Все тени мрачного аида...

Это было эоны спустя, когда мои волосы стали по цвету неотличимы от асфоделевых полей, а в жилах застыл ихор мрачного аида — чёрный вместо золота олимпийцев или багрянца смертных. Это было эоны спустя — спустя смерть и невозможность умереть, спустя терзающее отчаяние и слёзы в шерсти Цербера, спустя глоток за глотком забвения Леты и ласковые руки царя и царицы. Это было эпохи спустя — нога повелителя солнца ступила на земли Подземного мира. И я… Я была к этому не готова. Я плела венок — асфодели, бессмертник, цветы граната — на мирных берегах Ахеронта, я напевала колыбельную, вплетая её отзвуки между острых стебельков, и я бы пустила венок по воде, напоив водами Леты, как делала десятки раз до этого, позволяя одной из бродящих в этом нескончаемом сумраке душ обрести надежду — или окончательный покой. В загробный мир не падает взгляд мойр без необходимости, а я? я давно стала краской на незаконченном портрете, а не нитью великого Гобелена — и всё же, готова поклясться, в тот момент все три девы-старухи мстительно ухмылялись. Потому что меня окликнул голос, который я не надеялась — надеялась никогда больше не — услышать. Он не узнал меня, этот безупречный золотой мальчик, достойный сын безжалостного Зевса. А я узнала его. Конечно. Конечно, ведь высокомерные боги так легко и играючи ломают судьбы и души смертных, получив или не получив желаемое. А потом эти чудовища с прекрасными ликами восхищаются чужой агонией, млеют от алой смертной крови и — забывают о сломленных жертвах своих страстей, переключая внимание на новые живые игрушки. Конечно. Конечно, память жертвы намного крепче, намного дольше хранится в ней образ причины мучений — жажда в золотых глазах, гнев на нечеловечески прекрасном лице, пламя слов, обжёгших душу и оставивших незримое клеймо проклятья. Ревнивый, незримый, вездесущий взгляд, пьющий каждое моё движение и слово. Скользящие по выгоревшей коже в попытке хоть так коснуться того, в чём было отказано, золотые лучи — и то было не по-своему милосердное солнце Гелиоса. Любовь небесного бога — одержимость, возведённая в абсолют, нелогичная и принимающая зачастую чудовищные формы. Я знаю, мои глаза становятся почти белыми. Белыми от пепла погребальных костров, белыми от уже пролившихся и ещё непролитых слёз измученных матерей и дочерей, белыми от безжалостного света видений будущего и прошлого. Первые столетия после своего изменения я принимала в себя весь груз чужой боли, я позволяла тяжести горя и бессилия, ненависти и тоски, всему тому, что тянуло к земле души моего народа и мириадов иных народов, осесть в моей необратимо искалеченной душе. Так было легче. Так было проще. Так я просыпалась от чужих кошмаров, а не от своих. Я — богиня отчаянья. Я могла бы обрушить это чувство на чужие головы, я могла бы поймать между этими липкими паутинками любого: и смертное существо, и великого героя, и самого могущественного бога, ведь даже им — им, бессмертным, могущественным, так старательно непохожим на людей — ведомо оно! И всё же, всё же… …Истинная суть проклятья Мусагета это или остатки моей умершей в муках человечности..? …Как может душа, ставшая долиною пепла, цвести чем-то, столь похожим на сострадание..? …Папа, я так бы хотела — их, вас, себя — возненавидеть… …И всё же я — богиня ещё и надежды. Поэтому я почти не дрожащими руками скрепляю недоплетённый венок и бросаю его в могучий Ахеронт — о, прародитель Хаос, пусть хоть кому-то повезёт. И оборачиваюсь. И только тогда безжалостное солнце узнаёт меня. Я уже говорила, что память богов коротка? Забудьте. Если они любят — или думают, что любят? — то слишком легко вспоминают