Герой романа

Николай несомненно слышал о нем. О поэте, который заставлял сердца замирать от пары строчек в его романах. О поэте, который был настолько талантлив, что писал чуть ли не каждый день новое произведение, будь то стих, рассказ или целый роман. Его книги раскупали, о нем говори, его любили. Сам император не мог себе позволить углубиться в творчество известного писателя. Много бумажной волокиты, ответственность, новые обязанности. Он конечно отдыхал, но после нескольких часов за рабочим местом он не хотел продолжать сидеть, вместо документов листать книгу. Ему требовалось движение, иначе спина начинала ныть. Когда Николай Павлович увидел этого поэта воочию, он не мог не рассмотреть детальнее столь обаятельного охотника за дамскими сердцами. Забавные кудри добавляли невинности Александру, что никак не вязалось с тем, что тот пробыл в ссылке. Со стороны же Пушкина, Романов излучал уверенность будто изнутри. Сразу видно – особа голубых кровей. Поэт видел царя олицетворением породистого кота. Важный, ровная осанка, походка уверенная, тонкие губы, которые при улыбке напоминают кошачью морду. Император даже во время игры двигался с грацией. Это не скрылось от глаз Александра. Он лишь надеялся, что высокопоставленный мужчина не заметит на себе пристальный, изучающий взгляд поэта. Во время игры они разговорились. Пушкин нашел в себе силы попросить о рассмотрении дела о своем друге Пущине, который сейчас был на ссылке. И каково было его удивление, когда император согласился. А после и вовсе разрешил поэту вернуться в Петербург. После этого события прошел месяц. Николай все-таки иногда вспоминал эти забавные кудри. Мысли об Александре не были навязчивыми. Они проскакивали редко. Но с каждым разом глубже задевая интерес императора. Наконец, в руках Романова оказался сборник стихов. Он прочел разом почти половину. Слог их автора был уникален. Одновременно простой, легкий, но в то же время загадочный. Красивый, утонченный. В нескольких строках он мог уместить запутанные чувства, которые окликались в каждом читателе. Николай заметил, что пара стихов были словно письмом в обертке из рифм. Будто они посвящены кому-то. Кому же они адресованы? Какая дама смогла охмурить этого поэта… Залезть ему под кожу, стать его музой, заставить его творить… Наверняка эти дамы и девицы довольны собой, рады безмерно и лелеют его стихи как зеницу ока. Николай закрыл книгу. Что-то он засиделся в раздумьях. Было уже за полночь, а императору не подобает портить себе режим, ведь страна не ждет. Последующие недели прошли как в тумане. Это были напряженные дни. У Александра на редкость пропало желание творить. Точнее, оно было, но стоило мужчине взять в руки пера, сесть за свой стол, где были разбросаны листки с текстами, его пальцы замирали. В голове что-то было. Что-то, за что поэт никак не мог ухватиться. Не мог понять, откуда источник этого странного чувства. Привкус чего-то столь сладкого и одновременно горького... От чего становится так легко на душе, но через мгновение сменяется тоской. Ему было нечего отправлять в печать. И вот, Пушкин сам не понял, как оказался в зале для аудиенции. С Николаем Романовым. Наедине. Почему никого не было кроме них? Время императора и весь зал только ради одного поэта? -Вы перестали писать, Пушкин? – Николай первым прервал тишину. – Что-то вас беспокоит или случилось что-то неприятное? -Никак нет, государь. – Пушкин смочил губы. Почему-то нервничал. – Вас это беспокоит? -Я же обещал, что буду читать ваши книги. – Царь рассматривал знакомые кудри и эти глаза… Похоже, в них и таился секрет обольщения поэта. -Просто…муза покинула меня на какое-то время. Мне сложно садиться за писание. -Звучит грустно. Я уж было подумал, что вы утратили тягу к писательству, сидя в имении. – Император встал со стула и обошел свой стол. – Откуда вы обычно черпаете вдохновение? -Можно сказать, что отовсюду. Красота и душа есть во всем, что нас окружает. – Поэт не отрывал глаз от движений мужчины. Все еще двигается так же грациозно. – Раннее утро, гроза, шумные улицы города…люди. -Так почему же муза решила вас покинуть? Неуютно в Петербурге? – Николай оперся на край