Письма к Вампиру

Любовь долго терпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а порадуется истине.

любовь всё покрывает, всему верит, всего надеется, всё переносит.

***

языки пламени говорить не умели, а Чонвону обратное казалось. колышутся в беспорядном танце—глядишь и наведается Он. приходил Он урывисто, от случая к случаю. все таки занятой Он донельзя, а кто Чонвон такой, чтобы планам его препятствовать? три еле слышных стука по тонкому стеклу—Чонвон тотчас в спешке приподнимается с обитого кожей кресла и с родным скрипом открывает окно настежь, за которым смиренно сидит и ждет Он. говоря по чести, спешить ему некуда, пускай вьюга бушует за кирпичными стенами, тяжелый ливень бьет по крышам—ему все сходно. не присуще ему человеческое желание тело свое в сохранности беречь, ведь не человек Он вовсе. хоть из плоти и крови, но неживой совсем,агатовой и студенистой. бледный как нежить, и зубы острее обычного. но так необыкновенно обожаем в глазах чонвоновых. день сменялся днем, неделя за неделей, а его все не видать. и пусть плямя свечи мучительно колебалось изредка, стуков за ним не слышалось. а Чонвон страшно ждал его. в голове лик его мглистый вырисовывал по памяти, хитрый, точно по-кошачьи, прищур и выточенный Богами профиль, изнеженный руками белоснежными. и каждый вечер неказистый без присутствия его, садился за письменный стол, выводил пером на бумаге дорогой то, чего сказать вслух стыдился.

«сегодня почему то немыслимые приступы одиночества. мне так к Вам хочется.

невероятно хочется.

пусть эта разлука, какой бы долгой она не была, превратится в самое приятное ожидание и в самую счастливую встречу.

я сломлен и жажду любви Вашей, но желание это никак не утолить.

я подожду Вас, только приходите насовсем.

я узник кареглазого дьявола, который взглядом одним связал все мои внутренности в узел.

не желание Вы,

а необходимость.»

бесконечная горесть и тоска в этой тусклой комнате, думалось Чонвону она совсем изныла без его запаха, без холодка, что в воздухе витает, покуда Он здесь, покрывает тонким слоем снега мягкого стены вымученные, выцеловывает взглядом своим томным каждый уголок, даже куда пламя свечей пробраться не смогло. без него солнце привычно не светит, еда не мила и сон беспокоен. день скучен, а вечер бессмысленный.

раз-два-три.

Чонвон с бешенным стуком в грудине подрывается с кресла, руками судорожно отодвигает шторы, чернильца падает—вот и письмо ни к чему. окно с родным скрипом открывается, а у Яна дыхание сбивается, а губы в улыбке расплываются. за окном Он, облаченный во тьму с букетом белоснежных лилий. ах, как бы не сорваться к нему в объятия, пылкие и одновременно теплые до жути. как бы не исцеловать лицо его до помутнения в глазах. как бы на плечи широкие не уложиться, щекой горячей прижимаясь. — Вы пришли... Чонвон отстраняется в сторону, чтобы Он смог сойти с окна и подступиться ближе к юноше. паркет старого домишко заскрипел под ступнями. теперь они стояли напротив друг друга, глаза его вытягивали душу, забирали в свою бездну. отчего-то стало жарче, чем прежде. — мог я не прийти, когда ты так тосковал? о, конечно Вы могли не приходить. но что стало бы со мной ? ответа не последовало, хотя, вопросов было страх сколько.

— ты ведь любишь цветы. это для тебя.