каждого из тех, кому не повезло стать объектом их мании. Или на этот раз дело было в том, что собственная божественная сила пошутила надо мной, изменив — но так, что однажды из зеркала на меня слишком древними и мёртвыми глазами взглянула троянская царевна пятнадцати, наверное, вёсен от роду, синеокая и смешливая, ещё не обожжённая солнцем, подобно нерождённый тогда Икару, ещё не проклятая дважды — под видом дара и в отместку за отказ? «Кассандра..?» неверяще выдыхает Сребролукий, делая шаг вперёд. В моих волосах играет фальшивое солнце (в мире мёртвых нет солнца), и я почти осознанно делаю шаг назад. За моей спиной с мерным бегом волн Ахеронта сплетается шелест чёрных крыльев, и я знаю, что над нами кружит молчаливый Танатос, готовый вмешаться, если я позову на помощь. Я не зову. Я улыбаюсь — криво, насквозь неправильно, скорее как Отчаяние, чем как Надежда. Надеждой я начала становиться лишь в последние столетия, в ласковых руках царицы Персефоны, в одобрительном молчании владыки Аида, в дружеских объятьях чёрных крыльев и ласковых рук Танатоса и Гипноса, в нежности взгляда того, кто, как и я, скован цепями собственной сути. Отчаяньем я была дольше, намного дольше — с того момента, как в первый раз вступила под своды храма Пифия. Божественное благословение оставляет свои следы, как и божественное проклятье. Но я избавилась и от тех меток, и от любых других. Ты ревнуешь, бог солнца, видя в моих глазах вместо своего золота изначальную синеву, то и дело сменяемую молочным туманом над реками моего нового дома? Ты завидуешь, видя, как легко чёрная ткань подземного мира — не одежды твоей жрицы! — касается моей кожи, нетронутой тобой? Ты злишься, когда в лучах твоего света блестят в моих волосах антрацитовые совиные и разноцветные петушиные перья? Горюешь ли ты, понимая, что я стала недосягаема в тысячу крат боле, чем при жизни, когда молила кровожадных богов о снисхождении хоть для кого-то из обречённой моей Трои? «Я не знал…», одними губами, выцветая глазами от жаркого летнего солнца до больного волчьего золота. Я знаю, что сейчас он видит — меня. Меня, в распадающемся теле бродящую среди живых, незаживающие раны, безумие в бледно-золотых глазах, невозможность умереть или хотя бы отдохнуть. Его проклятье крепче любых цепей держало меня, расколотую душу, по песчинке опадающую к берегам Леты, прикованной к миру живых. Погибель таится в деталях. Погибель таится в деталях, и сказав, что я буду страдать от своего-его-нашего дара вечно — он позволил этим словам воплотиться самым буквальным из смыслов. И сейчас он видит это. Спустя эоны и эоны, эры и эпохи, новая встреча: бог и его жрица, не любящая и в неё влюблённый, жертва и палач. Чудовищная ирония, шутка Плетельщиц, близость на расстоянии удара. И, о, близость, столь нежеланная: бог пророчеств и богиня-пророчица, поневоле видящие друг друга во всей — не слишком приятной для обоих, скорее всего — красе. «Незнание закона не освобождает от ответственности», цитирую я кого-то из недавно умерших. «Незнание сути не освобождает от последствий». У моей ноги незаметно распускается алый мак, подбадривающе щекоча лепестками обнажённую лодыжку. Они неразлучны — смерть и сон, Танатос и Гипнос, по-разному прекрасные и одинаково ласковые. Часть моей сторге. Я смотрю прямо на солнце, не моргая и не отводя глаз, и он смотрит на меня также — прямо и не сводя глаз. Упрямо сжатые губы, раскалённый взгляд, намёк на раскаяние, но, о, конечно же, не на вину. Никто из нас не побеждает в поединке взглядов. И он уходит. И он вернётся, мы оба знаем это слишком ясно, несмотря на то, что он — часть эпического полотна, а я — незаконченная картина.