Мост

«Речка заберëт всë моë тепло

И поможет сдаться

В начале ноября идиоты запоют

О желаньи прыгнуть и найти приют»

      Вокруг слишком серо. Настолько, что глаза перестают воспринимать действительность чётко и уже даже не пытаются — зачем, если всё расплывается, скрадывается, стекает. Дождь идёт уже, наверное, недели полторы. Монотонно, беспрерывно. Он уже сам от себя устал, но вынужденно капает на землю. Потому что так, наверное, кому-то надо. Ангелина живёт по этому же принципу. Кому-то зачем-то надо. Но, честно признаться, не ей. Внутри абсолютно, безгранично, невыносимо пусто. Ангелина не устала, она не отказывается чувствовать. Ей просто нечем. И незачем. В какой-то момент нить накаливания устала дрожать, вырабатывая свет, и лопнула. Тихо-тихо, незаметно. И в глазах потемнело. Будто было одно единственное окно в тёмном городе, где горел мягкий оранжевый свет, а потом раз! и не осталось ничего. У Ангелины внутри теперь этот город, а она лежит где-то посреди его замершей улицы и не может подняться.       Изосимова всегда куда-то бежала, что-то преодолевала. Растила сына, управляла ломбардами, хоронила мужа. Из тех препятствий, которые она преодолела, можно проложить мост через какую-нибудь реку. А сейчас сил не осталось не то что переступать, даже переползать через препоны. И поэтому Ангелина стоит на реальном мосту, который станет её последним препятствием. Нева соединяется с небом через тонкие нити дождя, два пространства смешиваются, и Ангелина думает, куда она упадёт: в реку или в небо. А она обязательно упадёт. Изосимова от своих решений не отказывается. Сын её никогда не простит, Ангелина знает. Она бы тоже не простила, наверное. Но она уповает на его милосердие. О сыне позаботится сестра, Изосимова уверена в том, что её близкие станут друг для друга опорой. Ей перед семьёй, в общем-то, стыдно, но внутри всё выстужено настолько, что ни одно чувство не может зацепиться надолго — сползает по заледеневшим стенкам души и камнем падает в бездонную пропасть.       Ангелина уже около недели приходит ночами на мост. Стоит до тех пор, пока пальто не начнёт давить на плечи тяжестью мокрой ткани, смотрит вниз, пытаясь найти в волнах своё отражение. Поджимает губы. Как там у Бродского было? Портила не дрожь, но задумчивость? Вот Ангелине она тоже всё портит. Как, оказывается, непросто умирать. Изосимова не представляет, как всё будет, не думает, откуда лучше прыгнуть. Она просто знает, что умрёт. И всё равно набирается решимости, напитывает себя запахом и шумом воды, чтобы Неве было легче принять её тело.       Сегодня Ангелина снова была на мосту. Возможно, она бы даже прыгнула — река в ней уже билась, уже толкала к краю. Но на другой стороне моста кто-то стоял. Почти столько же, сколько она сама. Кажется, женщина. Стоит неподвижно, окаменело, только волосы на ветру колышутся. Кажется, рыжие. И Ангелина уходит — ей не нужны свидетели.       

