Между бокалами: вторым и третьим

Кайя-после-возвращения совершенно другой человек. И то, что… «путешествовать» уходил не он, а Дилюк, по сути ничего не меняет. Дилюк смотрит на эту новую версию, на это все: цацки, вышитую накидку, вырез на груди, обтягивающий жилет (и далее, и ниже) и думает, откуда что взялось. Обаяние Кайи густое, как болотные испарения, того и гляди задохнешься. — Ма-а-а-стер Дилю-у-у-к, — тянет Кайя насмешливо над бокалом вина. Дилюк пока что неопытный бармен, но готов прозакладывать свою новую должность — к тридцати Кайя сопьется. Есть ли ему до этого дело? Можно соврать, а можно ответить честно (но не хочется). Неопытный бармен, но зато опытный, профессиональный убийца, Дилюк охотится безжалостно. А Кайя ставит ему палки в колеса. — Ма-а-а-стер, — тянет он утомленно, глядя на трупы разбойников. Дилюк считает, со стороны Кайи было бы вежливо и уместно сделать вид, что они оба просто наткнулись на них посреди ночной прогулки. На них и друг на друга. Рыцари Ордо бродят где-то неподалеку, перекликаясь. Под светом луны Кайя все еще смугл, но как-то по-новому бледен. Подтон его кожи цвета усталости. Дилюк может поклясться, он постройнел. Из-за этого стал туже затягивать пояс, жилет. Истончился. Кайя истаивает – вот верное слово. Однажды, когда его не было дома, Дилюк заглянул к нему, запрыгнув прямо в приветливо открытое окно. У Кайи появилась своя квартира. Одна комната, просторная, но совершенно пустая, если не считать узкой кровати и шкафа. Отсутствующие шторы, стены в побелке. Дилюк снял перчатку и прикоснулся к одной из них, и ладонь у него стала бледнее, чем была до этого. Сумрачная кухня, колченогий стол, один стул. В пустых шкафчиках один стакан, один винный бокал, пара тарелок. Приборов Дилюк так и не нашел. В прихожей – запах пыли. Перед уходом Дилюк повернулся лицом к квартире. Она свидетельствовала о том, что с ее хозяином, кажется, что-то не так. Даже если с Кайей что-то не в порядке – Дилюку до этого не должно быть дела. Кайя замораживает кровь на лезвии меча, а потом небрежно ее счищает. Его напускной лоск, в отличие от хлопьев замороженной крови, все еще держится. Рыцари, кажется, все ближе. — Сейчас, — говорит Кайя, обращаясь к мечу, — мне нужно будет проверить лезвие. На это у меня уйдет секунд тридцать. Итак… Он начинает обратный отсчет, купая меч в лунном свете. Сияние отражается в его левом глазу (правый скрыт под повязкой). Дилюк ныряет в тень. — Пять, четыре… — наступает тишина, и Дилюк оборачивается. Кайя молчит, лицо у него совершенно пустое. Глаз полуприкрыт. Всю тяжесть совершенного подвига ему придется взять на себя. Он дышит практически незаметно. Рыцари врываются на поляну — лязгающие, слишком шумные. — Составляйте опись, — говорит Кайя и добавляет ядовито, — моих деяний. Меч со свистом входит в ножны. Дилюк удаляется. Есть вещи, которые настолько глубоко пустили корни в его памяти, что даже думать о них ему не нужно. Среди них: секрет незаметного передвижения, отличие весенней почвы на виноградниках от осенней, пара десятков надежных способов пытки. Несколько рецептов тихого убийства. То, какой длины ресницы у Кайи. Предполагаемая разница между двумя бокалами «Полуденной смерти» и тремя. Поэтому он уточняет у Чарльза: — Это второй? — Чарльз кивает. Дилюк наполняет бокал: побольше льда — в Мондштадте он не дешевле спиртного — поменьше вина. Два года, пять, десять — дайте только срок, и бармен-Дилюк достигнет того же уровня мастерства, что и Дилюк-убийца. Забывшись, он