Помада

Пугод давно заметил, каким особенным взглядом Модди смотрит на накрашенную Ники. Он не ревнует, нет; знает, что девушки их обоих не интересуют, да и в искренности чувств партнёра он уверен. Просто такого взгляда в его сторону не было никогда: это какое-то особенное, чисто эстетическое восхищение, как искусством, и смутные мысли зародились в голове, когда Модди сделал ей комплимент о цвете помады, кажется. Идея загорелась, как промасленная бумажка от жаркого пламени свечи, и зудела нудным комаром у уха до тех пор, пока Пугод не отбросил все сомнения и не решился. — Привет, Ники, — тараторя, влетает он к ней на базу. Подруга машет рукой, но спросить ничего не успевает: он вываливает просьбу прямо с порога, смазывая слова в один слитный поток: — Накрась-меня-пожалуйста! — Накрасить? — ошалело переспрашивает она. Пугод робко кивает, и Ники тут же восторженно соглашается: — Без проблем, всегда мечтала кого-нибудь накрасить! — Вот так просто? — даже удивляется лёгкому успеху он. Ники смеётся, важно кивает, тащит его вглубь, усаживает на диван, и, велев включить лампу, убегает куда-то. Возвращается быстро, таща с собой большую косметичку, и торжественно извлекает из неё кучу всякой ерунды, половине — да даже больше — из которой Пугод и названия не сможет дать. — Что конкретно ты хочешь? — улыбается она заговорщицки. — Главное, чтобы помада была, — решительно заявляет Пугод. — А вообще, ну… как ты обычно красишься, так и меня… Ники зависает на секунду, потом послушно кивает и хитро усмехается. — Садись поближе, — хлопает она по дивану рядом с собой. Пугод слушается, усаживается поудобнее и замирает. — Мне нужно будет крутеть-вертеть твоё лицо, чтобы красиво накрасить. Ты как, не против? — Не против, — мотнул головой Пугод. — Делай со мной всё, что твоя душа пожелает! Ники хихикает — такую фразу вполне можно было бы и за подкат счесть, пожалуй, но подруга знает о его полной приверженности другому лагерю. — Давай, колись, ради Модди же красишься? — щурится она, убирая его волосы с помощью повязки. Повязка мягкая, красная, с плюшевыми рогами демона — вполне в духе Ники. — Может быть, — уклончивым ответом палит свой замысел Пугод. Она щебечет о всякой ерунде, охотно делится сплетнями, ловко выуживает у Пугода информацию о недавней ссоре Жирафа и Нео и с видом мастерицы его красит — сначала уделяя много времени глазам, прося его посмотреть то в одну сторону, то в другую, то закрыть, то, напротив, широко распахнуть. Последним штрихом она велит молчать и красит его губы — алой помадой, широкими, опытными мазками. — Полюбуйся! — Ники вручает ему зеркало и внимательно за его реакцией наблюдает. Пугод смотрит в своё отражение и удивляется тому, как выглядит. Он, вопреки ожиданиям, даже не напоминает себе стриптизёршу и больше похож на какую-нибудь артистку оперы или бурлеска: аккуратно, изящно подчёркнутые стрелками глаза, длинные ресницы и какие-то блестяшки у внутренних уголков; губы кажутся больше, пухлее, выразительнее, и взгляд на них постоянно падает — то, что нужно. — Обалдеть, — вслух роняет он. — Ники, ты волшебница! — Да, я такая! — самодовольно отзывается подруга и смеётся, любуясь делом рук своих. — Из тебя бы вышла идеальная модель. — Обязательно задумаюсь над твоим предложением, — смеётся Пугод, продолжая себя во все глаза рассматривать. — Спасибо за помощь, — он тянется, чтобы её в щеку благодарно поцеловать, но она отшатывается. — Помаду смажешь! — грозит пальцем Ники. — Расскажешь потом, как Модди отреагировал, вот и будет мне оплата за услуги визажистки, хи! — Замётано, — улыбается Пугод и прощается с ней, направляясь к себе домой. И параллельно пишет Модди, прося прийти через часок — тот даже не спрашивает, зачем, сразу соглашается. У Пугода есть время подготовиться — потому что он всерьёз рассчитывает на более чем приятное окончание вечера. Первым делом он набирает ванную — душ не вариант, а то ещё вдруг испортит макияж. Потом себя растягивает, не жалея смазки, и старательно избегает касаться простаты, потому что