Кошмар

Перед глазами до сих пор стоит тот ужасный момент – его смерть, резкая, внезапная, произошедшая прямо от рук Майкла. Кажется, не проходит и дня, чтобы Майк не терзал себя за совершенное. Сначала, конечно, он пытался оправдаться, убеждая себя, что не предвидел такого исхода, что всё произошло случайно, что он не мог знать… Но эти слова, эти пустые оправдания, как пыль, развеялись на ветру, оставив после себя только горькую правду. Он был идиотом. Идиотом, из-за которого погиб его брат. Сначала Элизабет, её светлая улыбка теперь лишь призрачное воспоминание, призрак, преследующий его в кошмарах. Потом Эван… Теперь и он лишь пустота, оставшаяся в сердце. Майкл остался один. Совершенно один. Уильям, на которого легла тень гнева, не разговаривает с Майклом. Не смотрит ему в глаза. Не взаимодействует никоим образом. Лишь холодное безразличие – ледяной панцирь, отгораживающий его от всего мира, включая собственного сына. И Майкл понимает. Он понимает всё слишком хорошо. Понимает, что это не просто молчание, не просто обида – это наказание. Жестокое, неумолимое наказание за совершенное убийство. Наказание, которое пожирает его изнутри, с каждым днем, с каждым вздохом, с каждым мучительным воспоминанием, возвращающим его в тот ужасный момент, в тот миг, когда он лишил жизни того, кто был ему... Дорог? Он остался один, один с тяжелым бременем вины, один с призраками прошлого, один под осуждающим взглядом отца, один… в пустоте, оставшейся после смерти его брата и сестры. Для Афтона это наказание – жизненное заключение в клетке собственного отчаяния. Кошмары, прежде мучившие Майкла, словно обрели новую, более изощренную форму, проникнув в самые потаенные уголки его разума. Это уже не были просто повторяющиеся видения, это был медленно разворачивающийся кошмар, пронизанный нарастающим ужасом. Сначала, как и прежде, он наблюдал со стороны: Сам Майкл и его друзья тащили маленького Эвана к пасти Фредбера. Эван кричал, его крик пронзительный, отчаянный, отзывающийся в самом сердце Майкла. Маленькие ручки отчаянно цеплялись за всё, за что только можно, но всё бесполезно. Он плакал, слёзы текли по его испачканному лицу, маленькое тельце корчилось в агонии. И затем…Бам!… И Эван, раненный, на грани смерти, на волоске от небытия, его дыхание прерывистое, хриплое… Но в этот раз… в этот раз всё было иначе. Сон изменился, переродившись в нечто более личное, более ужасающее. Перед Майклом стоял не просто образ Эвана, а сам Эван – его младший брат, бледный, словно мраморная статуя, с огромными, полными ужаса глазами, которые отражали весь ужас пережитого, весь накопившийся страх. Слёзы медленно катились по его щекам, оставляя за собой блестящие дорожки, а тонкие пальчики сжимали свою игрушку в руках, словно цепляясь за неё в отчаянной попытке сохранить остатки своего мира. Тишина повисла между ними, густая, давящая, словно физическое присутствие смерти. Эван, наконец, заговорил, и его голос, такой родной, такой знакомый, был одновременно и чужим, неестественным, искаженным, как будто пропущенный через фильтр ужаса. Слова вырывались у него с трудом, словно сквозь вату. — Скажи… я правда… заслужил смерти? — прошептал он, его голос был едва слышен, словно доносился из далёкой глубины. Эти слова, простые, но полные безысходности, пронзили Майкла до глубины души. Его сердце заколотилось, барабаня в груди, как сумасшедшее. Он тяжело задышал, начиная мотать головой, пытаясь стереть это ужасное видение. — Нет… Нет… Никто не заслуживает смерти… А ты особенно… — наконец смог заговорить Майкл, делая шаг вперёд, шаг навстречу брату. Но Эван отступил назад, словно отшатнувшись от прикосновения чего-то мерзкого, от чего нельзя было избавиться. — Тогда почему ты меня убил? — Вопрос Эвана прозвучал тихо, но с такой силой, с таким ледяным спокойствием, что Майкл замер на месте, словно окаменел. Его глаза, расширившиеся от ужаса, беспорядочно метались по лицу брата, пытаясь найти хоть какой-то намек, хоть какое-то оправдание, хоть что-то, что помогло бы ему избежать этой невыносимой, невыносимо тяжелой правды. Он пытался что-то сказать, найти слова, которые объяснили бы, оправдали бы, хотя бы немного смягчили ужас происходящего. Но оправдания не было. Он искал его, рылся в своей памяти, в глубинах своей замученной души, но не находил. Слова застревали в горле, комом застрявшем