подносит бокал неслышно, и прикорнувший Кайя не просыпается. Он дремлет, прислонившись к окну, и на мгновение напоминает Дилюку мечту о смерти. — Чарльз, сколько? — спрашивает Дилюк, возвращаясь к стойке. У всего есть свой срок годности, в том числе у его спокойствия. — Один бокал, говорю же вам, — Чарльз тоже не самый терпеливый человек в Мондштадте. — Покрепче и безо льда, налить до краев… Это все равно что два бокала от Дилюка. Теперь перед Кайей стоит третий. Даже если Кайя не сопьется к тридцати годам (не покалечится, не разочаруется окончательно, не сойдет с ума, не потеряет последнюю надежду, не сгинет в неизвестности, не пожертвует собой ради кого-то, не возьмет на себя чужую вину, не умрет в конце концов) даже тогда кто сможет гарантировать, что этого не случится к его тридцати двум? Тридцати пяти? Дилюк наливает воды в бокал, подменяет им «Полуденную смерть». В этот раз Кайя просыпается. В его глазу полопавшиеся сосуды, волосы скорей всклокочены, чем «в художественном беспорядке». Он выглядит как главарь разбойников, переделавший украденную рыцарскую форму под свои варварские вкусы. На нем она смотрится дешевой подделкой. — О, ты мне повторил, как ми-и-и-ло, — тянет Кайя, и Дилюка передергивает от его тона. Кайя облизывает подсохшие губы с жадностью, которую бармен-Дилюк узнает, приникает к бокалу. Пьет-пьет-пьет до дна, кадык ходит на шее. Допив, переворачивает бокал над макушкой и встряхивает его — на волосы не падает ни капли. Странный жест. — За первый бокал я заплатил, сколько я должен за этот? — Кайя подпирает щеку рукой, смотрит из-под ресниц. Золотистые отсветы огня из лампы у него на лбу, на груди в вырезе рубашки; стекляшка в ухе празднично сияет. Пародия на рыцаря, волк в овечьей шкуре. — За счет заведения, — сухо отвечает Дилюк, перекатывая во рту непроизнесенное «уходи». Коктейль прячет за спиной. — Это же была вода? — уголок рта приподнят в улыбке. — Она, — подтверждает Дилюк. — Ты думал, я не пойму? — а еще Кайя щурится. — Может быть. — Только накидавшиеся пьяницы не отличат воды от спиртного. Ты решил, я уже из таких? — Так и есть, — говорить правду легко. Кайя и улыбается, и щурится. — А хоть бы и так, — говорит он, — какая тебе разница? — Никакой. Оглушительная пауза. — Благодаря тебе у меня прибавилось работы, мастер Ди-и-и-люк, — Кайя устраивается поудобнее, перетекая из одной позы в другую гладко и очень опасно. Каждое его движение Дилюк ощущает как призыв взять в руки оружие. — Благодаря тебе у меня тоже, — огрызается Дилюк. — Ты был у меня в гостях, — Кайя укладывает подбородок на переплетенные пальцы. — Это упре… — Как бы я посмел, — перебивает Кайя. — Ты оставил мне приглашение: окно было открыто, — в этот момент Дилюк гордится своей сообразительностью. — Ты мог бы отказаться, — отзывается Кайя, снова ласково щурясь. … Вот это Дилюку не приходило в голову. Кайя чешет подбородок и щеку большим пальцем, глядя на него. Улыбка его истаивает, и кажется, словно с него падает какое-то заклинание — становится заметно, что меховая оторочка накидки потрепана, воротничок рубашки застиран, вышивка на жилете выцвела, и кое-где из нее торчат нитки. Кайя выглядит полусонным, отстраненным, почти равнодушным. Дилюк смотрит на него, прикусив губу. Воздух в таверне нагретый и спертый, пахнет подкисшим вином, чадом ламп, пролитым пивом, жареным мясом, которое подавали в таверне столько времени, что, распили ножку любого стула – на срезе она будет пахнуть только им. … Кайя пахнет иначе. Дилюк почему-то