до оргазма доводить себя не хочется — хочется, чтобы до оргазма его довели. Пугод вынимает из себя пальцы, напоследок всё-таки дотронувшись чувствительной железы, и низ живота приятно тянет отголосками желания. Бельём он пренебрегает, решая, что оно будет только мешать — и время лишнее на него тратить не хочется. До прихода Модди остаётся совсем ничего, и Пугод спешно накидывает на себя длинную, свободную рубашку, которая доходит ему до середины бедра и всё самое интересное прикрывает. От нервов возбуждение даже потухает — он слишком переживает за реакцию Модди, отчего постоянно себя одёргивает, стараясь губы не кусать и помаду не портить. Раздаётся стук — тут же отдаётся испуганным, волнительным пульсом в ушах. — Открыто! — кричит ему Пугод, в последний раз смотрит на себя в зеркало и, слыша, как захлопывается дверь, идёт навстречу Модди. — Привет, что-то слу…? — спрашивает он, но фразу не договаривает, замолкает, едва Пугод в поле его зрения появляется. Модди смотрит на него тем самым взглядом — правда, с примесью нежности и дикого желания. Восхищение в его взгляде тут же опаляет все внутренности, заставляет в комочек сжаться. — Тебе нравится? — неуверенно уточняет Пугод, мнёт краешек рубашки. Модди кивает, подходит ближе — в его движениях мелькает что-то голодное, почти звериное, и от этого особенного поведения внутри всё смешивается в визжащую массу, которая тут же принимается дрожать восторженно. — Нравится ли мне? — хрипло переспрашивает Модди, оказываясь близко-близко, так, что между их телами остаётся лишь пара вибрирующих сантиметров. — Ты соблазнителен, как грех, — он ведёт по его лицу самыми кончиками пальцев, и Пугод долго терпеть не может: он подаётся вперёд и целует его. Модди толкает его несильно — пара шагов назад, и Пугод упирается поясницей в обеденный стол — и отвечает на поцелуй, обхватывает язык губами, посасывает. Его руки скользят под рубашку и предсказуемо не натыкаются на бельё. — Я подготовился, — смущённо бормочет Пугод, будто оправдываясь, и тонет в глазах напротив — там чересчур много нежности и вожделения, чтобы оставаться спокойным. На губах Модди отпечался алый пигмент, только против ожиданий это выглядит не смешно, а дико горячо. — Знаешь, — задумчиво роняет Модди, одну ладонь к нему на лицо помещая, ласково проводя кончиками пальцев по скуле, и Пугод напрягается, смотрит на него внимательнее. — Я не могу перестать думать о том, что станет с твоей помадой, когда я трахну тебя в рот. О. Низ живота от одних подобных слов опаливает жар, а по груди расползается горячий румянец. Пугод дышит тяжелее, одну такую картинку представляя. — И… — Он облизывает губы, и понятия не имея о том, насколько провокационно это действие выглядит, и продолжает: — Что же тебя останавливает? Глаза Модди темнеют, превращаясь в чёрные, мутные озёра, которые затягивают в себя, манят и подчиняют волю. — Ничего, — низко, почти шёпотом произносит он и расстёгивает ремень. Пугод нетерпеливо ему помогает, стаскивает штаны — Модди с этой прыти хмыкает, но не возражает, и только местами их меняет, облокачиваясь на стол, стягивая с себя и футболку, судьба которой никого уже не заботит. Пугод соскальзывает на колени, освобождает Модди от нижнего белья и сглатывает, когда перед ним застывает уже ставший твёрдым член. — Ты со мной невероятное творишь, — выдыхает Модди. В его глазах сверкает возбуждение, и Пугода от осознания собственной желанности откровенно ведёт. Он начинает осторожно, робко даже — облизывает и легонько посасывает головку, играясь, проводит языком по уздечке, и Модди отзывается одобрительным звуком. Поощрённый, Пугод мокро проходится губами по всему стволу, смазывая его собственной слюной, и во рту застревает приятный солоноватый вкус — это заводит безумно. — Охуеть можно. — Модди смотрит на него так по-особенному, что Пугод краснеет, утыкает головку уже окончательного твёрдого члена в свою щёку, пока рукой ритмично по стволу водит. В волосы вплетается властная, но осторожная рука — Пугод знает, что Модди ему