***

             Через несколько дней Изосимову начинает это раздражать. Она раз за разом встречается с неподвижной фигурой на другой стороне моста. Ангелина чувствует, будто в её жизнь грубо вмешались. Точнее, в её смерть. Ангелина не уходит из принципа — это её мост и её самоубийство. Неужели незнакомке стоять больше негде? Ещё и по ночам. А женщина по ту сторону стоит часами на месте и смотрит в воду. Изосимова чувствует с ней странное родство, а потому раздражается ещё больше — хватит с неё привязанностей.       Ангелина от незнакомки устаёт. Та появляется в голове сама по себе, действует на нервы. У Изосимовой нет сил на ещё одно препятствие, а женщина ощущается именно так. Они делят мост между собой уже неделю, и Ангелина готова скинуть незнакомку в воду, лишь бы та перестала вмешиваться. Лишь бы перестала приносить чужую жизнь в её смерть.       Очередной ночью Ангелина приходит снова. Она почти не спит, изматывает себя, чтобы успокоиться в холоде воды. И почти благодарно выдыхает, когда видит, что на той стороне моста пусто. Значит, пора. Значит, сегодня. Ангелина закуривает и впервые смотрит не на воду, а в небо — молится. За себя не просит, всё равно не поможет. Просит за сына, за мать, просит Бога не оставлять их, раз она сама бросает. Губы слегка шевелятся, передавая дождю молитвенный шёпот.       — Бог в самоубийстве так себе помощник, — слышится сбоку, и Изосимова вздрагивает. Переводит слегка расфокусированный взгляд направо и видит незнакомку с той стороны.       — Это моя сторона моста, — выдаёт первое, что приходит в голову. Ангелина недовольно хмурится. Ощущение такое, будто кто-то влез в её пространство и натоптал там.       — На ней не написано, — хмыкает незнакомка. Волосы у неё и правда рыжие. Крупные локоны из-за ветра падают на лицо, но женщина не пытается их смахнуть. Незнакомка красивая, слегка стервозная, с надменными карими глазами. Точнее, со следами былой надменности — сейчас в глазах только блеклый призрак чувств. — Расслабься, я не отговаривать пришла. Просто забавно, что мы обе выбрали этот мост.       Изосимова медленно выдыхает. Она не хочет говорить. Слова излишни, пусты, бесполезны. Ангелина хотела поговорить только с Богом.       — Мост красивый, — цедит Ангелина. — Зачем пришла?       — Да вот уже неделю работаем отражением друг друга. Решила познакомиться напоследок, — незнакомка усмехается. — Вера.       Ангелина издаёт сухой смешок. Вера? Смешно.       — Ангелина.       — Хорошо не Надежда или Любовь. Это был бы перебор.       Они стоят рядом, облокотившись на перила. Неуютно, неудобно, как в чужой одежде. Они друг друга теперь знают, а значит, стали видимыми. Ангелина не хотела быть видимой, ей не нравится знать, что она существует теперь не только для реки и пустоты.       — Ты как, уже твёрдо решила? — подаёт голос Вера, и Изосимова морщится.       — Моё решение твёрже, чем твоя беспардонность.       — Характер у тебя, судя по всему, скверный, — Вера внезапно улыбается. Едва заметно, но лицо становится светлее. — Всё равно ведь прыгнешь, раз твёрдо решила. А с чего вдруг, кстати? Вроде для суицида из-за несчастной любви старовата.       Ангелина в возмущении давится дымом новой сигареты. Какая наглость!       — Да и ты, знаешь ли, из подросткового возраста лет 30 назад вышла.       — И слава богу, — пожимает плечами Вера. — Я актриса. Меня выперли из театра, оставив с голой жопой. Ни семьи, ни детей. Ни смысла жизни, — голос женщины с каждым словом тускнеет, сливается с серостью дождя.       — О, ну да, все эти ваши истерические замашки, — Ангелина сочувствовать не собирается. Посочувствует ей — задумается о себе. Но искренность рождает искренность, и Изосимова против воли начинает говорить. — А мне надоело жить.       — Оригинально, — хмыкает Вера. — Ладно, настрой я всё равно сбила. С самоубийством ведь как с сексом — стоит сбить страсть и всё, ничего не получится. Извини, что ли.       — Проехали, — выдыхает Изосимова. — Всё равно не передумаю.       — Я тоже.       Вера поднимает руку и слабо машет на прощание, чтобы потом развернуться и медленно уйти, не оборачиваясь. Ангелина снова остаётся на мосту одна, но в голове теперь слишком много чужого. А умирать нужно только с собой. И Изосимова отходит от перил, кутаясь в дождь.