в трахее, не в силах прорваться наружу. Тишина повисла между ними, густая, давящая, словно физическое присутствие смерти. Эта тишина была хуже любых криков, хуже любого насилия. Она была пустотой, бездной, в которую Майкл проваливался всё глубже и глубже, с каждым мгновением чувствуя, как его поглощает отчаяние. Он видел в глазах Эвана не только боль, но и… разочарование. Разочарование, которое было куда страшнее боли, куда страшнее самой смерти. Это было разочарование брата, который любил его, доверял ему, и который теперь, в этом жутком, нереальном сне, видел его убийцей. — Я… я… — промямлил Майкл, голос его был слабый, хриплый, едва слышный, словно он уже сам находился на грани смерти. Слова вырывались с трудом, словно из каменной глыбы. Он пытался найти хоть какое-то объяснение, хоть какой-то намёк на оправдание, но его язык заплетался, мысли путались, и он понимал, что все попытки тщетны. Все его оправдания, все его отговорки, звучали бы сейчас как пустые, лишенные смысла звуки, словно шепот ветра в пустом пространстве. Он не мог скрыть правду, даже если бы очень хотел. Правду, которую он, возможно, сам не до конца осознавал, но которая прожигала его изнутри, как раскаленный металл. Перед ним стоял его брат, призрак его прошлого, обвиняющий его взгляд, и никакие слова не могли изменить этого ужасного факта. Майкл осел на колени, словно подкошенный внезапным ударом. Тело его тряслось, словно в лихорадке, а слёзы, которые он так отчаянно пытался сдержать, наконец, прорвались наружу, катясь по его щекам горячими, солеными ручьями. Ему было страшно. Невыносимо страшно. Страх, пронизывающий до костей, смешивался с болью – острой, жгучей, разрывающей его изнутри. Он смотрел на Эвана, и Эван смотрел на него. В глазах Майкла – бездна боли, отчаяние, стиснутое в тисках безысходности, и глубокое, всепоглощающее раскаяние. В глазах Эвана… в них не было ничего из того, что Майкл ожидал увидеть. Было разочарование, глубокое, пронзительное, как удар ножом в сердце. Было отвращение – холодное, ледяное, которое пронзало Майкла сильнее любой боли. А ведь раньше… раньше всё было совсем иначе. Раньше в глазах Эвана он хоть и видел обиду, горечь, но никакого отвращения не было. — Прости, прошу… Эван, прости… Я не думал… я… я не хотел… — слова застревали в горле, превращаясь в хриплый, невнятный шепот. Майкл не мог составить даже одного адекватного предложения, мысли его путались, слова рассыпались, как песок сквозь пальцы. Слёзы текли уже свободно, застилая всё перед его глазами пеленой боли и отчаяния. Он протянул руку к Эвану, с отчаянной надеждой, с глупой, наивной верой, что сможет прикоснуться к нему, обнять его. Но вместо тепла и утешения он получил резкий, неожиданный шлепок по ладони. — Не прикасайся ко мне, — голос Эвана прозвучал твердо, хладнокровно, без тени прежней детской мягкости. Слёзы на его лице, как будто застыли, не катились, не смывали следы крови, оставаясь ледяными, неподвижными каплями на бледной коже. Он уже не был тем плаксивым мальчиком. В этом кошмарном сне, в этом искаженном отражении реальности, роли поменялись. Майкл, прежде сильный и смелый, стал слабым, разбитым и виноватым, а Эван, жертва, превратился в холодного, несгибаемого судью, который выносил свой вердикт. И это было, пожалуй, самое страшное наказание из всех. — Эван, мне правда жаль… прошу, прости… — слова эти, повторяющиеся снова и снова, словно заевшая пластинка, вырывались из горла Майкла с отчаянной, безнадежной мольбой. Он повторял их механически, бездумно, как мантру, надеясь, что повторение этих слов хоть как-то смягчит ужас происходящего, хоть как-то приблизит его к прощению, к хоть какому-то примирению. Но младшему Афтону это, казалось, надоело. Его терпение, и без того истощенное, лопнуло, как переполненная чаша. Слёзы снова хлынули из глаз, уже не тихими ручейками, а бурным потоком, и руки сжались в кулаки, костяшки побелели от напряжения. Игрушечный медведь, до этого момента, крепко сжатый в его руках, выпал, упав на бездонное, чёрное пространство, которое окружало их, и растворился в нем, как мираж на рассвете. — Да что ты заладил: "прости меня", "я не хотел"! — крик Эвана пронзил тишину, рассекая её, как молния, разрывая на части ту тонкую нить надежды, которая ещё теплилась в сердце Майкла. — Ты думаешь, что этого достаточно?! Ты думаешь, что твои