не навредит, и спокойно слушается, млея от того, как ласково он сжимает его пряди. — Расслабь горло, — просит Модди, и Пугод сдавленно, гортанно хихикает — будто так просто это сейчас сделать, от возбуждения почти с ума сходя. Низ живота пульсирует, рубашка наверняка пачкается выступившей смазкой от поднявшегося члена, и Пугод ощущает головкой слабое трение ткани. Модди толкается плавно, осторожно, и это уже не отсос — Пугодом пользуются беззастенчиво, вальяжно, и это ощущение заставляет себя чувствовать игрушкой. Пугоду нравится — нравится, как на него Модди смотрит, как он буквально трахает его в рот — с оттяжкой, в умеренном темпе, следя за тем, чтобы Пугоду не было больно, и всё-таки преследуя больше собственное удовольствие. Он негромко, низко стонет — Пугод плавится, ловя чистый кайф от того, как в его горло толкается крупная головка. Модди выходит из него, членом по губам шлёпает — Пугод старается ствол поймать, но только мажет неловко, всё время промахиваясь. — Ты бы себя сейчас видел, — хрипло произносит Модди. — Сплошное грязное великолепие. Пугод не знает о том, как похабно выглядит с размазанной помадой, с блестящими от слюны и смазки губами, но считывает что-то подобное во взгляде Модди, отчего сглатывает и дышит тяжело, жадно. — Ты не кончил, — смущаясь, озвучивает очевидное Пугод. Модди судорожно вздыхает, ведёт рукой по его скуле. — Я собираюсь сначала довести до края тебя, — заявляет он, и от этого обещания в животе становится уже совсем горячо, тянуще. Пугод поднимается — Модди оглядывает его целиком, тяжело сглатывает, и в его глазах похоть скачет, искреннее восхищение. — Однажды мы займёмся сексом прямо перед зеркалом, — хрипит он, а потом целует его, не испытывая и капельки отвращения, хотя Пугод только что ему отсасывал. От одной лишь мысли видеть их со стороны хочется стонать, но он только предвкушением наполняется. Их языки сплетаются — Пугод силится сквозь поцелуй все свои чувства передать, Модди за шею обхватывает, прижимается ближе, трётся членом о член несдержанно и плавится от каждого ответного прикосновения. Горячие ладони плывут по спине, гладят широко, спускаясь, стягивают рубашку, которая падает на пол, никем не подхваченная, и наконец-то сжимают собственническим жестом ягодицы. Пугод подаётся к рукам Модди поближе, и кажется, что сзади всё зудит от необходимости почувствовать ловкие пальцы в себе. И не только пальцы. — Подготовился, говоришь? — хриплый голос царапает ушную раковину и заставляет подавить стон. Пугод торопливо кивает несколько раз и с готовностью обхватывает губами пальцы, переместившиеся ко рту за короткое, смазанное мгновение. Он посасывает их, старательно слюной сдабривает и скулит про себя от взгляда Модди: восхищённого, жадного, почти звериного, и это вызывает в груди волну какого-то огненного предвкушения, заставляющего удвоить усилия и заслужить одобрение, ещё больше такого необходимого восхищения. Едва рот оказывается освобождён, Пугод втягивает его в очередной поцелуй — грязный, мокрый, рваный и влажный. Сжатого колечка ануса касаются смазанные слюной пальцы — это не замена лубриканту, разумеется, но он подготовился достаточно, и необходимости нет ни в растяжке, ни в смазке — но Модди, очевидно, самолично решает удостовериться в этом. Пугод упускает момент, когда в него проникает первая фаланга, и от неожиданности прикусывает чужую губу — тут же лижет, извиняясь. Мягкие, расслабленные мышцы поддаются сразу же, впускают в себя почти жадно, и Пугод не может сдерживаться, он подаётся назад, насаживается и задыхается, когда Модди простату стимулирует, заставляя искорки возбуждения до ног скользнуть и заставить пошатнуться. Модди над ним издеваться не планирует, он быстро добавляет ещё один палец, проверяя, насколько Пугод подготовлен, но этого всё ещё недостаточно. — Да трахни ты меня уже, — не выдерживает Пугод. Модди, насмешливо и в то же время ласково на него взглянув, констатирует: — Нетерпеливый. — Пожалуйста, — добавляет Пугод жалобно, ногтями впивается в кожу