***

      — Почему именно с моста? — спрашивает Вера, забирая протянутую сигарету. Почти дружеский жест в их положении.       — Люблю классику, — хмыкает Изосимова. Они снова встретились. У них теперь одна сторона. — А ты?       — А я плавать не умею. С крыши — страшно, таблетками — ненадёжно, вены — больно.       — Гляди-ка, всё продумала.       — Не люблю бросаться в омут с головой, — Вера договаривает фразу и смеётся, осознавая её смысл. Ангелина тихо смеётся в ответ.       Они странные, одинокие, вписавшие себя в дождь и вычеркнувшие себя из жизни. Они словно сбежавшие от всего и всех в неизвестность, неучтëнные и потерянные. Им не найти ни самих себя, ни друг друга, хоть они и стоят напротив и смотрят в глаза. Вере нравятся глаза Ангелины — она в их погашенном свете видит уют. Ангелине нравятся губы Веры — она в их печальной улыбке видит спокойствие. Изосимовой даже немного жаль, что Вера умрёт. Эти губы достойны, чтобы их поцеловали хотя бы ещё один раз. А Вере жаль, что голоса Ангелины больше никто не услышит — в нём за грубостью прячется тепло. Но отговаривать они друг друга не станут. Если бы можно было отговорить — они бы больше никогда не встретились.       Они что-то вроде последних попутчиков. Поезд скоро остановится в конечном пункте, осталось только узнать, кто выходит раньше, чтобы успеть убрать вещи с прохода. В их случае — уйти с моста.       — Ты меня держишь, — тихо говорит Изосимова, переводя взгляд с реки на Веру. Та легонько кусает губу, не глядя на Ангелину.       — Просто люблю быть первой.       — На цуе-фа будем играть? — снисходительно усмехается Ангелина.       — Полно вам, Ангелина...       — Юрьевна.       — Ангелина Юрьевна. Что мы как дети малые, — Вера улыбается снова, но потом улыбка стекает каплями и падает на носки ботинок. — Спасибо тебе, что ли. Наверное, если я с кем-то и хотела говорить перед смертью, то с тобой.       — Ты меня знать не знала. И до сих пор не знаешь, — Ангелина замолкает. А потом набирает в грудь побольше воздуха и произносит самое искренне за последнее время, — тебе тоже спасибо. Заглядывай на огонёк в аду. А завтра не приходи. Это моё время.       Вера кивает. Дёргается было в сторону Ангелины, чтобы обнять, но останавливает себя. Не в её правах.       Они расходятся, зная, что ничего не изменить. Но только Вера раздумывает, стоит ли вызывать полицию завтра ночью на мост. А Ангелина доходит до церкви. И молится она теперь не только за сына.       