извинения вернут меня к жизни?! Ты думаешь, что я прощу тебя, Майкл?! — его голос дрожал от боли и гнева, от несправедливости, которая тяготила его, как груз на плечах. Каждое слово было обвинением, каждое слово было ударом, наносящим всё новые и новые раны. Майкл, наблюдая за этим взрывом эмоций, всхлипывал, его тело сотрясалось от рыданий. Он смотрел на Эвана, на этого маленького, измученного мальчика, не сдерживая слёз. Эван, лицо которого было искаженно яростью и горем, начал приближаться к Майклу. Майкл, наблюдая за этим медленным, неотвратимым приближением, машинально вытирал слёзы, которые всё ещё текли по его щекам, оставляя за собой мокрые дорожки. Он хотел сказать что-то ещё, попытаться объясниться, снова извиниться, но прежде чем он смог произнести хоть слово, холодные, цепкие пальцы Эвана сомкнулись на его горле, стиснув его в смертельном объятии. Ощущения были ужасающе реальными. Не просто кошмарное видение, а настоящая, физическая боль, пронзающая его тело, оставляющая ледяной след на коже. Холодные руки Эвана, словно стальные тиски, сжимались всё сильнее, сдавливая горло, перекрывая дыхание. Слёзы текли уже рекой, и не только у Майкла, но и у Эвана. Его лицо было перекошено от ненависти, от боли, от того отчаяния, которое Майкл сам же и породил. Руки Майкла, инстинктивно, машинально, попытались отстранить руки брата, убрать их с шеи, ослабить эту смертельную хватку. Но это было бесполезно. Хватка Эвана была невероятно сильной, железной, непоколебимой, словно он хотел задушить в нём не только жизнь, но и саму память о случившемся. Эван сдавливал шею Майкла всё сильнее, крича о своей ненависти, о той боли, которую ему причинил его старший брат. Его крики были пронизаны ядом, отчаянием и безысходностью. Вскоре дышать стало почти невозможно. Воздух словно кончился, лёгкие горели огнём, а в голове стоял гул, заглушая все звуки вокруг. Майкл, который до этого пытался сопротивляться, перестал. Его тело ослабло, он мог лишь беспомощно смотреть на Эвана сквозь пелену слез, сквозь эту белую пелену, в которой размывались черты лица брата. — Прости… прости меня, Эван… — прошептал он, голос его был уже еле слышен, — Я… я правда люблю тебя… ты всегда был… таким хорошим… таким… — но слова застряли в горле, не в силах пробиться сквозь сдавливающую хватку. Руки Эвана сжались на его шее ещё сильнее, окончательно перекрывая доступ воздуха. — Хватит! Закрой свой рот! — прокричал Эван, его голос был полон ярости и отчаяния, и это были последние слова, которые услышал Майкл, прежде чем темнота поглотила его полностью. Майкл резко проснулся, сердце бешено колотилось в груди, словно пыталось вырваться наружу. Он лежал в холодном поту, простыни прилипли к его телу, а в горле стоял неприятный, сдавленный ком. Довольно резко, с рывком, он принял сидячее положение, руки инстинктивно потянулись к шее, сжимая её, словно пытаясь ослабить невидимые, но всё ещё ощутимые тиски. Тело дрожало, как осиновый лист на ветру, а слёзы, горячие и соленые, текли по щекам, капая на одеяло, оставляя на нём темные, размытые пятна. — Э… это был сон, да…? Очередной кошмар… — пробормотал он, голос его был слабый, хриплый, словно после долгого крика. Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла слабой, кривой, и быстро сменилась напряженным, измученным выражением лица. Затем он вдруг начал надрывно смеяться, смех его был более похож на безудержный спазм, чем на радость. В порыве отчаяния он снова схватился за горло, на этот раз уже самостоятельно сдавливая его, словно пытался задушить самого себя, повторить ужасные ощущения сновидения. В его действиях была какая-то дикая, безумная логика, попытка приручить ужас, удержать его в своих руках, понять, ощутить его границы. Потом хватка ослабла, пальцы разжались, и тыльная сторона руки машинально стала вытирать слёзы, словно пытаясь стереть с лица следы этого ужаса. Он сидел на кровати, окруженный тишиной и мраком своей спальни, но внутри его бушевала буря. Воспоминания о кошмаре были слишком реальными, слишком живыми, и он понимал, что спокойно уснуть ему сейчас не удастся. Мысль о том, что подобные кошмары будут повторяться, навевала на него холодный ужас. Сколько ещё он сможет выдержать? Как долго он сможет противостоять этому наплыву ужаса? И наконец, главный вопрос мучил его сильнее всего: как скоро он сойдет с ума?