на его шее, когда чувствует неприятную пустоту сзади. Модди заворожённо его оглядывает — Пугод губу закусывает, дышит тяжело, судорожно, и рот его удивлённо округляется, когда его под задницу подхватывают и сажают на стол. — Как тебе такой ужин? — переходя на граничащий с пошлостью флирт, мурлычет он и рвано выдыхает, когда по его ногам от паха до самых щиколоток проходятся щекоткой пальцы. — Я бы тебя целиком съел, — низким голосом заявляет Модди и закидывает вдруг его ноги себе на плечи плавным, естественным движением. Пугод от неожиданности ойкает и разрывает объятие, опираясь руками на стол. — Ты можешь лечь. — Я хочу видеть твои глаза, — тихо возражает Пугод и облизывает губы, еле сдерживаясь, чтобы не потереться членом о чужой живот. Модди улыбается — вкрадчиво, соблазнительно, и целует его рвано, коротко и влажно. Пугод чувствует, как в него упирается головка, и подаётся вперёд, намекая, что терпение у него не безграничное. — Можно? — по традиции спрашивает Модди — он спрашивает это каждый грёбаный раз, как будто Пугод однажды захочет ему отказать, ну в самом деле! — Можно, — шепчет он и жмурится от удовольствия, когда Модди наконец-то входит, медленно его заполняя. — Наконец-то! — вырывается из него несдержанно. — Так сильно мечтал о моём члене? — на ухо ему произносит Модди. Головка прицельно на простату давит, отчего Пугод захлёбывается стоном и неумело из-за новой позиции двигает бёдрами, стараясь насадиться ещё глубже, ещё сильнее. — Может, мне стоит научить тебя терпению? Его слова заставляют несогласно замычать и замотать головой, сильнее упираясь руками в столешницу. Это не особо удобно — хочется обхватить крепкие плечи, прижаться своей грудью к чужой, чтобы чувствовать кожей отголоски громкого сердцебиения, но вместо этого Пугод только скрещивает щиколотки, силясь хоть как-то стать ближе. Модди выскальзывает из него почти полностью и медлит, дразнится, прежде чем неспешно войти до упора, звонко шлёпнув яйцами о задницу. Он ладонями щекотно оглаживает бока, пробегает по рёбрам и щиплет сосок, отзывчиво на острую ласку затвердевший. Он двигается неторопливо, методично, из раза в раз задевая простату, но этого чересчур мало. — Быстрее! — приказывает Пугод, и его тут же бросает в дрожь от недовольного взгляда потемневших, сверкнувших грозой глаз. — Быстрее? — уточняет он и с хищной силой прижимает его ладони к деревянной поверхности. — Может, ещё и глубже хочешь? — Хочу! — капризно выдаёт Пугод, мигом дурея от такого властного, непривычного МоддиЧата. Член дёргается, когда Модди почти наваливается на него, давит весом, заставляя чувствовать себя беспомощным и ничтожным. — И не стыдно тебе, а? — с напускным сочувствием спрашивает бархатный голос. — Вырядился, как шлюха, накрасился, течёшь, хотя я даже не дотронулся до твоего члена… И ещё требуешь чего-то? Пугод жалобно стонет — почти скулит — потому что эти слова — простые слова, почему он так реагирует? — вынуждают что-то внутри скручиваться, гореть, и щёки отчётливо припекает от смущения. — Это не слишком? — уточняет Модди шёпотом, наклоняясь ещё ближе и замирая в нём, прекращая любое движение. — Это замечательно, — выдыхает Пугод и растворяется в оглушительной нежности в его глазах. — Продолжай. Модди усмехается, целует его мягко, языки переплетает и толкается снова, раскачивая амплитуду. Пугод теряется в ощущениях, вяло отвечая на поцелуй и целиком концентрируясь на том, как восхитительно его распирает член, как идеально он двигается и как часто и прицельно стимулирует, заставляя почти дугой изгибаться и сжиматься всё сильнее в желании усилить трение. Модди отрывается от его губ и переключается на шею — Пугод плюёт на своё желание видеть его глаза и запрокидывает голову, давая карт-бланш на исследование знакомых территорий. Нахальные губы тянут на себя кожу, прикусывают, оставляют отметины, тут же широко зализываемые, и ощущений становится так много, что он хнычет, капитулируя окончательно и переставая вцепляться в свою какую-никакую выдержку. — Такой открытый