стола. Эта поза была какой-то повседневной, будто слишком обычной для знати. -Если бы я знал, государь. Быть может…мне нужен новый толчок. Точка отправления. Что-то новое, что заставило бы меня писать и творить дни на пролет. -Например? – Император слушал внимательно. Серьезно ища причину и решение проблемы. -Что-то, чем я восхищаюсь. – Внезапно, Александр ощутил прилив смелости. Николай немного наклонил голову, пытаясь понять слова поэта, распутать их и собрать в понятный клубок. – Или кем-то… В комнате воцарилась тишина. Пушкин уже усомнился в своем бесстрашии перед царем. -Восхищение – это сильное чувство. Не каждый достоин быть превознесённым таким поэтом, как вы. – Романов замялся. Переставил ноги и сжал края стола. – Если не секрет, кто же все-таки удостоился чести привлечь ваше внимание? Пушкин сглотнул и опустил глаза. Сердце колотит по ушам, будто давая бедственный сигнал. Но он не может проигнорировать вопрос царя. Он сам по глупости поставил себя в такое положение. Слабоумие и отвага. Но он бы не был поэтом, если бы не действовал, как велят ему чувства. -Вы, государь. – Александр снова поднял глаза на мужчину, и увидел в них проблеск удивления. Затем эта кошачья улыбка. -Предлагаете мне стать источником вашего вдохновения, Пушкин? Музой, или же героем романа? – Император не понимал, почему это его веселит. Или же радует. Непонятное тепло разлилось за ребрами. Улыбка спала. Их взгляды вцепились друг в друга, пытаясь в тишине найти ответы друг в друге. -Хотите, чтобы я вам посвятил целый роман? О, Пушкин бы мог. Он бы все страницы книги описывал эти глаза, этот голос, эти губы, это утонченное тело, его грацию. Он бы посвятил каждую строчку его родинкам. Он бы восхвалял этого мужчину перед собой. И от этого стало стыдно. Кровь прилила к лицу поэта, будто он только что осознал свои слова и мысли. Как он мог так думать о самом царе? За такое в пору и на плаху отправить. Не то что ссылка. -Хочу. – Мысли поэта прервал этот голос. Но тон был другой, более тихий. Личный. Интимный. Пушкин снова сглотнул, его дыхание участилось. Этот вид понравился царю. Показался ему забавным и милым. -От чего так нервничаете? Вы сами предложили. Или ваш настрой так же непредсказуем, как обороты в ваших стихах? – Эта ехидная улыбка. Будто поэт попал в мышеловку и стал обедом для кота. -Ни в коем случае, государь. -Николай. – Мужчина наконец отлепился от края стола и подошел ближе к Пушкину. Поэт воспринял это как приглашение. Встал и тут же замер. Они одновременно понимали друг друга, и одновременно боялись пересечь черту, за которую больше нельзя будет переступить. Николай решился. Он притянул поэта к себе за предплечье, а Пушкин послушно приблизился, положил вторую руку на плечо императора. Его глаза упали на тонкие губы, и вот, он чувствует их на своих. Не было понятно, кто кого поцеловал первым. Кто встал на цыпочки, а кто наклонился. И это сейчас никого не волновало. Руки императора водили по спине поэта, сжимали и тянули сюртук, намереваясь снять. Пушкин же не мог позволить себе такой дерзости. Ненадолго. Ладони Александра стали водить по груди и ребрам царя, с каждым разом все смелее и наглее. Николай тянет поэта за собой и закрывает его между собой и столом. Прижимается бедрами, и тянется за повторным поцелуем. Теперь он влажный, торопливый, страстный. Дыхание участилось у обоих мужчин, комната в миг стала тесной, ласки обжигали, атмосфера была все интимнее. Руки императора ловко разобрались с сюртуком и рубашкой поэта. Он давил своим телом все сильнее. Затем спустился поцелуями по горлу мужчины под собой. Затем ключицы, соски. Такие ласки вызывали тихие вздохи с губ поэта. Они казались такими сладкими, такими соблазнительными. Еще. Николай толкает бедрами с такой силой, что Александр теперь полностью на столе. Император пользуется моментом и приподнимает ноги Пушкина так, чтобы те обняли его талию. Удобно устроился. Пушкин ахнул. Он не хотел отставать, так что решил тоже оголить грудь императора. Как и ожидалось, гладкая кожа. Николай скидывает фрак и все, что под ним находится. Полностью оголив свою верхнюю часть. Его рука тянется к поясу брюк Пушкина, сжимает