему, который уже начал терять сознание. — Не засыпай! — насмешливо ударила она его по щеке, заставляя закашляться от боли. Она ломает то, что ей мешает и наконец она устранила все препятствия, и перед ней предстало сердце — бьющееся медленно, почти робко, как символ утраты и разрушенной любви. Лиззи захихикала, наслаждаясь своей победой: — Ха-ха, это было так легко? И этого я добивалась несколько месяцев? Она снимает перчатку. Нужно же брать сердце нежными руками, а не этими резиновыми перчатками. Она осторожно, почти трепетно, вынула сердце, которое ещё несколько секунд пыталось бороться за жизнь, прежде чем окончательно затихнуть. В её руках оно замерло — холодное свидетельство её победы и трагической утраты. Лиззи, ошеломлённая внезапным пробуждением реальности, осознала: она только что убила человека, который был ей дорог. Но она не отпускала сердце, словно надеясь, что в нём ещё теплится искра прошлого. — Нет... — тихо застонала она, не в силах поверить в содеянное. — Что я наделала? Что теперь будет? — Слова расплывались в тумане боли и безумия, не складываясь в осмысленную речь. — Эбби... Ты... Не... Не... Мог. Я не могла. Лиззи сидела на холодном полу, обхватив измученным, дрожащим взглядом сердце Эбби. Тяжесть содеянного и невыразимая пустота проникали в каждую клеточку её существа. «Эбби... Ты... Не... Не... Мог. Я не могла» – её слова, словно последний эхо разбитой души, затихали в темноте, где прошлое и боль переплетались неразрывно. В этот миг время остановилось, и мир вокруг превратился в один безумный водоворот воспоминаний и сожалений. Лиззи чувствовала, как кровь разливается по её рукам, смешиваясь с холодными каплями пота и слез, которые она не смогла сдержать. Понимая, что больше не способна нести бремя жестокости, она медленно подняла нож, её пальцы дрожали, словно сама жизнь хотела вырваться из этой гибели. Сжимая сердце Эбби так, словно оно было последней искрой, оставшейся в её душе, Лиззи сделала роковой выбор. Остатки её сознания растворялись в боли и отчаянии, когда она направила лезвие к себе. В последний момент между любовью и ненавистью, между желанием искупления и безысходностью, она поняла – выхода нет. Её последний крик, неразборчивый и тихий, слился с ночным ветром, а сердце Эбби упало на холодный пол вместе с безжизненным телом Лиззи. За пределами этого ужаса, в старом коридоре, шум и странные звуки разбудили ночную тишину. Трое учителей, среди которых была мисс Грейс, привлечённые тревожным эхом боли, поспешили на звук, не зная, что их ждёт. Их шаги скользили по скрипучим плитам, а сердца билось быстрее от предчувствия беды. Когда дверь распахнулась, перед ними предстала мрачная картина: два бездыханных тела, окутанных багровым светом тусклой лампы, и холодное сердце, оставшееся как зловещий символ трагедии. — Что здесь произошло? – прошептала мисс Грейс, её голос дрожал от страха и недоумения. В этом заброшенном уголке, где каждый камень и каждая тень хранили тайны утраченной любви и необратимой жестокости, трагедия Лиззи и Эбби стала последним эхом разбитых судеб, оставив в сердцах свидетелей невыразимый страх и скорбь, напоминая, что даже в самых темных мгновениях всегда звучит тихий плач потерянной надежды.