Он преподносит душистый букет жемчужных лилий, большой...нет, громадный. ко всему прочему, это не первый его букет, но, говоря по чести таких размеров Чонвон ранее не видел. бутонов в нем не счесть, сам он больше чонвоновой головы вдвое. высокорастущие цветы с длинными стеблями и нарядными бутонами. каждый цветок снабжён шестью раскидистыми остроугольными лепестками, собранными в виде колокольчика или затейливого рожка, изящно расположенного в верхушке стебля. аромат соцветий удивительно приятный, уникальный, слегка сладковатый, который ни с чем не перепутаешь. он завораживает, навеивает тёплые воспоминания и ассоциации, будоражит чувства. лишь однажды, в самом начале.. в одном из писем он мельком упомянул, что милы ему лилии. с тех пор Он одаривает роскошными цветами каждую встречу. с последнего напоминания о нем ничего не осталось, аккуратные розовые лепестки лилий совсем завяли. издыхали и они без присутствия его. Чонвон глазами-бусинками смотрит отнюдь не на помпезный до дикости букет, а в глаза цвета ночи. вкрадывается, не торопясь, пытается прочитать, что в них написано. во взгляде яновом же можно прочитать что угодно:любопытство, нежность, радость и.. любовь. — снова сорвали в чужом саду? — ян ищет, куда пристроить десятки ароматных соцветий. на письменном столе, в ожидании своего часа, стояла фарфоровая ваза с ручной росписью, подаренная вместе с первым букетом. — в этот раз купил в лавке. джей с места не двинулся, внимая взглядом широкие плечи и спину, по которой растекается полупрозрачная бланжевая сорочка. сквозь нее можно было увидеть очертания грациозных лопаток, даже позвонков. парень, уложив цветы в вазу, подлил воды из близ стоящего графина, медленно развернулся к жданному гостю. уголки розоватых губ приподнялись, а кошачьи глазки распылилсь в полумесяцах. — действительно? раньше Вы бесцеремонно срывали с чужих садов. — но ты ведь просил так больше не делать. Чонвон подошел ближе, руки укладывая за спиной. он наклонил голову и приподнял брови, все еще улыбаясь, точно по-кошачьи. — хотя я так же считаю, что посажены они были как раз для тебя. юноша молча обошел Джея, усаживаясь на взъерошенную кровать. в свою очередь Пак оглянул комнату, в которой давно не бывал. впрочем, ничего не изменилось: ажурные подсвечники поблескивали от пламени, привычно стояли с краю стола, светом озаряя небольшое помещение. на рабочем месте стопки книг и всяких бумаг. в центре красовалось чернильное пятно на белом листе, перо покоилось на полу. у стены большой шкаф, отнюдь не пыльный, с множеством различной литературы, которая ежемесячно пополняется и перечитывается, оттого и чистенько все. Джею Чонвон казался мышкой, хоть с виду на нее совсем не походил. устроился в своей маленькой норке, со всем необходимым, проживает свои безмятежные деньки. — такой бледный. на улицу хоть выходил? Он вдруг прерывает поток мыслей, наконец разворачиваясь к сзади сидящей мышке, что невинно сверлит взглядом черный силуэт.

— выходил. относил в редакцию роман.