выпуклость и слышит сдавленный стон. Императору это не нравится. Он тянет другую руку к щеке мужчины, его касание кажется нежным. Затем пользуясь расслабленным состоянием поэта, просовывает большой палец через зубы. Снова водит рукой по выпуклости в паху Александра и слышит уже открытый стон. Улыбается ехидно. Наклоняется к уху и шепчет: -Я хочу вас слышать, Пушкин. В отместку, Пушкин прижимает императора к себе ногами, от чего член Николая трется об пах поэта, вызывая блаженное мычание. -Саша. – Подправляет поэт. Николаю нравится. Он стягивает брюки поэта, кидая их под ножку стола. И вот он. Во всей своей красе и возбуждении. Так и просит внимания императора. И Николай более чем готов это обеспечить. У Пушкина будто кружится голова. Он снова ахает, когда чувствует теплую и влажную полость рта на своем члене. Боже. Сам Николай Романов сейчас перед ним на коленях, делает ему минет. Ни в сказке сказать, ни пером описать. Пушкин выгибается и стонет. Немного качает бедрами, прося больше, а в ответ Николай берет глубже. Так тепло, приятно. Шершавый язык водит по уздечке, заставляя поэта стонать и откидывать голову назад. Он хватается руками за край стола, костяшки белеют, низ живота приятно зудит. -Коля..Ах! – Пушкин стонет и выгибается на встречу, затем прикусывает нижнюю губу, чтобы не кричать на весь дворец. Николай чувствует соленый вкус во рту. Смог все-таки довести поэта до оргазма. Пришлось глотать, ведь на полу был ковер, пропажу которого бы заметили. А оставлять его со следом спермы царь не хотел. Не красиво, да и грязно. Кроме него тут еще люди есть. Но император был не против. Он был горд собой, доволен, что смог увидеть, как мужчина перед ним так сладко разваливается при оргазме. Пушкин приходит в себя. Он впитывает вид царя, пытается запомнить каждую деталь. Затем тянет его к себе и жадно целует. Чувствует послевкусие своего оргазма на его языке, что возбуждает его сильнее. Пушкин полностью переносит вес на Романова, и они падают на этот самый дорогой ковер, продолжая целоваться. Губы поэта спускаются ниже, его руки слегка дрожат и пытаются справиться с брюками императора, на что Николай е может не улыбнуться. Удостоившись маленькой победы, Пушкин тянет штаны ниже, оголяя член Николая. На секунду замирает. Он был немного иным, нежели его представлял себе поэт. Он был аккуратным и длинным. -Не смотри так пристально. Это смущает. – Усмехается Николай, тяня руку и запутываясь пальцами в кудрях Александра. -А больше вас ничего не смущает? – Спросил поэт, намекая на всю эту ситуацию. Двое мужчин. Мало того, сам царь при таком непристойном занятии. -Смущает. То, что вы до сих пор здесь, а не в моей кровати. – Ехидная улыбка, соблазнительный взгляд, многообещающий тон. Все это кружит голову. И вот оба мужчины привели себя в более-менее пригодный вид, но сюртук и фрак решили не одевать. Они тихо вышли из зала для аудиенций, оба молча прислушивались к звукам дворца. Затем Николай хватает запястье Александра и тянет за собой по темному коридору. Пушкину казалось, что они в лабиринте. Николай заворачивал за углы, останавливался, вслушивался и прятался от слуг, пока не достигли больших дверей. От остальных дверей во дворце они будто ничем и не отличались. Как только дверь за ними закрылась, Пушкин чувствует, как нежные руки обнимают его, ласкают грудь и живот. Так чувственно и томно, что тело сразу тает, поддаваясь столь сладким касаниям царя. Николай целует затылок поэта и тянет его за собой к кровати. -Впервые за столь долгие годы чувствую себя незрелым развратником. – Он улыбается, его руки уже без стеснения раздевают тело Александра. -Уверены, что хотите быть именно таким героем моих произведений? – Мужчина выгибается, помогает рукам царя, затем сам проявляет инициативу, раздевая Николая. -Все что угодно, лишь бы вы думали обо мне, пока творите. Николай снова утянул поэта в чувственный поцелуй. В конечном итоге, они оба исследовали друг друга. Руки не покидали теплого тела ни на миг, вздохи наполнили комнату, учащенное дыхание и влажные звуки поцелуев. Никто из них не получал таких ласок раньше, и сейчас они утоляли голод друг друга в царской постели.