для меня, — урчит Модди, не прекращая истязать его чувствительную шею. Он ускоряется едва заметно, понижает голос, подпуская туда жёсткие, самоуверенные нотки, будто понимает, насколько сильно Пугода это заводит: — Только и создан, чтобы послушно принимать мой член, правда? Пугод кивает болванчиком, переставая осознавать, что Модди ему на ухо говорит — он воспринимает только его тон, грубоватый, вибрирующий, и тело целиком затапливает благостный стыд. Он, должно быть, и правда сейчас выглядит, как шлюха: со смазанной помадой на губах, с которых срываются жалобные стоны, с краснеющей от смущения грудью и шеей, на которой прорастают засосы и укусы; его ноги закинуты на чужие плечи, и поза эта открытая, откровенная; он, в конце концов, уже на грани, и член ноет, требует ласки, хоть какой-то стимуляции — и Пугод будто со стороны слышит собственное разбитое «пожалуйста». Широкая ладонь милостиво касается его члена, обхватывает, оглаживает головку — вызывает всхлип, дрожь по всему телу. — Ты такой красивый, — шепчет Модди. — Такой красивый и такой мой. — Твой, — повторяет за ним Пугод и каким-то чудом умудряется ухватить его за шею, не грохнувшись на стол. Живот тут же ошпаривает усиливающимся возбуждением — напряжённый пресс заставляет почувствовать, насколько глубоко в нём находится Модди. Тот не выдерживает — бережно укладывает Пугода на лопатки, заставляя заторможенно удивиться собственной растяжке — ноги задраны так высоко, и от этого угол проникновения меняется — член ровнёхонько в простату попадает, и свой скулёж Пугод даже не улавливает, он только и может, что бессвязно бормотать имя Модди. — Хороший мой, — его голос пропитан лаской, и от разницы властного и нежного голоса Пугода раздирает на клочья, вынимает душу. — Кончишь для меня? Пугод тонко стонет в ответ — и ему хватает лишь пары движений по собственному члену, чтобы сжаться в комочек, натянуться струной и ошеломлённо выпустить весь воздух из лёгких. Модди ускоряется, толкается в него раз, другой и выходит, изливаясь ему на живот. Он утыкается лбом в лоб и тяжело, загнанно дышит. — Охуеть, — комментирует Пугод и зевает. Хихикает: — Модди, ты великолепен не только в постели, но и на столе. — Это всё ты виноват, — усмехается он и целует куда-то за ухом. — Ты сносишь мне крышу. Пугод прикрывает глаза — слышать такое очень приятно. Модди отстраняется, помогает усесться — лежать на твёрдой поверхности не самое удобное дело. — Я не слишком сильно… Ну, я там тебя… — Мне понравилось, — опережает его Пугод, умиляясь: то, как Модди переживает и стесняется, говорит так много, что голова кружится. — В плане, это прозвучало уместно. И возбуждающе. Мне понравилось. — Точно? — Точно! — смеётся Пугод и цепляет руки в замок за его шеей. — А тебе? — Я уже говорил, что ты дьявольски соблазнителен, да? — улыбается Модди, и Пугод кивает, хихикнув. — Неси меня в ванную, — торжественно объявляет он, обхватывая ногами чужую поясницу. — Будем смывать всё это безобразие! — И ничего не безобразие! — возражает Модди, послушно шагая в указанном направлении, подхватывая его под задницу. — У тебя всё лицо в помаде, — хихикает Пугод и целует оставшуюся чистой скулу. Пигмент на ней не отпечатывается — помада то ли целиком размазалась, то ли засохла. — У меня, надо полагать, тоже. Чем не безобразие? — Зато причина безобразия какая! — шутливо протестует Модди и ловко усаживает его в пустую ванну. — А мы тут вдвоём уместимся? — Уместимся! — машет рукой Пугод и включает воду. — Я могу на тебе сидеть, как тебе идея? Модди делает вид, что задумывается — Пугод игриво пихает его рукой в плечо, мол, тут и размышлять нечего, соглашаться надо, и счастливо выдыхает, когда Модди действительно забирается к нему, устраиваясь напротив и хлопая по коленям, призывая на них усесться, что он немедленно и проворачивает, тут же несдержанно его целуя. И думает, что надо бы Ники клубнику в шоколаде занести — вместе со сплетнями, само собой. Всё-таки заслужила — такой-то вечер чудесный им обеспечила своими талантами!