Джей в ответ головой качает, с упреком. хотелось, чтобы Он ладонь свою мерзлую на макушку миндалевую устроить, нежно, еле ощутимо, пальцами перебирая непослушные локоны. но нельзя ведь. — вместе с тем, Вы тоже днями в своем кабинете сидите. Чонвон исподлобья смотрит напротив стоящего. тусклый свет свечей изящно расплывается по его лицу, очерчивая острые скулы и точеный нос, глубокие глаза, широкие брови, родимое пятнышко на шее, отдаленно напоминающую сердце. даже отсюда слышится его запах, родной и знакомый до ужаса. Пак садится рядом, матрас заметно проминается под его весом. — ты человек, тебе нужно почаще на прогулки ходить, а то глядишь, и от меня не отличишь. поерзав, можно локтем невзначай дотронуться до близ сидящего, ощутить холодок, пробегающий по всему телу от прикосновения. в глазах печаль читается —заблестели. — не боишься? Чонвон красноватые костяшки потирает, с желанием провести по прядям смоленым. — не боюсь. — чего же ты боишься? неужели меня?— льется ледяное с уст его белесых, что жизни не подают, как и всегда. сердце Чонвона страданием обливается от жгучего мороза тела безжизненного, которое, думалось ему, изнывает без тепла. — ни в коем разе, нет, не говорите дурости. как же Вас бояться, когда Вы со мной едва ли как с дитя обращаетесь? то не было пустым лепетом, Джей поистине избегал студить пылающую человеческую плоть своими касаниями порочными. Чонвон — чашечки цветов, что медленно и точно робко раскрываются, опасаясь ноги чужой, что может совершенно безнаказанно, к прискорбию для влюбленного мертвеца, растопать его. случись такое, Джей будет погребен под юдоль скорби, по праву осужден. не будет смысла в суде ожидать ему приговора своего, одного: «позволил произойти» достаточно, чтобы наконец лишить себя дыхания, самолично вонзив в и без того мертвую грудь кол осиновый. но пока ладонь его покоится на обледенелой щеке, сама того желая, он будет дышать, лишь бы только глаза чонвоновы слезами серебристыми не были залиты. — чуждо мне бояться Вас, как народ боится, — Ян пальцами восковыми проводит по яблокам щек, захватывая большим напряженные скулы на лице напротив — Вы превыше каждого моего несуразного знакомца. а Джей в глазах его утопает, что полыхают пламенем свечи. теплые и желанные, хоть и не сходно ему свое тело бренное согревать, ведь ощутимого толку это не возымеет, в чонвоновых глазах он бы сгорел, не раздумывая. будто силится урвать крупицу жестокой казни, что уготована самым презираемым грешникам, которые сгорят в адовом котле, доверху залитом бурлящей лавой. хотелось ему руку изнеженную накрыть своей, по-мертвецки белой и сухой, но быстро одернул ее как и всегда прежде ,не чета ему касаться плоти невинной, не то осквернит, и мурашки пробегутся табуном по позвонкам юноши, и Бог более не дарует ему милости своей, погружая в вечное бытие. Чонвон, заметив болезненный сердцу жест любимого, в ответ припал грудью своей к чужой, опаляя мочки ушей горячим дыханием. Пак головой ластится, как кот, осторожничает, лишь бы когти не выскользнули и не задели его. как низок он был, ведь въяве бесконечно жаждал чувствовать, как человек его дышит, как грудная клетка его падает и поднимается вновь. сам бы он не посмел во век коснуться кожи молочной, но стоило Чонвону сделать первый шажок, Джей растворится в нем безоговорочно. неведомо, отчего мертвые ладони оставляли россыпь ожогов на спине, вгоняли в жар, а щеки наливались яблочным соком. человеческие забавы вампиру не приносили удовольствия, но у Чонвона губы слаще зефира, и кожа теплее солнечных лучей—того глядишь и расплавится он, покрытый морозной коркой. — знаешь, Чонвон, в голове моей звери. они бы тебя съели, если бы я того позволил. а он лишь нежно улыбается, глаза прикрывая. ресницы тенями ложатся на лицо, звездами сверкают в пламени. его улыбкой можно было вскрыть вены на запястьях. а затем еле ощутимо лбом прижимается к чужому, холодному, незаметно согревая. темнота с его запахом, а тишина голосом его звучит. — но Вы ведь не позволите. горячее дыхание опаляет скулу неожиданно, Чонсон носом трется о щеку мягкую, чуть ли не с жадностью, но с душевностью чудовищной губами касается кожи раскаленной. еще бесконечность и губы их сплелись в созвездие. мертвец носом прижимается плотно к телу, в попытках надышаться его теплом. пальцами края сорочки сжимает—невнятный страх, что тот исчезнет, падет от мороза или страшной боли. но Джей пускай на скулы острый, но сердце чонвоново хранит в безопасности.

***

«суметь бы описать Вас хоть чем-то, божественным дыханием оживить в письме.

ведь Вы—уверенное завтра, безмятежность ночи и ласковость утра.

Вы—не надежда, но вера, и разумение тоже: с Вами нет никаких вопросов, ведь отвечаете Вы ответами. с Вами не задохнусь в мракобесие людском, если не дышу—остаюсь живым Вашей любовью.

отныне не засыпаю я с молитвами на устах, сердцем называю Вас нимфой, а разумом вижу человек Вы, просто сердце Ваше бьется в крайне редком, беспорядочном темпе, и кожа Ваша белее обычного.

говорить с Вами дозволено лишь на языке душ, что не поймут другие, не поймут и сочтут безумцем, но на что мне они—для меня только Вы и глаза Ваши туманные, в полной темноте, в ночи студеной, с закрытыми глазами вижу их. все бесконечные пути печали ведут к ним...

я не пишу сегодня ни о чем другом, ничего более важного у меня нет на душе.

я вдруг понял, что любовь не знает равновесия: она или губит, или спасает.

но с Вами я мир обрел, в самом разгаре войны.

Вы—моя самая естественная улыбка, самая искренняя тоска и дорогая мысль.

с Вами жизни одной мне мало, быть наречененным Вашим в каждой новой—мое сокровенное желание.»