***

      Сегодня совсем холодно. Дождь распоясался — хлещет по щекам, затекает под веки, практически царапает губы. Ангелине свою пустоту носить уже совсем невозможно — каждый шаг даётся с трудом. Пустота больше, чем Изосимова, она вытекла из её тела и облепила поверх кожи, расползлась во всё стороны, вцепилась горбом в спину. Изосимова к мосту приходит ссутулившись и едва различия предметы. Оно и хорошо — в такую погоду утонуть больше шансов. И людей как раз нет совсем. Вообще ни одного. И Веры. Ангелина ей благодарна, потому что за несколько их встреч у Изосимовой внутри тоненько зазвенел один из осколков, на которые она разлетелась. И звенела надежда. Ангелине это ни к чему, ей нужно туда, вглубь, в темноту, в холод. В безнадёжность. В смерть.       — Прости меня, Боже, — шепчет Ангелина. Голос срывается. Но Изосимова никогда не плачет. И даже её смерть — не повод.       Ангелина зажмуривается и наклоняется, упираясь животом в перила. Нужно оттолкнуться. Осталась всего одна преграда.       — Стой!       Голос бьёт по барабанным перепонкам, и Ангелина судорожно хватает ртом воздух, словно выныривая из уже поглотившей её реки. Изосимова рассеянно и почти испуганно смотрит вниз, на несколько секунд теряясь в пространстве, времени и звуках. Мир обрушивается на неё, уже утонувшую в себе. И Ангелине почти физически больно. Сердце стучит в горле, Изосимову тошнит. Какого чёрта. Ангелина выпрямляется, и в тёмных глазах плещется первородная ярость.       — Что ты здесь делаешь? — орёт сквозь ночь, сквозь невидимую воду в горле Ангелина. — Что ты, блять, здесь делаешь?       К ней приближается Вера. Она выставила вперёд руки, будто подходила к разъярённой собаке. Губы сжаты в тонкую полоску, пальцы подрагивают, волосы вымокли и прилипли к лицу.       — Не хочу, чтобы ты уходила первой, — голос Веры съедает дождь, поэтому слова кажутся неразборчивыми, словно белый шум в телевизоре. Но Изосимова слышит.       — Ты не должна была приходить. Мы договорились! Мы договорились, твою мать! Мне плевать, чего ты хочешь. Слышишь? Мне плевать! И на тебя, и на то, чего ты хочешь. Плевать! Пошла вон, — Изосимова кричит до хрипоты. По венам шарашит страх, почти животный ужас. Ангелина боялась его ощущить.       Вера смотрит на неё, сжав зубы. Надменные карие глаза вспыхивают злобой и застарелой, гниющей болью.       — Не только тебе, — кричит в ответ Вера. — Что, не дали умереть бедной несчастной Ангелине? Нарушили планы? А я? Я опять должна ждать, я опять должна уступить кому-то. Я всем должна. Я даже спрыгнуть с блядского моста не могу тогда, когда мне хочется! Мне страшно. Мне так страшно, — ветер набрасывается на Веру и отвешивает ей пощёчины. Женщина дрожит и уворачивается от невидимых рук, крепко зажмуривая глаза.       — Ну так прыгай. Прыгай! — рычит Изосимова. — Давай, не уступай, прыгай.       Вера распахивает глаза и смотрит на Ангелину несколько секунд. Между их взглядами будто образуется коридор, в который не попадают ни дождь, ни ветер. И в этом коридоре они видят друг друга слишком явно, слишком выпукло. Вера видит горб пустоты за спиной Ангелины, Изосимова замечает тиски ужаса, стягивающие тело Веры. А ещё Изосимова видит, как безвольно опускаются руки женщины.       — Пошла ты, — шепчет Вера.       А потом она бросается к перилам и перевешивается через них.       Ангелина успевает в последнюю секунду. Она не знает, почему рванула вперед. Но знает, что Вера не может умереть. Не должна. Изосимова хватает женщину за куртку и тянет на себя. Ангелина поскальзывается в луже, подворачивает ногу. Боль кусает ступню, Изосимова летит на асфальт, утягивая за собой Веру. Они падают обе. Вода облепляет тела, заливается за шивороты, пачкает губы. Они тонут. Тонут в дожде, расплескавшейся боли, вытекшем гневе. Вера падает на Ангелину, ударяется рукой о металлическое ограждение и воет, выпуская наружу всё, что держала в себе.       — Зачем, зачем, — Вера кричит Ангелине в шею, сжимая её пальто побелевшими пальцами. Только бы не исчезла, только бы не отпустила. Женщину бьёт дрожь, голос взвинчивается до истерических нот.       А Ангелина ледяными ладонями обхватывает лицо Веры и целует эти красивые губы. Нервно, болезненно, почти дико. Сердце сходит с ума от страха. И от неверия, что до сих пор живо. Ангелина спасла себя. И Ангелина впервые позволяет себе плакать, целуя дрожащие губы. Вера не должна умереть. И Ангелина тоже.

«И смотрят в воду два идиота Думают, удача это или гнёт То, что рядом есть кто-то, Кто за ними нырнëт»