уверен — наклонись он пониже, и уловит это: запах теплой, чистой кожи с терпкой ноткой сожаления; душистый привкус солнечного света и созревшего летнего луга в его пятнадцать лет. — И, раз уж так все вышло, я мог бы отдать визит, — тихо предлагает Кайя. И на мгновение Дилюк почти соглашается. Ему нечего прятать: в их… в его городском особняке ничего не изменилось. Дилюк почему-то думает про главную спальню – большую, ритуально забитую мебелью настолько, что по ней приходится пробираться, следя, чтобы ни обо что не стукнуться. Он ненавидит в ней просыпаться. И гостиную, настолько же заставленную, тоже не любит. Из-за обилия мебели она вечно кажется сумрачной и тесной, живого в ней — лишь пластичные, движущиеся тени. У Дилюка постоянно ощущение, словно по комнате бродят порталы Бездны и только и ждут, чтобы выплюнуть в него парочку магов. И если Кайя… — Ну-у-у, — тянет он. — Позови меня к себе, — говорит Кайя. Его взгляд, кажется, мечтательно сияет, а слова будто бы обладают силой крио. Дилюк примерзает к месту. Просьба Кайи кажется ему принуждающей, липкой, он, как паук, выпускает в сторону Дилюка тоненькую паутинку нарождающейся связи. И надеется, что она приживется. Молчание между ними растворяет ее. — Спокойной ночи, — наконец говорит Дилюк, дождавшись, когда последний проблеск тепла исчезает из глаза Кайи. Разворачивается и уходит. Оглядываться ему не интересно. — И что мне с этим делать? — спрашивает Чарльз, глядя на выдохшийся бокал «Полуденной смерти». — Утилизировать, — отрубает Дилюк и торопится уйти, уже не слыша, что там отвечает ему Чарльз. Лестница, несколько шагов, еще лестница – и он отпирает дверь в свое логово. Чердак «Доли ангелов» совершенно пуст, если не считать единственного стола и дивана в углу. Лишь до анонимности гладкое дерево пола и стен, пара окон. Помещение, в котором обитает только пластичная, ясная пустота. Она – и Дилюк. Когда-то здесь не было вообще ничего, и Дилюк приходил сюда подремать в обеденный перерыв, прислонившись к стене. Он открывал глаза и видел лишь свет и полупрозрачные тени от оконного переплета, танцующие на полу. Сначала он начал здесь работать, затем спать, после — жить. Дилюк подходит к одному из окон, открывает его как можно тише, снимает ставни. Воздух теплый, как подогретое молоко. Звезды томно мерцают, ветер лениво колышет плющ на стене дома напротив. Дилюк видит макушку Кайи. Он стоит и ждет. Ветер шевелит его волосы, мех накидки. Кайя ждет, ждет и ждет, — Дилюк смотрит на него — потом разворачивается и уходит. Ночь непроглядна. В тени от Кайи остаются только светлые рукава, на свету походка его неуловимо меняется: за ним ползут длинные, тяжелые тени его будущих подвигов. У поворота Кайя останавливается. Его накидка похожа на постаревший флаг забытого королевства, который он зачем-то накинул себе на плечи. Наверное, из жалости. По повороту головы видно, куда Кайя глядит. Дилюку кажется, что отвернуться было бы подло, но смотреть на это выше его сил. Когда он открывает глаза – на улице уже никого нет. Дилюк закрывает окно. Снаружи темно — и внутри темно тоже. Под веками у Дилюка тьма. И он думает: этот день не последний. Бокалов все еще два. Быть может, завтра он сможет что-нибудь изменить. Быть может, что-нибудь сможет изменить Кайя. Но, может быть, нет. Тридцать, тридцать два года, тридцать пять лет… Сколько бы их ни было в итоге. Дилюк будет здесь, сколько получится. Столько, сколько будет нужно. Он только надеется, что окно в комнату Кайи будет открыто и впредь.